Жанр: Любовные романы
Мозаика судеб
...ужчины, который
был недостаточно верен и честен с женщинами, он почему-то привлекал к себе
слишком большое внимание со стороны слабого пола.
Официантка принесла горячие оладьи, кофе, сок. Когда они немного утолили голод, Габриэла призналась:
— Знаете, еще даже не зная вас, я уже была настроена против.
— Из-за Дины?
— В общем-то нет, хотя и из-за Дины тоже.
— Я испытывала подобные чувства. — Адриена поставила чашку. —
Я долго считала, что вы, у которой было все — муж, семья, ребенок, —
разрушили все это. Более того, у вас был муж и ребенок, о которых я могла
только мечтать, которых у меня никогда не было и никогда, вероятно, не
будет. Знаете, когда женщине между тридцатью и сорока, особенно такой, как
я, незамужней, — она становится очень жестокой. — Она сцепила
пальцы и, словно подтверждая свою мысль, кивнула. — Очень жестокой.
Габриэла грустно улыбнулась:
— Будем надеяться, что нам повезет на пятом десятке, даже если в этом
возрасте кое-что становится и поважнее личной судьбы.
— Например?
— Когда мне было двадцать, я от стеснения просто с ума сходила во время
месячных, пытаясь спрятать тампаксы. Просто безумие какое-то нападало, а
теперь, в сорок, мне плевать — да пусть смотрят!
Адриена засмеялась.
— А как насчет мужчин? — спросила Габриэла.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, теперь, когда мы повзрослели, мы, надеюсь, научились в них
разбираться. Так к какому же типу относился Пит?
Адриена нахмурилась:
— Я понимаю, вы смеетесь надо мной, но лучше не надо этого делать. Ко
мне не стоит обращаться за консультацией по этому вопросу.
— Ко мне тоже, — рассеянно ответила Габриэла.
— Это не так. Вы встретились, когда оба были очень молоды.
— Я до сих пор убегаю от милых, честных, верных мужчин, потому что не
могу забыть красивого и сексуально привлекательного Пита, который прекрасно
обходился без перечисленных достоинств.
— Может быть, потому что не существует такого идеала — красивый, милый,
верный, сексуальный?
Теперь Габриэла нахмурилась:
— Я в этом не уверена, хотя, может быть, и заблуждаюсь.
Опять наступила тишина. Габриэла думала о Нике, о Пите, об отношениях
Адриены и Пита.
— Вы собирались пожениться? — спросила она.
— Вначале я верила, что он на это решится, потому что устанет от
случайных связей и ему надоест врать мне. — Она взглянула на
Габриэлу. — Иногда нам было очень хорошо; так мирно и спокойно
становилось на душе, что я надеялась, что Пит не захочет потерять
меня. — Адриена откинулась на спинку стула, чуть расслабилась. —
Но вскоре я поняла, что мужчины женятся не ради покоя и мира в душе — их,
собственно, это не очень-то волнует. Они женятся скорее по необходимости — в
юности сгорая от страсти, припертые к стене обстоятельствами; постарше —
ради денег...
— Обо всех мужчинах я судить не берусь, у меня был только один муж, но,
что касается Пита, он был совершенно непредсказуем.
— Что и делало его таким обаятельным, — добавила Адриена. —
Правда, лишь до той поры, пока не возникнет угроза для счастья в совместной
жизни. Но в профессиональном смысле он был совершенно другим. Как будто в
нем уживались два разных человека.
— Вы долго с ним работали?
— Нет. Мы стали вести совместные дела сразу после вашего развода. Я
поздно получила юридическое образование, просто в один прекрасный день
решила стать адвокатом.
— А чем вы занимались до этого?
— Работала консультантом — этакая толстая, несчастная консультантша,
которая помогает другим найти свое счастье. — Она улыбнулась. —
Потом пришла пора и я решила изменить свою жизнь — занялась бегом, сбросила
пятьдесят шесть фунтов, однажды приняла участие в Большом яблочном марафоне
и даже с первой попытки сдала экзамены и вступила в члены коллегии
адвокатов. Один из моих профессоров предложил мне поискать работу в конторе
окружного прокурора в Минеоле. — Она как-то сникла. — Там я и
познакомилась с Питом. — Адриена слегка покраснела. — И влюбилась
в него с первого взгляда.
Габриэла кивнула — образ Пита, энергичного, обаятельного, приветливого,
встал перед глазами.
— Вы были замужем?
— Нет.
— И детей нет?
— Нет. Я предпринимала столько попыток, но безуспешно.
— Когда-нибудь вам повезет, вы такая упорная, — сказала Габриэла.
— Надеюсь, — тихо, с горечью произнесла Адриена, — но вы-то
испытали то, что не каждой из женщин дается.
— У меня было много хорошего в жизни, но я испытала и много боли. И то,
и другое я храню в памяти.
— А на мою долю достались старые сезонки на метро и кипа
неиспользованных судебных повесток.
— Послушайте, — сказала Габриэла мягко и коснулась руки
Адриены, — вы знаете то, чего не знаю я. Два последних года вы были с
моей девочкой. Вы в курсе того, что случилось с нею за эти два года...
— По правде говоря, мне приятно сознавать, что мы с Диной стали
друзьями, — согласилась Адриена, подняв глаза. — В последнее время
я вспоминаю Пита с радостью. Странно, — продолжила она, — но при
всей непредсказуемости своего поведения Пит был очень душевным и
щедрым. — Адриена слегка покраснела и, возможно, не осознавая, что
своими словами ранит Габриэлу, добавила: — Как любовник он был просто
превосходен.
Хотя Габриэле поведение Пита в постели было знакомо от начала и до конца,
известны были и приемы, которыми он пользовался, чтобы завлечь женщину туда,
воспоминания, нахлынувшие на нее, заставили сердце гулко забиться в груди.
Превосходен!
Пит все делал превосходно — играл в теннис, занимался
любовью, выступал в суде. Какую же пошлость сказала Адриена, неужели она не
могла найти других слов, ведь речь идет об умершем человеке и бывшем муже
Габриэлы. Как она могла допустить такую бестактность! Пит давно стал ей
чужим человеком, но смерть переворачивает психологию людей, и Габриэле вдруг
неожиданно захотелось бороться за свое законное место, которое она занимала
когда-то в его жизни.
Адриена, занятая своими мыслями, не обратила внимания на смятение Габриэлы.
— Конечно, я была очень наивна, когда верила, что он по-настоящему
любит меня и в конце концов сделает предложение, но так было. — Она
положила руки на стол. — Я цеплялась за эту ложную надежду, вместо того
чтобы попытаться найти кого-нибудь другого. Теперь-то я понимаю, что он вел
себя недостойно, но я любила его и обманывала себя в тщетной надежде, что он
скоро поймет, что без меня ему плохо, и что он хочет того же, что и я.
— А чего вы хотели? — мягко спросила Габриэла, тронутая наивностью
этой женщины и тем горем, которое они могли разделить вместе. — Вы
надеялись создать дом, семью, иметь все, что не получилось у меня. Неужели
вы думали, что с Питом это получится?
— Надеялась, — тихо сказала Адриена, потом спросила: — Вы уже
догадываетесь, почему Дина оставила вас?
— Нет, даже ума не приложу, — сказала Габриэла и с некоторым
подозрением взглянула на соседку, но решила продолжить разговор на эту тему:
— Вы считаете, что мы можем помириться? Я никогда не верила до конца, что
она окончательно порвала со мной. Мы были так близки.
— Может быть, даже слишком близки.
— Я не понимаю, как это мать может быть слишком близкой своему
собственному ребенку.
— Я говорю о том, что часто близость ребенка к матери может принести
вред.
Габриэла даже опешила:
— Если вы думаете, что я мешала ей познать взрослую жизнь, то это не
так.
— Дети видят мир в ином свете, чем взрослые, — мягко сказала
Адриена. — Особенно когда это мать и дочь. Дина говорила, что
чувствовала вашу твердую руку всегда и во всем.
— Но это неправда! — возразила Габриэла. — Я давала ей полную
свободу, уважала ее мнение, поощряла ее самостоятельность.
Адриена отрицательно покачала головой.
— Я не об этом. Не о ваших поощрениях и запретах, а о том, что она не
могла найти свое место в жизни. — Она помолчала немного, прищурила
глаза. — Давайте взглянем в лицо фактам — вы не очень-то похожи на
образцовую мать.
Габриэла кивнула, зная, что Адриена внимательно наблюдает за ней.
— Это Дина сказала вам? — спросила она и попыталась улыбнуться, но
губы не слушались ее.
— Да.
Габриэла настороженно взглянула на собеседницу.
— Что мне оставалось делать? Как я могла узнать, что у нас что-то
складывается не так, если она никогда не говорила мне об этом.
— Вы не понимаете, — успокоила ее Адриена, — это не вопрос
вины, правильности или ошибочности поступков. Всегда что-нибудь случается
между матерями и дочерьми. Когда я работала консультантом, то почти каждый
день сталкивалась с похожими конфликтами и поняла, что в подобном
противостоянии не бывает ни начала, ни конца.
— Значит, я ничего не могу поделать и мне остается только ждать?
— Послушайте, Габриэла. — Теперь Адриена накрыла ее руку
своей. — Я навидалась много чего похуже — детей, которые сбегают из
дома и потом за дозу наркотиков продают себя на улицах; совсем молоденьких
мальчишек и девчонок, которые кончали с собой или, наоборот, убивали других
или умирали от подхваченного где-то СПИДа. Я встречала беременных девчонок,
желающих продать своего ребенка за кусок хлеба. По крайней мере, ваша дочь
убежала к отцу, я думаю, тут есть над чем задуматься такой счастливой
женщине, как вы.
Это уже было что-то совсем новенькое, Габриэла никогда не считала себя особо
счастливой.
— Я-то как раз думала, что не плохо бы переиначить мою жизнь, —
сказала она с легкой иронией. — Я полагаю, что существуют люди, которые
могут пройти по жизни без скандалов, разрывов, без бурных объяснений и слез.
— Да, это верно, только они не всегда такие интересные личности, как вы
или ваша дочь, — рассуждала Адриена. — Дина весьма неординарная
натура, может, поэтому она и оказалась особенно подверженной влиянию,
которое оказывал на нее отец, тоже яркая индивидуальность — этакий одиночка,
кулаками прокладывающий себе дорогу в жизни. — Она улыбнулась своим
воспоминаниям. — Вам никогда не приходило в голову, что он слишком уж
сильное влияние оказывал на Дину?
— Тогда почему она не порвала с ним?
— Потому что он мужчина, потому что он ее отец, потому что его больше
нет на свете и она может теперь толковать его поступки так, как ей нравится.
Габриэла долго смотрела в окно, прежде чем опять сосредоточить свое внимание
на Адриене.
— Вам легче рассуждать рационально, чем мне, ведь я не видела свою дочь
два года. Встретилась на похоронах своего бывшего мужа и получила от нее
достаточную порцию ненависти. Мне так больно!
— Мне тоже, — тихо сказала Адриена. — Я ведь тоже любила
его...
— Как вы можете сравнивать страсть любовницы с материнской
любовью? — воскликнула Габриэла, но тут же пожалела о своих словах.
— Любовь не знает различий. Когда она приходит, ей трудно
сопротивляться.
Габриэла кивнула, встретившись взглядом с Адриеной, и согласилась:
— Вы правы.
— Все мои прекрасные планы остались в голове. Мне столько хотелось
сделать хорошего, однако я лишь восстановила ее против вас. Она молода,
прекрасна, но и несчастна.
— И все-таки вас очень многое связывает с моей дочерью.
— Нас всех объединяет много общего, — сказала Адриена. — Мы
все принадлежим к одному клубу — женщин ярких, несчастных и нервных.
— Я должна обидеться за такую характеристику? — засмеялась
Габриэла.
— Как хотите. — В глазах Адриены мелькнули лукавые искорки.
Только после полудня Габриэле позволили посещение Дины, которая по-прежнему
находилась в отделении интенсивной терапии. Габриэла с нетерпением ожидала
доктора, который на основе рентгеновского обследования и проведенных тестов
должен был сделать окончательные выводы о ее состоянии.
Почти весь день Габриэла провела в приемном покое, время от времени
отлучаясь в мотель вздремнуть или позвонить Сильвио и Рокко. В промежутках
болтала с Адриеной о всяких пустяках, не теряя присущего ей чувства юмора,
которое помогало держаться и не упасть окончательно духом.
Теперь, войдя в палату, Габриэла обнаружила, что одна из кроватей пуста, но
это не свидетельствовало о том, что соседка Дины по палате выздоровела и
покинула больницу. Она тихо подошла к кровати, на которой лежала ее дочь, и
несколько мгновений молча смотрела на свою девочку. Ей очень хотелось
разбудить Дину и объяснить дочери, что она верит в то, что у них все
образуется, обвинить Пита в его жестокости и в то же время умолять Дину,
чтобы она поняла и простила своих родителей за все те глупости, которые они
совершили.
Несмотря на все еще заметную припухлость и лиловые, уже отливающие желтизной
кровоподтеки, Дина выглядела значительно лучше, она не была уже такой
бледной. Наконец Габриэла не выдержала, наклонилась и легонько поцеловала
дочь в лоб.
— Привет, моя радость, — прошептала она.
Веки девушки затрепетали и открылись:
— Где Адриена?
— Недалеко, — мягко ответила Габриэла без всякой обиды, радуясь,
что девочка задает вопросы, она явно пошла на поправку.
Дина кивнула и спокойно сказала:
— Они вырезали у меня селезенку.
— Я знаю, — ответила Габриэла, лицо ее разгладилось, и выражение
его смягчилось. — Доктор сказал, что завтра утром тебя переведут в
другое отделение.
Дина тихонько хмыкнула, сдерживаясь, чтобы не нагрубить:
— Знаю.
— И еще ты знаешь, что я очень люблю тебя?
Дина, казалось, была готова к отпору и спросила совсем о другом:
— От кого ты узнала об аварии?
— От человека, который всегда приносит плохие известия. Клер позвонила
Сильвио.
— Подходяще. — Дина скорчила гримасу. — Ну, она определенно
была очень занята на этой неделе. Столько всего случилось!
Габриэла заколебалась — стоит ли сейчас хоть немного продвинуться вперед в
их сближении.
— Мне кажется, я теперь понимаю гораздо больше, — сказала она
осторожно.
— Сомневаюсь, — ответила девушка и отвернулась.
— Прости, Дина, если я причинила тебе боль.
— Это так просто.
— Что
просто
? — не поняла Габриэла.
— Извиняться. Это очень просто.
— Я вовсе не собираюсь что-то упрощать. Я просто не знаю, как еще
начать.
— Мы и не будем начинать опять все сначала, — предостерегающе
сказала Дина. — Не думай, что для меня все в прошлом. Я столько
выстрадала из-за тебя.
— Все, что я хочу понять, это может ли общее страдание объединить
нас. — Это все, что она могла сказать, и замолчала, чтобы унять сильное
сердцебиение.
— Может быть, тебе пора идти? — спросила Дина, явно желая
закончить разговор.
Габриэла встала, на прощание нежно коснулась руки дочери, задержала взгляд
на ее лице и, тяжело ступая, ссутулившись, словно под непосильной ношей,
направилась к выходу.
— Подожди, — позвала ее Дина.
Габриэла помедлила, одной рукой оперлась на стену, ощутив внезапный приступ
слабости, потом вернулась к кровати.
Дина приподнялась в постели.
— Ты не уйдешь, оставив меня с чувством вины, — предупредила
она, — моей ошибки здесь нет. — Ее глаза сузились. — Для меня
это еще тяжелее, чем для кого-то еще, — заявила она и попыталась сесть
в кровати, позволив Габриэле помочь ей. — Ваш развод и папины
объяснения потрясли меня, ввергли в такую депрессию! — Она выкрикнула:
— Знаешь, я не просила рожать меня!
Опять! Каждый раз, когда Габриэла слышала подобные слова, ей хотелось
оказаться где-нибудь далеко, как будто расстояние могло стереть их из
памяти. А что останавливает ее сейчас? Почему бы ей не повернуться и уйти,
чтобы не выслушивать подобное?
Наверное, она обманывает себя, рассчитывая, что дочь принадлежит ей всецело
только потому, что Габриэла в течение шестнадцати лет растила ее, заботилась
о ней, кормила, учила делать первые шаги.
Дина выросла и ушла от нее. Вероятно, у Габриэлы теплилась надежда, что дочь
навсегда останется с нею. Как могла она так заблуждаться? Она ушла от нее,
они теперь чужие люди, с этим надо примириться. И нечего тешить себя
иллюзией, что ты рожаешь родного тебе человека!
Странно, но эти мысли вдруг принесли покой в исстрадавшуюся душу Габриэлы,
и, когда она заговорила, глаза ее были сухи:
— Верно, с тобой не советовались — рожать тебя или нет. Ну и что из
этого? На что это дает тебе право?
Дина, казалось, растерялась от ее холодных слов.
— Теперь уже слишком поздно что-то менять, — пробормотала она.
— Да, и ты оказалась здесь.
— Я не имела в виду несчастный случай.
— Тогда что же поздно?
— Что-нибудь делать, — сказала Дина грустно, откинувшись на
больничные подушки.
— На это всегда можно найти время.
— Ты придешь завтра? — спросила Дина.
— Конечно. И завтра, и послезавтра, и каждый день, пока ты не
выздоровеешь.
Дина неожиданно снова ощетинилась:
— Лучше не надо. Адриена побудет со мной.
— Вот и хорошо, значит, о тебе будут заботиться два человека, —
сказала Габриэла, обратив внимание, что лицо дочери приобрело спокойное,
умиротворенное выражение.
Габриэла стремительно вышла в коридор, не останавливаясь, пересекла его и
остановилась у лифта. Художественный редактор в журнале когда-то учил ее,
что, сделав снимок, надо стараться как можно скорее покинуть место съемки,
не ожидая, пока объект поймет, что его сняли без его ведома, что может
стоить фоторепортеру засвеченной пленки, а то и разбитой камеры.
В ожидании лифта Габриэла вышагивала взад-вперед, внимательно разглядывая
зеленые плитки пола под ногами. Она спустилась вниз, двери лифта бесшумно
открылись, и Габриэла совсем не удивилась, увидев Николаса Тресса, потому
что секунду назад мысленно уже представила себе эту встречу. Она просто
шагнула в его объятия.
— Я потерял тебя, — шепнул он, его губы легко коснулись ее волос.
Глубоко вздохнув, она отстранилась от него, взяла его руки в свои, взглянула
прямо в глаза:
— Это невероятно.
— Что невероятно? — спросил Ник.
Габриэла ничего не ответила, только улыбнулась своим мыслям.
Они пошли — рука в руке — к автомобильной стоянке.
— Как ты здесь очутился? — спросила она.
— Твой отец на моей стороне, — ответил он и радостно
улыбнулся. — Каждый раз, когда я звонил ему по телефону, он жаловался,
как тяжело ты переносишь случившееся. — Ник прижал ее ближе к
себе. — А я вижу, что ты не нуждаешься ни в чьей помощи и прекрасно
справляешься сама.
Она молчала, пока он проводил ее до своей машины. Она не возражала, когда он
помог ей сесть. На его вопрос, где она остановилась, Габриэла назвала мотель
и подсказала, куда ехать. Какая-то новая атмосфера воцарилась вокруг них.
Они добрались до мотеля и поставили машину перед конторой, потом направились
по дорожке вдоль ряда аккуратных домиков, построенных вокруг бассейна. Шли
медленно, словно бесцельно прогуливались. Прохладный ветерок обдувал щеки
Габриэлы, она теснее прижалась к Нику, когда они остановились у двери ее
комнаты.
Едва они вошли, как ей пришла в голову мысль, что все это ей знакомо, было с
ней давным-давно. Но нервы ее были слишком напряжены, чтобы сейчас
предаваться воспоминаниям.
Ник стоял и смотрел на застывшую словно в беспамятстве Габриэлу, положив
руку на телевизор, но так и не включив его. Но когда она подняла глаза, в ее
взгляде он прочел то, что она хотела сказать словами. Казалось бы, он
обыкновенный любовник, временный обладатель ее тела, человек, не
претендующий на место в ее сердце. Все как обычно, все так и бывает между
мужчинами и женщинами — быстро, бурно, бездушно. Но ей это не подходит. Она
— другая! Она должна отрешиться от воспоминаний и рассуждений. Если она
забудет о прошлом и бросится в его объятия, это будет совсем не так плохо и
нечего предаваться пессимизму.
Направляясь в душ, она, минуя Ника, задела его, явно выдавая свои намерения.
Прижавшись к нему всем телом, она взяла его за руки и обвила ими себя,
медленно, кругами она водила кончиком языка вокруг его губ. Габриэла
почувствовала, что у нее слабеют колени — еще мгновение, и она потеряет
сознание в его объятиях. Вот его руки коснулись спины, того места, где
должна находиться застежка от бюстгальтера, если бы она его носила. В
следующее мгновение она, раскрасневшаяся, прерывисто вздыхающая,
выскользнула из его объятий и стремительно бросилась в ванную.
Вскоре она вышла оттуда — совершенно обнаженная, капли воды стекали с волос
на лицо.
— Лови меня! — шепнула она, приближаясь к кровати.
Он лежал одетый, сняв только пиджак и ботинки, положив руки за голову. На
лице у него застыло незнакомое еще ей выражение.
— Ну-ка иди сюда, — сказал он мрачно. Когда она выполнила это
приказание, он крепко обхватил ее и подмял под себя, так что пряжка брючного
ремня впилась в ее кожу.
— Почему ты одет? — спросила Габриэла.
Ник поцеловал ее в волосы, обнял за плечи:
— Потому что я хочу поговорить с тобой.
— О чем? — спросила она, уже зная, что именно его интересует с
первой минуты их встречи.
— О твоем отъезде и о нашем прощании в аэропорту, когда ты направишься
к самолету, вылетающему в Париж.
У нее уже был готов ответ:
— Неужели ты думаешь, что я не оставлю тебе свои адрес и телефон. Мы
вычислим время, когда тарифы самые низкие и...
— Это меня не устраивает, — резко оборвал ее Ник.
Габриэла сама удивлялась себе, как далеко она могла зайти в своих обещаниях.
Как еще заверить его в своей любви? Она почувствовала, как его сильные руки
приподняли ее, и машинально принялась расстегивать пуговицы на его рубашке.
Иногда ее руки прерывали это занятие, чтобы коснуться его шеи, груди. Потом
попыталась в поцелуе приникнуть к его рту. Но он опять слегка отстранился,
словно давая понять, что время для того, чего она так жаждала, еще не
наступило.
— Ник, что ты еще требуешь от меня? — спросила она. —
Остаться здесь, забросить работу, забыть о безрадостной жизни, проведенной
здесь?
Он не ответил ей прямо, но и не ушел от темы разговора:
— Я хочу знать, какое место ты готовишь мне в своей жизни. Если мне
предстоит увеселительная прогулка в Европу через океан, письма и телефонные
разговоры по льготному тарифу, если я случайный парень, которого ты
подхватила на похоронной церемонии, то это меня не устраивает. Слишком долго
я был влюблен в твою фотографию.
Ее глаза расширились от изумления:
— В какое фото?
— Которое Пит хранил в доме на берегу, на письменном столе, рядом со
снимками Дины, своих родителей и сестры. Он шутил, что это его семейная
портретная галерея. Я, правда, всегда подозревал, что другие фотографии были
только прикрытием, чтобы держать твое изображение перед глазами и не
выглядеть идиотом, потому что на каждом углу он клялся в ненависти к тебе.
— Он сам сказал тебе об этом?
— Он много чего рассказывал мне — как ты живешь в Париже, как бросила
ребенка, какая ты была негодная мать, как ты изменила ему — много чего, что
обычно говорит мужчина, сам не веря своим словам.
— Знаешь, а большая часть из сказанного
...Закладка в соц.сетях
