Жанр: Любовные романы
Улица Райских Дев
...н, украдкой глядя на беременную Тахью. Ее располневшее тело вызвало
у него прилив сладкой муки желания. Зрелая женственность, подумал он, еще
больше вводит в соблазн, чем девическая прелесть. Он пылает и томится так
же, как десять лет назад, около худенькой смуглой юной девочки.
— Нет, молодой хозяин, — ответила Захарии Захра, наливая себе в
ковш воды и отпивая из него жадными глотками, — я не поеду в свою
деревню.
— Разве вы не скучаете по семье?
Захра подумала про Абду, воплотившегося для нее в Захарии, и мысленно
благословила его память.
— Моя семья здесь, — ответила она.
Из сада в кухню вошла Элис, одетая для выхода в город. Она подошла к своему
внуку Мухаммеду и протянула ему пасхальную открытку.
— От твоей мамы, дорогой! — сказала она, нежно вытирая своим
носовым платком измазанную шоколадом щечку.
Другие дети подбежали полюбоваться на красивую картинку из Америки. Элис улыбнулась и сказала внуку:
— Знаешь, когда я была маленькой девочкой, мы на этот праздник рано
утром бежали к пруду, чтобы посмотреть, как танцует на воде солнышко.
— Как это солнышко танцует, бабушка? — удивился Мухаммед.
— От радости, что Христос воскрес... Нефисса быстро перехватила
инициативу:
— Пойдем, я переодену тебе рубашечку, Мухаммед, ты ее тоже запачкал
шоколадом!
Элис посмотрела на Нефиссу и подумала:
Когда-то мы были подруги, теперь —
бабушки-соперницы
.
— Я выйду за покупками с Камилией, мама Амира, — сказала Элис.
— Подожди минутку, я хотела с тобой поговорить, дорогая.
Амира усадила Элис в сторонке.
— Ты что-то бледная.
— У меня неважно с желудком. Пройдет.
— Я дам тебе лекарство. Но слушай — я собралась наконец в Мекку. Хочешь поехать вместе со мной?
— Я?!
— Я давно собиралась, а сейчас мне посоветовала Кетта. Поезжай со мной!
Я бы очень этого хотела. Я помолюсь у Каабы. В Аравии человек может обдумать
и понять свою жизнь, это священное место. Подумай и реши, а я сегодня буду
говорить с Ибрахимом.
Аудитория Каирского союза женщин была переполнена; тысяча женщин собралась
послушать президента Ливии Муаммара аль-Каддафи, который должен был
прочитать лекцию о будущем арабских женщин.
Камилия прошла через толпу без особого труда — ей уступали дорогу. На
высоких каблуках, высокая и статная, на спине — облако черных волос,
прихваченных одной заколкой, она привлекала завистливые взгляды женщин и
похотливые — мужчин. Эти чувства усугублялись тем, что репутация ее за годы
выступлений на сцене оставалась безупречной — не только ни одного скандала,
но даже ни одного романа не связывалось с ее именем.
Камилия села в первом ряду между председателем
Красного Креста
и женой
министра здравоохранения. Теперь, когда президентом был Саадат, Египет снова
стал центром искусств арабского мира. Камилия была широко известна, и многие
считали, что ее семья гордится ею. Но Камилия знала, что ни один из ее
родственников не видел фильмов с ее участием и не бывал на ее концертах. И
Амира по-прежнему не хотела встретиться с Дахибой-Фатимой. И Дахиба тоже не
желала сделать первый шаг.
Дахибы не было в Каире — она уехала в Ливан, где надеялась издать книгу
своих стихов. За последние годы позиции феминизма в арабских странах
усилились, и Дахиба считала, что женщины Египта в последней четверти
двадцатого века должны добиться равных прав с мужчинами. Камилия думала так
же.
К изумлению всех присутствующих, Каддафи не начал свою лекцию обращением к
аудитории, а повернулся к ней спиной и большими буквами написал мелом на
доске:
Девственность. Менструация. Деторождение
. После этого он заявил,
что установить равенство женщин и мужчин невозможно, так как это нарушило бы
законы анатомии и физиологии, — женщины, подобно коровам, должны
вынашивать и выкармливать детей, трудиться рядом с мужчинами им не подобает.
Аудитория разразилась возмущенными криками, но оратор продолжал, как ни в
чем не бывало, развивать тему в том же ключе: женщины от природы слабее
мужчин и не могут выносить жару, духоту и физические перегрузки на фабриках
и заводах. Встал известный журналист и, покрыв громким голосом неистовый
шум, задал президенту вопрос:
— Господин президент, у вас когда-нибудь выходил наружу почечный
камень? Говорят, что это очень болезненно (очевидно, журналист слыхал про
почечную болезнь президента и неспроста задал ему этот вопрос). Так вот,
представьте себе, что наружу выходит не камушек, а небольшая дыня, —
как бы вы себя чувствовали?! Вытерпели бы вы такое? А женщины терпят. Кто же
сильнее — мужчина или женщина?
Камилии показалось, что сейчас обвалится крыша — так неистово захлопали
женщины. Она посмотрела на часы и увидела, что ей надо торопиться на встречу
с Элис.
Элис сидела в такси напротив женского клуба и размышляла. Предложение Амиры
взбудоражило ее и пришлось ей по душе: действительно, может быть, в
Саудовской Аравии она, оторвавшись от привычной обстановки, осмыслит свою
жизнь. Со времени отъезда Ясмины из Египта, депрессия Элис усилилась. Если
раньше она ощущалась как холодная подводная река, разрушающая твердыню души,
то теперь бурное течение как будто пульсировало под самой кожей, а иногда
как водопад шумело в ушах. Доктор сказал ей, что это гипертония, и дал
таблетки, которые она выбросила. Она лучше врача знала, что это такое — это
была меланхолия, — старомодное слово, которым обозначили в
свидетельстве о смерти причину гибели леди Франсис, матери Элис. А причина
меланхолии Элис — борьба Запада и Востока в ее сознании.
Может быть, путешествие с Амирой поможет ей отвлечься и действительно даст
возможность осмыслить свою жизнь.
Подъехал длинный черный лимузин, и тотчас собрались зеваки. Это был лимузин
Дахибы, богини египтян, — через три года после смерти президента Насера
борьба за ограничение роскоши сошла на нет, потому что Саадат выставил из
Египта русских с их призывами к социальной уравниловке. Богачи снова
блистали драгоценностями и ездили на лимузинах, припрятанных во времена
Насера. Дахиба была ярчайшей кинозвездой, богиней Египта — а египтяне
желали, чтобы их богини жили роскошно, и любовались на ее великолепный
лимузин. Но из сверкающего лимузина вышла не богиня Дахиба, а маленькая
богинечка с двумя косичками и щербиной на месте передних зубов. С криками
Тетя Элис!
она кинулась в объятия Элис, которая крепко обняла ребенка,
вдыхая запах свежевымытых детских волос.
— Ты едешь за покупками, дорогая? — спросила Элис с улыбкой.
— Да! Да! Мама обещала купить мне новое платье! — Маленькая Зейнаб
называла
мамой
Камилию, но матерью этой девочки с железной скобой на ноге
была Ясмина, а Элис приходилась ей не двоюродной, а родной бабушкой.
— Благослови вас Бог, прекрасная леди, — сказал Хаким Рауф, выходя
из машины. Он изрядно пополнел, но превосходно выглядел в элегантном
итальянском костюме, благоухая дорогим одеколоном и кубинской сигарой и,
несмотря на ранний час, виски. Толстощекое лицо сияло искренней улыбкой.
Элис приветливо улыбнулась в ответ:
— У вас все благополучно, мистер Рауф?
— Как видите, я процветаю, моя прекрасная леди! Но, — он развел
руки, — я совершенно подавлен. Правительство запрещает мне снимать то,
что я хочу. Я не могу снять настоящий фильм! Думаю, не поехать ли мне вслед
за женой в Ливан, там, может быть, это удастся...
Рауф хотел снять фильм о женщине, которая убивает мужа и любовника.
В
Египте суд может оправдать мужа, который убивает жену, но, — заявил
Рауфу цензор, — мужчина убивает в защиту своей чести, а у женщины чести
нет
.
— А тетя Дахиба приехала из Бейрута! — весело кричала Зейнаб,
дергая Элис за руку.
Элис посмотрела на девчушку, и сердце ее сжалось. Такая красивая, живой
портрет шестилетней Ясмины, те же голубые глаза, но личико смуглое, как у
отца. И эта высохшая нога, которую она волочит, пока еще не осознавая в
детской беспечности своего убожества.
Двери женского клуба открылись, Камилия направилась к машине, улыбкой
приветствовала Рауфа и обняла Элис.
— Хелло, тетя! Слышите, что там делается? Женщины готовы живьем
изжарить президента Каддафи!
Камилия подняла на руки Зейнаб, поцеловала ее в щечку и нежно проворковала:
— Ну, как ты, моя птичка?
— Да ты же меня видела час назад! — удивилась девочка. —
Мама, тетя Элис хочет мне купить шоколадное яйцо. Ты разрешишь?
Когда Камилия шесть лет назад вернулась из Порт-Саида и узнала о том, что
случилось с Ясминой, Амира велела ей удочерить девочку. Ребенка назвали в
честь святой Зейнаб, покровительницы калек. Девочку выдали за сиротку, отец
которой погиб во время Шестидневной войны.
Став приемной матерью племянницы, Камилия тщательно охраняла свою репутацию,
не встречалась с мужчинами, не выступала во второразрядных клубах.
Хаким Рауф стал ее менеджером и вел все ее дела. Камилия и Элис хранили
тайну рождения Зейнаб, и Ясмина не знала, что у нее есть дочь. Элис хотела,
чтобы Ясмина вступила в новую жизнь ничем не связанной и свободной от
угрызений совести.
В машине Элис поделилась своей новостью:
— Знаете, Амира хочет, чтобы я поехала с ней в Саудовскую Аравию.
— Неужели она и вправду поедет? — воскликнула Камилия. — Всю
жизнь я слышу, что она туда собирается. Но, тетя Элис, для вас это будет
просто замечательно!
— Боже мой! — вскрикнула вдруг Элис. — Мне нехорошо.
— Скорее в больницу! — приказал шоферу Рауф.
— Нет! Не надо в больницу. В конце этой улицы — приемная
Ибрахима, — прошептала Элис, кусая губы.
Амира подождала, пока Ибрахим кончил прием, и сказала:
— Я еду в Мекку, сын мой, и уже начинаю собираться. Ибрахим снял халат,
аккуратно сложил его и с улыбкой обратился к матери:
— Я рад, что вы наконец решились. Но надеюсь, вы поедете не одна?
— Я просила Элис поехать со мной.
— И она согласилась?
— Сказала, что подумает, но мне кажется, что она согласится. Она
несчастлива после отъезда Ясмины. Посещение святых мест возродит ее душу. А
может быть, — добавила Амира, — и ты поедешь с нами?
Ибрахим молчал. Он думал, что после изгнания Ясмины Элис и он живут в одном
доме, повседневными делами заглушая гнев и тоску, царящие в их душах. Элис
пестовала свой английский садик, встречалась с несколькими друзьями-
англичанами, американцами и канадцами. Ибрахим вставал до восхода солнца для
утренней молитвы, завтракал, уходил в больницу, возвращался к обеду, уходил
на прием частных пациентов, возвращался домой и до поздней ночи читал книги,
отвечал на письма, слушал радио. И Элис, и Ибрахим подавляли этой рутиной
воспоминания о том, что случилось в июне, о том ужасном дне, когда они
лишились дочери.
Иногда Ибрахим вспоминал своего бывшего друга Хассана аль-Сабира. Полиция не
нашла его убийцы; сообщение в газетах было лаконичным: сочли неудобным
публиковать некоторые подробности — у трупа были отрезаны гениталии.
— Я не поеду с вами, мама, — ответил он Амире, — а Элис,
конечно, разрешу вас сопровождать.
— Тебе хорошо было бы совершить паломничество, сын. Бог исцелит тебя.
— Нет, мама.
Он подумал о просторах Аравийской пустыни, о бескрайнем небе над ней, —
да человек там ближе к Богу и может размышлять о вечности. Но разве может
приблизиться к Богу он, проклявший Его? Паломничество для него будет таким
же бесплодным, как пятикратные молитвы, которые он совершает по обычаю и в
угоду Амире.
Медсестра Худа разложила на место инструменты и шприцы и собралась уходить.
Хорошенькая и ловкая двадцатилетняя девушка вечером торопилась домой, чтобы
сварить обед и накормить отца и пятерых младших братьев. Она со смехом
рассказывала Ибрахиму:
— Когда я родилась, отец был очень рассержен и пригрозил матери
разводом, если она не родит на следующий раз сына, — так она со страху
нарожала пятерых мальчишек подряд и ни одной девочки, кроме меня.
Ибрахим спросил, кто ее отец.
— Торгует пирожками на площади, — ответила Худа. Ибрахим смутно
позавидовал уличному торговцу.
В открытое окно слышался голос диктора — в кофейне напротив было включено
радио. Последние русские военные советники выехали из Египта... падение цен
на египетский хлопок на мировом рынке. Да, настают плохие времена, вот и
лучший современный египетский писатель Нагиб Махфуз все пишет об отчаянии и
смерти. Ибрахим все чаще вспоминал счастливые беспечные времена своей
молодости, когда он в свите короля Фарука кочевал из казино в казино.
— Как же ты хочешь поехать, мать, — спросил он Амиру, —
самолетом или пароходом?
Из соседней комнаты вышла Худа, подкрасившая губы и натянувшая облегающий
свитер. Хотя на ее попечении была большая семья, девушка вела себя свободно
и раскованно и даже позволяла себе немножко флиртовать с Ибрахимом.
В эту минуту открылась входная дверь и вошел Рауф, поддерживая бледную Элис.
— Что случилось? — забеспокоился Ибрахим.
— Ничего, ничего, мне просто надо скорее в дамскую комнату...
Худа приобняла Элис и увела ее. Ибрахим повернулся к Камилии:
— Ее лихорадило?
— Нет. Ночью у нее был понос.
— Мистер Рашид! — позвала Худа. — У вашей жены рвота.
Через пять минут появился Ибрахим:
— Она очень ослабла, отдыхает в соседней комнате. Сейчас я сделаю
анализ.
Он вошел в маленькую лабораторию. Встревоженная Амира немного погодя
заглянула в дверь; склонившийся над микроскопом Ибрахим напомнил ей Кетту,
изучающую астрологические таблицы.
— Что с ней, сын?
Ибрахим ответил не сразу:
— Будем надеяться, что пищевое отравление. — Но тут он заметил
маленькие, чрезвычайно быстро движущиеся запятые. — О Боже... Вибрионы
холеры.
ГЛАВА 2
Что же мне делать? Через три месяца я могла бы получить степень
, —
думала Джесмайн.
— Вы знали Хуссейна Сукри? — спросила ее однокурсница, студентка
из Сирии. — Он надеялся через три месяца получить диплом инженера-
химика и помогать своей семье, а теперь его выслали в Амман, с незаконченным
образованием он не найдет работы.
Соединенные Штаты порвали дипломатические отношения с рядом арабских
государств и студентов этих стран высылали на родину. Джесмайн еще не
получила предупреждения, но это было вопросом нескольких дней или недель.
Настроение полной безнадежности охватило ее, как и всех студентов-мусульман,
которые должны были расплачиваться за бесконечные конфликты между Израилем и
мусульманским миром.
Собрав сумочку и захватив ключи от машины, Джесмайн вошла в лифт. Торопливо
выйдя на первом этаже, она столкнулась с молодым человеком — он уронил свои
книги, она — сумочку.
— Извините, — огорченно сказала Джесмайн, помогая ему собрать
книги; он поднял ее сумочку и спросил:
— Ведь мы с вами живем на одном этаже, почти напротив друг друга. Вы —
Джесмайн?
— Да, я Джесмайн Рашид, — сказала она, узнав ярко-рыжего молодого
человека, который жил с ней на одном этаже студенческого общежития.
— Удачная встреча, — улыбнулся он. — Не подвезете ли вы меня
в кампус? У меня нет машины, а такой мерзкий дождь редко бывает весной в
Калифорнии.
Джесмайн колебалась. Грег Ван Клерк был ее соседом в общежитии и обменивался
с нею приветствиями уже целый год, но Джесмайн еще сохранила восточную
привычку общаться только с родственниками-мужчинами. Подавив замешательство,
она приветливо ответила:
— Пожалуйста.
— Великолепная машина, — заметил Грег Ван Керк, садясь в ее
шевроле
. Джесмайн вспомнила, что он был из бедных студентов и подрабатывал
здесь и там, чтобы платить за учебу. Джесмайн была обеспечена наследством
английского дедушки и не испытывала материальных затруднений.
— Бисмилла! — вырвалось у Джесмайн, вынужденной остановить машину
на красный свет, — времени до назначенной встречи оставалось в обрез.
— Извините? — удивился Грег Ван Керк.
— Это по-арабски.
— Ах да, мне говорили, что вы из Египта. Но внешность у вас не
восточная.
Проведя год в Англии, Джесмайн по приглашению Марьям Мисрахи приехала в
Калифорнию и сразу столкнулась с антиарабскими настроениями в США:
антиегипетские лозунги на стенах, споры молодых Мисрахи. Джесмайн
подружилась с Рашелью, но ее брат был ярый сионист, и ему неприятно было
присутствие в доме египтянки.
— Наш дедушка считал себя египтянином, Харун, — раздраженно
говорила Рашель.
— Я не Харун, я Аарон, — возражал он, — и мы не египтяне, а
евреи.
При первой возможности Джесмайн сняла себе отдельную квартиру.
— Я думаю, вам трудно было привыкнуть здесь, — услышала она голос
Грега Ван Керка, — очень уж не похоже на Египет.
— Да, пожалуй, — ответила она. Приятный голос Грега действовал на
нее успокоительно, а его добродушно-веселый тон напоминал ей о том,
насколько американский юноша наедине с девушкой может быть далек от мыслей о
сексе.
А в Египте, — говорила ей бабушка, — если мужчина и женщина
остаются наедине, является третий—дьявол
. В этой машине не было дьявола, он
остался в Египте с отцовским проклятием.
Не вспоминать, не вспоминать, — твердила себе Джесмайн. — Не
думать о прошлом
.
— Да, — отозвалась она Грегу. — Египет совсем не похож на
Америку.
Он внимательно посмотрел на нее, любуясь ее ярко-голубыми глазами и медовыми
волосами.
— Мне нравится ваш акцент, — сказал он, — в нем есть что-то
английское.
— Я жила в Англии, — сказала Джесмайн, — и моя мать —
англичанка.
— А что такое вы сказали по-арабски?
— Бисмилла — во имя Бога. Коран учит нас как можно чаще произносить имя
Бога, чтобы Он всегда был в наших мыслях. К тому же имя Бога отгоняет злых
духов.
— Вы верите в злых духов? — изумленно спросил он. Джесмайн
покраснела:
— Многие египтяне верят. Грег улыбнулся:
— Значит, вы будете врачом?
— Да. Мой отец лечит бедных, которые боятся идти в больницы. Я тоже
буду лечить тех, кто имел дело только со знахарями и колдунами, — они
должны понять, что медицина помогает людям.
— Вы вернетесь в Египет и будете помощницей отца?
— Нет, буду работать где-нибудь еще. — Она застенчиво улыбнулась и
сказала: — Я слишком много говорю?
— Вовсе нет! Мне очень интересно с вами разговаривать.
— У нас в Египте не принято, чтобы женщина разговаривала с мужчиной —
не родственником. Она может погубить этим свою репутацию.
Она посмотрела через стекло на серые волны океана, вдоль которого вилось
шоссе. Грег смотрел на нее с интересом, и она продолжала:
— В Америке женщина может жить самостоятельно, она не обязана выходить
замуж. В Египте быть незамужней — несчастье или позор. В Калифорнии я
встречала молодых девушек, которые добивались взаимности мужчины, если он им
понравился. В Египте только мужчина выбирает женщину, Египет — царство
мужчин.
Грег поглядел на нее сочувственно и спросил:
— И все-таки вы скучаете по своей стране?
Как это объяснить?
— подумала Джесмайн.
Тоска по Египту была как непрестанный голод, духовный и физический. Тоска по
своей культуре, когда день разбит на пять частей призывами к молитве
муэдзинов, тоска по яркому, солнечному Каиру и оживленным людям, которые так
непринужденно заливаются смехом или громко бранятся на улицах, собираются
веселыми толпами на празднествах. Тоска по большому дому, где росли
поколения Рашидов, а сейчас хлопочут и смеются тетки, племянники, двоюродные
братья и сестры — такие родные по духу и образу жизни. А здесь она —
обособленная единица, частица, отрезанная от тела и духа семьи, почти что
призрак, почти что мертвец — согласно проклятию отца.
— Вы здесь одна? — спросил Грег. — Вся ваша семья в Египте?
Как объяснить ему, что она навсегда отторгнута от семьи, что мысль о
возвращении в Египет для нее страшна, как мысль о смерти... Да, ее семья в
Египте, но она исторгнута из семьи. Сын ее принадлежит Омару и Нефиссе — ему
уже десять, а она ни разу не получила от него письма со словами:
Дорогая
мама
... Элис сообщает ей о Мухаммеде, но фактически она потеряла сына. А
как мучительна мысль о мертворожденном ребенке — прошло шесть лет, а эта
боль не утихла.
— Да, моя семья в Египте, — ответила она Грегу.
Он снова с любопытством посмотрел на нее. Он давно заметил эту девушку,
занимавшую лучшие комнаты на этаже и жившую без подруги. Она не ходила на
вечеринки, и Грег сначала приписал ее стремление отделиться от других
снобистским замашкам, потом, пару раз случайно поговорив с ней, решил, что
она робкая. Теперь он считал ее не робкой, а скромной, находил в ее манере
одеваться, прическе, жестах что-то монашеское — она напоминала ему сестер-
учительниц в католической школе, где он учился мальчиком.
Но что-то было в ней совсем особенное, таинственное — не экзотический налет
Египта, не английский акцент, а глубокая постоянная печаль. И беспечный Грег
вдруг почему-то захотел сблизиться с ней, помочь ей.
— Встретимся как-нибудь вечером? — весело спросил он. — Кино,
пиццерия?
Она посмотрела на него изумленно:
— Спасибо, но у меня нет времени. Я занимаюсь, чтобы поступить на
медицинский факультет.
— Понимаю, — согласился Грег. — А скажите, — спросил он,
неожиданно почувствовав беспокойство за судьбу этой почти незнакомой ему
девушки, — вам ведь могут прислать извещение о том, что вы должны
возвратиться в Египет? Многие студенты-арабы вынуждены были уехать.
— Не знаю, — сразу потускнев, ответила Джесмайн. — Я надеюсь,
что за меня будет ходатайствовать декан медицинского факультета. Меня ведь
уже приняли на подготовительные курсы. Может быть, тогда меня не вышлют из
Америки, иншалла.
— Иншалла, — отозвался Грег.
Джесмайн шла по коридорам, где сновали студенты в белых халатах со
стетоскопами в нагрудных карманах, а на дверях висели таблички с надписями
Паразитология
,
Тропическая медицина
,
Здравоохранение
,
Инфекционные
болезни
. Этот оживленный мирок казался Джесмайн настолько привлекательным и
полным глубокого смысла, что она готова была приложить любые усилия, чтобы
избежать грозящего ей изгнания.
В конце коридора на двери с табличкой
Доктор Деклин Коннор
в объявлении,
написанном от руки, она мимоходом заметила слово
арабский
. Она подошла
ближе и прочитала:
Требуется помощник для работы по изданию Справочника
здоровья для третьего мира
. Желательно знание арабского языка. Работа по
вечерам и выходным дням
.
Объявление было подписано доктором Деклином Коннором, руководителем отдела
тропической медицины.
Джесмайн вошла в маленькую комнату, заставленную ящичками картотеки, с
грудами книг на столах и стульях; там стояла и пишущая машинка. В комнате
находился только один человек — очевидно, доктор Коннор, — он говорил
по телефону. Извинившись, он прервал разговор и, держа в руке трубку,
нетерпеливо обратился к Джесмайн:
— А, вот и вы. Работа будет спешная, меня очень торопят с переизданием
книги.
Джесмайн удивило то, что он обратился к ней, как будто ожидал ее. Она нашла
его очень интересным и узнала по произношению англичанина.
— Посмотрите пока вот это, — зажав трубку между ухом и плечом, он
протянул ей превосходно изданный справочник со множеством иллюстраций и
диаграмм. Язык книги был ясным и простым, на полях — замечания и вопросы,
написанные чернилами. Например, на странице с изображением больного корью на
полях было написано слово <
...Закладка в соц.сетях
