Жанр: Любовные романы
Мозаика судеб
... рубашку. Ее пронзила мысль, что она не имеет
права потерять его. Она молча следила, как он приближается к ней, и
неожиданная вспышка какой-то энергии толкнула ее в объятия Ника.
— Что случилось, Габи?
Она перевела дыхание, прежде чем ответить:
— Ты нужен мне. — И не удержалась, чтобы не добавить: — По крайней
мере сейчас. Я не обидела тебя?
Он покачал головой.
— Я не хочу, чтобы ты меня жалел. Все, что может случиться сейчас, не
имеет значения для нашего будущего.
Она прильнула к нему всем телом, женский инстинкт подсказал ей единственно
правильную интонацию.
— Давай займемся любовью!
Нику понадобилось короткое мгновение, чтобы прийти в себя от ее неожиданного
напора, но опыта обращения с женщинами у него было достаточно, поэтому он
тут же подхватил ее на руки и понес в спальню.
Первым делом он расстегнул пуговицы на рубашке, потом скинул одеяла и
подушки на пол.
— Вообще-то я не пожарная команда, чтобы вызывать меня по поводу твоей
вспыхнувшей вдруг страсти.
— Моя страсть не вспыхнула вдруг, я полюбила тебя с первого
взгляда, — сказала Габриэла, как ни трудно ей было признаться в этом.
Ник, безусловно, был красивым мужчиной. Каждый мужчина, которому она
отдавалась и который проникал в ее тело, был красивым. Кевин был вне
конкуренции! Пит тоже без труда завоевал ее любовь, тело и душу. И остальные
мужчины в ее жизни. Все они обманывали ее своим внешним обаянием. В каждом
случае все кончалось разочарованием, грязным скандалом или даже трагедией. В
Габриэле жила надежда, что с Ником все будет иначе, и ее связь с ним не
кончится так плачевно. Ее так тянуло к сильному мужскому телу. Она прижалась
щекой к его груди и зажмурила глаза.
— Люблю, люблю тебя... — повторяла она. Габриэла была уже готова
раствориться, растаять в его объятиях, но что-то остановило ее, заставило
отпрянуть и вновь замкнуться в себе.
— Что с тобой происходит? — недоумевал Ник, мгновенно уловив
перемену, произошедшую с любимой женщиной.
У нее против воли вырвалось несвоевременное признание:
— Там, наверху, я нашла кое-какие бумаги. Они многое объясняют...
— Что-нибудь о Дине?
— Да, они имеют отношение к Дине.
— Может быть, ты мне расскажешь?
Она вздохнула:
— Нет. Пусть наши секреты останутся нашими секретами — моими и Пита.
Это то, что я рассказала Питу перед нашей свадьбой. Мне казалось, что он
должен знать всю правду. — Она запнулась, но нашла в себе силы
продолжить: — Только тогда я верила, что мы до конца своих дней будем
вместе, и он никогда никому ничего не расскажет.
— Ты ошиблась в обоих случаях.
— Ты подождешь меня? — неожиданно спросила Габриэла.
— Сколько времени придется ждать?
— Пока я избавлюсь от своей израненной кожи и не наращу новую, чтобы мы
могли вместе зажить счастливо, как будто вновь родились на свет.
— Почему ты берешь все трудности на себя?
— Потому что я хочу завершить то, что начала. Я должна разобраться во
всем сама.
— С Диной?
— С Диной, с Парижем, с моей работой, с моей безумной надеждой, что я
могу начать свою жизнь сначала.
— Неужели все так плохо?
— Если б это было возможно! После того что я узнала из письма Пита.
Габриэла, сама не сознавая этого, еще больше отдалилась от Ника. Ее взгляд
блуждал где-то в пространстве, там, где за окном солнце золотило лужайку.
— Послушай, — сказал Ник, — я вообще-то парень легкий и
проглатываю большинство блюд, которыми ты меня пичкаешь. Мой желудок
переварил уже не одну твою историю. — Он вроде бы шутил, но в тоне его
не ощущалось ни капли юмора. — Но ты просишь меня о том, что я никак не
могу понять, и это унижает меня. Ты требуешь от меня преданной любви, а сама
собираешься уйти от меня, пока ты где-то вдалеке будешь принимать решение за
нас обоих. — Он заложил руки за голову, расслабился и произнес
спокойно: — По-моему, ты дура!
— А ты требуешь, чтобы я поменяла свою жизнь, перестроила свой
внутренний мир под тебя. А что будет с моей работой? Задумайся об этом хотя
бы на минуту.
Его тон становился все жестче:
— Не пытайся одним своим аппетитным задом сидеть на двух стульях. Все
равно не получится! Что-нибудь да пострадает — или зад, или стул.
— Я так поняла, что ты мне предлагаешь следующее: работа будет просто
забавой, пока я буду ожидать твоего возвращения домой.
— Нет, Габи. Я думаю о такой работе, которая не заставила бы тебя
метаться по миру. Почему бы тебе не сотрудничать со мной, не помогать мне,
не давать разумные советы, в которых я так нуждаюсь? И нечего улыбаться, я
не говорю ничего смешного.
— Я знала, что этим все и кончится!
Но Ник не почувствовал язвительности в ее замечании.
— Для меня это было бы счастьем, — продолжал он. — Мне
кажется, что уже половина моей жизни отдана тебе. Долгими часами я думал о
тебе раньше, а теперь я только и жду встречи с тобой. А еще куча времени
уходит на раздумья и страхи, что ты исчезнешь, возьмешь билет и просто
улетишь!
— А тебе никогда не приходило в голову, что ты ведешь себя как
заурядный самец? — В Габриэле тоже постепенно нарастало
раздражение. — Это ты отхватил у меня кусок моей жизни, потому что я
все время думаю о тебе и не могу думать о чем-нибудь еще. А ты только и
знаешь, что предъявляешь мне ультиматумы и предлагаешь мне варианты, которые
устраивают тебя одного.
— По-моему, у тебя было достаточно времени, чтобы определиться.
— А ты мог бы за десять дней понять, что такое современный мужчина и
современная женщина и как они должны относиться друг к другу.
— Габи, — предупредил Ник. — Между нами нет глобального
разногласия, мы спорим о частностях. И поверь мне, в отношениях мужчины и
женщины на первом месте всегда стоят чувства.
Почти в панике, Габриэла бросилась в ванную, надеясь, что, если она сейчас
скроется в ванной и захлопнет дверь, он исчезнет. Оставит ее. Уйдет. Уйдет
вообще из ее жизни! Исчезнет вместе со всеми воспоминаниями, похороненными
среди бумаг Пита Моллоя в кабинете наверху.
— Может, что-нибудь и изменилось бы в наших отношениях, если бы ты
относился ко мне с уважением. Но ты не поймешь этого — ты же итальянец!
Ник покачал головой, его глаза светились мягкостью и добротой.
— Это не так, Габи. Логично было бы, если бы один из нас
уступил. — И, по-твоему, уступить должна я, потому что я женщина?
— Нет, не из-за этого. Ты не знаешь сама, что может принести тебе
счастье в будущем, а я знаю. — Ник дотронулся до ее руки. — Мы уже
убедились, что нам хорошо вместе. — Он поднес ее руку к своим
губам. — Как мы можем быть счастливы порознь? Никак.
Габриэла смогла только утвердительно кивнуть.
— Тогда это просто нелепо, что наша совместная жизнь кончится, так и не
начавшись, из-за какой-то иллюзии, что нам так будет легче, — добавил
он с нежностью.
Габриэла улыбнулась. Его нежность была для нее лечебным бальзамом.
— Давай не будем терять надежду, Габи. — Ник стоял перед нею уже
совершенно одетый. — Как насчет прогулки в Гринвич Виллидж?
— А что все-таки с моей работой? — спросила Габриэла.
— Я наберусь терпения и подожду, — ответил Ник, беря ее за руки.
— Это будет подобно попытке избавиться от привычки к наркотикам. Может
быть, наша прогулка поможет разрешить наши проблемы, — пошутила она.
— Во всяком случае, я буду думать о них.
— А я буду подкидывать тебе новые и новые, чтобы ты не чувствовал себя
таким самоуверенным.
Сохо было в основном заполнено местными жителями, чьи наряды были достаточно
скромны, и только пока еще редкие туристы выделялись в толпе пестротой и
экстравагантностью одежды. Ник и Габриэла под руку прошлись по Западному
Бродвею, останавливаясь у роскошно оформленных витрин ювелирных магазинов.
Некоторые фирмы, вроде
Ральфа
или
Эрика
, видимо, были довольно известны,
но ни Габриэле, ни Нику раньше не попадались на глаза их изделия. Он
предложил купить ей пару серег немыслимой формы, но она их отвергла, также
как и серебряный браслет. Когда же Ник выбрал для нее янтарные бусы и
собирался заплатить за них, ему пришлось отказаться от покупки и догонять
Габриэлу уже в дверях магазина. Единственное, на что она с радостью
согласилась, это на чашечку cappuccino, и они, взявшись за руки, как
счастливая парочка, направились в кафе на углу.
Она еще раньше подумывала о том, что во время путешествия с континента на
континент Ник будет чувствовать себя неловко, что они вместе выглядят как
провинциалы. Сейчас к ней вернулись прежние фантазии о любви на расстоянии,
о том, как он и она будут спешить друг к другу на свидание через океан. Ей
виделись романтические обеды в парижских ресторанах, прогулки по Трокадеро,
а потом гамбургеры в верхнем Вест-сайде, и все это красивая прелюдия к браку
по любви, который мгновенно разрушится, когда начнутся семейные будни. Запах
кофе щекотал ноздри, она помешала ложечкой и с наслаждением глотнула напиток
своего детства.
— Когда я была ребенком, я очень часто приходила сюда. Я фантазировала,
что моя мать художница, а отец — музыкант. — Она рассмеялась. —
Наша жизнь была пародией на эту фантазию. Мы жили в многоквартирных трущобах
с видом на Грин-стрит, неподалеку от одного из притонов в Ист Виллидже, где
по ночам мой отец играл на кларнете. А в мечтах я имела идеальную семью.
— Ты проводила здесь уик-энды?
— Нет, я предпочитала бродить по Макдугал-стрит. — Она
усмехнулась. — Я выглядела, наверное, страшилой вроде вампира с
бледными губами и темными кругами вокруг глаз и множеством медных браслетов
на руках. Больше всего я тогда боялась, что не буду похожей на местную
обитательницу и меня примут за приезжую искательницу приключений.
Они оба засмеялись.
— Твой отец знал, чем ты занимаешься?
— Сомневаюсь, — ответила Габриэла. — Потому что все свое
барахлишко, предназначенное для выходов в Гринвич Виллидж, перед
возвращением домой я прятала в сумку, в поезде переодевалась, а перед самым
домом смывала косметику.
— Значит, это было в конце шестидесятых, — подсчитал в уме
Ник. — Гринвич Виллидж к тому времени здорово изменился.
— Конечно. Но я этого не знала. У меня было о нем свое представление. Я
судила о нем по кафе
Шекспир
или
Реджио
и даже не догадывалась, что мода
на них давно ушла. Там болтались такие же невежественные, как я, парни и
девицы, приезжие из Куинса и Лонг-Айленда. Настоящие обитатели Виллиджа там
не показывались. Они перебрались к тому времени и понастроили себе особняков
на Файр-Айленде в Коннектикуте или в Хэмптоне. — Она отпила кофе,
вытерла краешком салфетки губы. — Сейчас как хиппи уже не одевается
никто. С того момента, как куртки и брюки из дерюги стали продаваться в
универмаге Бергдорфа как предметы роскоши. — Она расхохоталась. —
Да, жизнь здорово изменилась, я опоздала почти на десять лет. Я не заметила,
что из Гринвич Виллиджа исчезли Джойс Джоксон, Керуак, Гинсберг и даже Эбби
Хофман. Их словно смыло волной за считанные минуты.
Ник слушал ее внимательно, с сочувствием и спросил немного печально:
— У тебя не осталось здесь друзей?
— Кое-кто остался, но дальнейшие встречи с ними приносили только
разочарование.
— Чем же тебе так не нравился Фрипорт?
— Он был никаким. Там нечего было делать, кроме коротких летних
месяцев, которые можно было проводить на берегу. На остальное время он
погружался в депрессию, как любой сезонный курорт. Словно Ривьера в январе.
Где нет ничего, кроме куч мусора и сломанных пляжных кресел. И волком
хочется выть от одиночества. И ощущение, что тебя похоронили заживо.
— Итак, ты рванула во Францию, чтобы наверстать упущенное в Виллидже?
— Тогда я об этом не задумывалась, но в чем-то ты прав. Франция, Париж
лет на десять отстают от Нью-Йорка, за исключением моды, которая по карману
только денежным техасцам. — Габриэла с горечью улыбнулась. — Но в
Париж я тоже опоздала, мода на интеллектуальных американцев вроде Хемингуэя
и Франкенталера и Жозефины Бейкер в Париже прошла.
— А что было дальше?
Габриэла, словно невзначай, не ответила на его вопрос.
— Я окончила среднюю школу и поступила в колледж только потому, что на
этом настаивал отец. Единственное, что я хотела, — это вернуться в
Гринвич Виллидж и шататься по его улицам. Но к тому моменту все известные
фотографы перенесли свои мастерские и ателье на восточные — двадцатые и
тридцатые — улицы. Я не сильно переживала по этому поводу, потому что
познакомилась с Питом, а он оказался самой потрясающей личностью, с кем мне
довелось встретиться в жизни, и я вышла за него замуж.
— Меня интересует другое, — улыбнулся Ник. — Я хотел узнать,
что с тобой случилось после приезда в Париж, или ты там также сидела в
бездействии, ожидая прилива, когда тебя подхватит волна и вынесет в шикарную
жизнь?
— Земля — шар, — вполне серьезно ответила Габриэла, — и все
движется по кругу. Каждое следующее десятилетие впитывает в себя кое-что из
предыдущего. Восьмидесятые оказались очень похожи на пятидесятые, так что
девяностые, возможно, в чем-то повторят шестидесятые. Это было бы
замечательно!
— Ты не можешь полностью уничтожить свое прошлое, чтобы начать строить
другое. Не могло все быть так плохо. То, что тебе казалось поражением,
наоборот, помогало тебе двигаться вперед.
— Если щепку несет сильное течение — это разве движение вперед?
— Это сравнение к тебе не подходит. Зачеркивая прошлое, ты все равно
совершаешь поступок, меняешься и душевно растешь.
— Что ты хочешь? — резко спросила она, задетая его словами. —
Чтобы я вернулась в начальную точку и отказалась от работы? Предала все, что
мне дорого?
— Почему ты называешь это предательством? И почему ты это связываешь с
началом новой жизни?
— Потому что не так просто начать здесь сначала. — Она говорила
медленно, потому что ей приходилось тщательно взвешивать каждое
слово. — И потому что все, что произошло здесь, — это кошмар,
начиная с моей матери и кончая моей дочерью.
— Дай мне возможность попробовать изменить это. Я не имею в виду, что
могу повернуть вспять все, что было сделано, но жизнь может стать лучше даже
в этом же месте.
У Габриэлы снова полились слезы, и кое-кто из посетителей кафе обратил
внимание на них, глядя, как она вытирает их бумажной салфеткой.
— Это нечестно по отношению к тебе.
— Почему? — Ник протянул руку через стол, чтобы коснуться ее руки.
— Потому что ты еще многого не знаешь.
— Чего, например?
— То, что Пит рассказал Дине обо мне и что разрушило ее веру в меня и
наши взаимоотношения.
— А ты не хочешь поделиться этим со мной?
— Хотела бы, только не могу. Опять поставлю себя в такое положение, что
буду зависеть от чьей-либо жалости. Я уже получила урок.
— Неужели ты позволишь прошлому погубить свое будущее?
— Может быть, это и есть расплата.
— Расплата за что?
— За то, что я недостаточно хорошо себя вела, — с некоторой долей
цинизма ответила Габриэла.
— Дина могла бы найти тебе оправдание.
— Могла бы, но не стала этого делать.
Она наклонилась и прижала его руку к своим губам.
— Отношения между матерью и взрослой дочерью нередко складываются
непросто, изначально в них заложен конфликт, но Пит должен был помочь
сгладить острые углы. Возможно, он не желал иметь со мной ничего общего, но
зачем настраивать против меня девочку? Наверное, он был слишком задет той
ситуацией, но нам всем было больно. Так что это не извиняет его. Мы были не
только ранены, мы с Диной были очень растеряны. По разным причинам, но обе
были растеряны. Сомневаюсь, что Пит был растерян. Он был зол, ему было
больно, он страдал, но только не растерян, — сказала Габриэла.
— Я вовсе не собираюсь защищать его, — начал Ник, — но мне
кажется, он был тоже растерян, только совсем по другой причине. Не так легко
мужчине потерять женщину, над которой он имел власть, которая принадлежала
ему. Тебе, наверное, неприятно слышать такие слова. Я тоже тяжело переживал
свою потерю.
— Не сравнивай себя с Питом. Ты потерял жену при трагических
обстоятельствах, а он из-за своей злости.
— Какая разница, итог один и тот же. С точки зрения мужчины, один и тот
же. В любой ситуации есть личность, которая заботится о ком-то, и
противоположная — которая принимает заботы. Неизбежно наступает период,
когда мужчина колеблется, решая для себя, нужно ли искать кого-то, кого надо
опекать, или он сам нуждается в сестре милосердия, лечащей его душевные и
телесные раны. И тогда, когда он стоит перед выбором, он бывает растерян.
— Что же получается? Мужчина не знает, какую роль он собирается играть
в супружеской жизни? Разве он не обязан решить все заранее?
— Ты не совсем корректно ставишь вопрос.
— Зато правильно. Не надо усложнять мужскую душу. Женщина во всех
случаях напугана, растеряна — или она боится остаться одна с ребенком, или
страшится совершить поступок, из-за которого муж или друг могут бросить ее,
она также боится остаться без мужской поддержки, ведь женщина по большей
части в финансовом вопросе зависит от мужчины. Конечно, иногда хочется
погрузиться в свои душевные переживания, только не всегда женщина может
позволить себе такую роскошь.
— А ты как раз нашла время и возможность погрузиться с головой в
переживания?
— Я просто запуталась, — ответила она уклончиво.
— Ты повторяешь это неоднократно, но даже если бы ты и не говорила об
этом, я бы сам догадался. Я понял про тебя все в первую же минуту, как мы
повстречались на похоронах.
— Да, у тебя есть такое свойство — ты видишь мир только в белых и
черных тонах.
— А ты выйдешь за меня замуж, если я все окончательно перепутаю?
— Ты и так уже все запутал, всю мою жизнь.
— Это что, означает твой утвердительный ответ?
— Пока что я делюсь своими наблюдениями.
— Чего же ты добиваешься? — спросил он очень серьезно. — Я
говорю о главном. Отбросим все остальное в сторону.
Вопрос был сложный. Габриэла ответила на него с большой неохотой:
— Я думала, что легко пережила все свои горести, начиная с трагедии
матери и кончая смертью Пита. Я не позволяла себе впасть в тоску. А теперь
мне хочется оплакать все эти потери, расплатиться за свою бездушность и
пройти по жизни другой тропой.
— Так пойдем вместе, — предложил Ник, как самый простой выход из
тупика, в который она сама себя загнала.
Габриэла на какой-то момент решила принять его предложение и разделить свою
ношу с ним. Могла бы девчонка из Фрипорта, что на Лонг-Айленде, послать все
к черту — карьеру, ухажеров, бурную жизнь в Париже и найти счастье с честным
и мужественным парнем на родной земле? Но не это было в основе ее сомнений.
Если бы она действительно купалась в блеске и роскоши, испытывала
волнительные приключения и карьера была действительно так важна, как она
заставляла его поверить, то это были бы препятствия к их совместному
счастью. На самом деле это мало походило на ее реальную жизнь. Мишура
парижской журнальной жизни, в которой она закружилась, была только способом
вырваться из будничного, одинокого, унылого существования. А вот чувство
собственной вины так прочно поселилось в ее душе, так она к нему привыкла,
что отбросить его и стать вновь счастливой ей было страшно. Она считала, что
не заслуживает той любви, которую он ей предлагал.
— Я люблю тебя, но не имею права с уверенностью заявить, что мне делать
с этой любовью. Я боюсь стать тебе плохой женой, пока не справлюсь с тем,
что терзает меня изнутри.
— Стоит ли мне ждать?
Ей хотелось сказать ему, чтобы он как можно скорее скрылся с ее глаз, и
почти так же сильно ей хотелось взять с него обещание, чтобы он ждал ее
вечно.
— Я не хочу, чтобы меня спасали.
Сопровождаемые любопытными взглядами скучающих посетителей, они встали и
покинули кафе. На улице они поцеловались долгим, страстным поцелуем, словно
бы прощаясь навсегда. Появилась какая-то пара, сидевшая в кафе за соседним
столиком, и направилась к автомобилю. Габриэла услышала, как мужчина сказал
своей спутнице:
Похоже на конец какого-то длинного романа
.
— Что происходит? — встретил ее Сильвио гневной фразой. Он стоял,
широко расставив ноги, среди огородных грядок и указывал на дом. — Ты
думаешь, что можешь шляться по округе и не говорить мне, где ты пропадаешь?
Габриэла постаралась говорить с ним как можно спокойнее:
— Пожалуйста, не волнуйся. Я как раз пришла объяснить тебе все. Я
приняла решение и хочу, чтобы ты меня понял.
— Пришла объясняться, когда натворила черт знает что! — продолжал
кричать Сильвио, не обращая на нее внимания.
— Давай найдем место и спокойно поговорим, папа.
— Только если ты не станешь заявлять, что ты уже что-то надумала сама,
не посоветовавшись со мной. — Он уже начал торговаться с дочерью, голос
его смягчился, но он по-прежнему сжимал и разжимал кулаки, словно боксер на
ринге, примеривающийся к противнику, прежде чем нанести первый удар. —
Я не намерен сидеть и ждать, когда ты вляпаешься в очередную фантастическую
историю. Ты слышишь меня, Габриэла?
— Слышу, — ответила она, в ярости кусая губы, — если ты
выслушаешь меня, то поймешь, что это никакая не глупая история и не ошибка с
моей стороны!
— Если хочешь знать мое мнение — у тебя один ветер в голове!
Подхватив отца под руку, она повела его в угол сада, где стоял стол с
несколькими стульями.
— И вот еще что, Габриэла, если тебе не понравятся мои слова, ты не
должна бежать к матери и жаловаться ей. Понятно?
Габриэла кивнула, размышляя, как рассказать отцу обо всем, чтобы это
выглядело логично и просто, а не тем сумасшедшим бредом, каким оно казалось
ей самой. В этот день она решилась одеть летний костюм явно парижского
производства — жакет с подложенными плечами и почти прикрывающий короткую
юбку. Габриэла только что помыла волосы, уложила их и тщательно наложила на
лицо косметику. Из материнской шкатулки она позаимствовала массивные золотые
серьги и такое же ожерелье. Она уселась в тени дуба, словно демонстрируя
себя отцу в полном блеске, но ее вид только вызвал новую волну раздражения.
— Какого черта ты так вырядилась? — взорвался он.
— Папа, Адриена с Диной в доме Пита на берегу. — Габриэла сделала
паузу. — Ей удалось уговорить Дину разрешить мне приехать и
позаботиться о дочери, пока она не окрепнет достаточно, чтобы вернуться в
колледж. Кстати, она быстро поправляется, и на следующей неделе сможет
продолжить учебу. — Снова пауза перед решительным заявлением. —
Поэтому я заказала билет в Париж и собираюсь уезжать. Мне надо срочно
приступить к работе.
Сильвио выслушал дочь молча, не перебивая, и только заметил:
— Ты что, вырядилась так ради дочери?
— Не только, — помедлив, сказала Габриэла. — По дороге я
собираюсь повидаться с Ником.
— Вот это номер! — Сильвио вперил в нее свой пристальный
взгляд. — А он знает, что ты удираешь от нас на следующей неделе?
— Он знает, что я уезжаю, но не знает когда.
— И что он думает по этому поводу? — не выдержал отец.
— Не одобряет...
— Я могу сказать тебе то же самое. — Глаза его сузились, он ушел в
себя, как будто в уме прокручивал всю эту историю с н
...Закладка в соц.сетях
