Жанр: Любовные романы
Мозаика судеб
...й выпивкой в
отдаленном углу.
— Ты хотела говорить. Так говори, — сказал Ник.
— А тебе нечего сказать?
— Тогда зачем мы сюда пришли, Габи?
— Я перед тобой в долгу.
— Ничего подобного, — пожал Ник плечами.
— Ты ненавидишь меня?
Его лицо выражало недоумение:
— Тебя нельзя ненавидеть, над тобой можно только посмеяться. И
пожалеть.
— Жалость ранит очень больно, — тихо сказала Габриэла.
— Ничего не могу поделать, мне тебя жалко.
Габриэла тяжело вздохнула:
— Подобный разговор может длиться вечно.
— Габи! Сколько же можно? Все эти дни я думал над твоей запутанной
историей, пока наконец не добрался до истины. Я понял, что ты уж так
устроена и почему-то бежишь от своего счастья. Ты сама себе враг. Ты не
можешь обходиться без ощущения вины и, мучаясь сама, изводишь близких тебе
людей.
— Ты рассуждаешь как психиатр.
Он проигнорировал ее замечание и продолжил:
— Ты живешь в мире иллюзий. Тебе кажется, что, если Дина тебя
отвергает, весь мир рушится. Но это не так! Есть люди, которые тебя любят.
Отбрось все и стань свободной!
— Ник, я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой и попытаться найти
компромисс.
— Какой?
— Я должна разобраться сама в себе.
— Поступай как хочешь, Габриэла. Пока ты не улетела в Париж, ты знаешь,
где меня найти. Я буду на месте.
Как хотелось Габриэле сказать ему
да
, но возраст и груз прежних ошибок не
позволяли ей произнести это заветное слово.
До того как она вышла замуж за Пита, был в ее жизни короткий яркий период
полной раскованности, когда Габриэла могла обнаженной купаться в бассейне в
компании случайных знакомых, увлекалась спиртным, покуривала травку,
танцевала с незнакомцами, прижимаясь всем телом, которые быстро становились
ее любовниками, правда, ненадолго. В те годы у нее бывали приступы бешеной
ревности, когда она узнавала, что дружок изменяет ей. Случалось, она рыдала
у телефона, не дождавшись обещанного звонка. Ей казалось, что радость жизни
заключается в этом вихре удовольствий с представителями противоположного
пола. Прошли годы, казалось, все это позади, и вдруг случайная встреча с
Николасом Тресса, явилась отголоском бывших страстей. Она вновь потеряла
голову.
— Я не хочу продолжать нашу связь.
— А что же ты хочешь?
— Понимания.
— В чем?! Что я должен понимать? То, что ты используешь меня, когда
этого хочешь? Я что, должен удовлетворить тебя и передать, как эстафету,
твоим французским дружкам? Извини, но это не для меня.
Габриэла вспыхнула от ярости:
— Спасибо за урок, который ты преподал мне. Я поняла, что должна
избегать близости с мужчинами, подобными тебе. — Она выдержала
многозначительную паузу и объявила: — Я улетаю в понедельник.
— Что я могу сказать? Улетай!
С этими словами он прижался губами к ее губам, прекратив всякие разговоры.
Когда они оторвались друг от друга, он сказал:
— Ты глупышка, Габи.
— Я знаю. Не удерживай меня. Я должна уехать.
— Я не держу тебя. Но ты можешь меня потерять.
— Ты уже потерял меня...
Габриэла как бы со стороны услышала свой ответ, он многократно повторялся
как эхо, когда он встал и медленно направился к выходу, оставив ее в
одиночестве. Габриэла вышла из бара гораздо позже, когда нашла в себе силы
подняться и дойти до стоянки автомобилей. Ее голову переполняли
невысказанные Нику слова. Она никак не могла попасть ключом в замок
зажигания, а когда наконец машина завелась, рыдания помешали ей отъехать со
стоянки.
9
Дина босиком брела по самой кромке воды, ей доставляло наслаждение шагать то
по горячему, сухому, то по холодному, смоченному приливом песку. Тысячи и
миллионы лет накатывались волны на этот берег, и Дине вдруг показалось, что
она причастна к этому движению времени. Она широко раскинула руки,
подставляя себя ветру, она дышала одним дыханием с дыханием океана.
С каждым днем утрата отца все сильнее ощущалась ею. Эта потеря как бы
заглушила все остальные мысли, которые не оставляли ее с момента выписки из
больницы. То, что она выжила после аварии, перешагнула грань между жизнью и
смертью, наполнило все ее существо удивительным чувством радости, она
поняла, как прекрасно все, что ее окружает, — солнце, океан, песок, на
котором отпечатались ее следы. Мать сидела поодаль на песке, читала книгу,
рядом с ней стояла плетеная корзина с закусками. Дине не хотелось
приближаться к ней, она боялась потерять только что обретенное чувство
свободы.
Процедура похорон отца потускнела в ее памяти, исчез наконец из виду Джошуа.
Она как бы родилась вновь. И вот рядом с нею самый близкий ей человек — ее
мать. Дина нарочно, чтобы привлечь внимание матери, побежала навстречу
волне, пенный гребень сбил ее с ног. Габриэла вскрикнула от страха и
бросилась к дочери, увязая в песке, а она выскочила из воды, красивая и
обновленная, как родившаяся из пены морской Афродита.
Они мирно прожили бок о бок три дня, болтали о всякой ерунде. Этим утром,
когда мать предложила устроить пикник на берегу, Дина решила, что наступило
время для решительного разговора.
Габриэла любовалась своей дочерью, одновременно сознавая, что почти ничего
не знает о ней. Ее Дина превратилась в привлекательную, соблазнительную юную
женщину. Она явно выделялась округлыми формами среди своих худосочных
сверстниц. Дина получила в наследство от матери пышную грудь, широкие
бедра... Хотя в Париже Габриэла даже слегка стеснялась своей внешности,
полагая, что она шокирует вкусы утонченных французских мужчин. Но, глядя на
дочь, она в очередной раз убедилась, что делала это зря. Нет ничего более
привлекательного для любого мужчины, чем подлинная женственность.
— Дина, тебе еще вредно так много двигаться, так что перестань
бегать, — обратилась Габриэла к дочери. — Доктор прописал тебе
отдых.
— Я делаю что хочу, — ответила Дина и заглянула в корзинку. —
Что у нас там есть?
— Арахисовое масло, бутерброды с тунцом, яблоки, бананы, —
перечисляла Габриэла, надеясь угодить дочери.
— Ну, ладно! — Дина улеглась на песок, опершись на локти, и принялась опустошать корзинку.
— Если тебе хочется что-нибудь еще, я принесу. Дом недалеко.
— Да нет, не надо, — снисходительно остановила ее Дина. — Мне
хватит и этого. — Она впилась своими крепкими зубами в
бутерброд. — Помнишь, когда мне выправляли прикус и во рту было полно
железных скобок, я не могла есть это масло?
— Конечно, ты тогда едва с ума не сошла, — с улыбкой сказала
Габриэла.
На сердце Габриэлы потеплело от этих воспоминаний, и еще ей было очень приятно, что начала их Дина.
— Тогда тебе было тринадцать, — сказала Габриэла.
— И до тринадцати лет я была так счастлива. Мне было так хорошо!
— А потом?
— А потом стало плохо, — жестко заявила Дина.
— И почему?
— Потому что вы решили развестись, и в нашем доме началась война.
Габриэла с досады так прикусила губу, что почувствовала во рту вкус крови.
— Да, это было ужасно, — согласилась она. — И так глупо с
нашей стороны, что мы надеялись все это скрыть от нашего ребенка. Чтобы
выяснять свои отношения, что всегда кончалось оскорблениями и криком, мы
садились в машину и ездили по незнакомым кварталам, выливая друг на друга
накопившуюся ненависть, и возвращались домой опустошенные.
— Это ты была во всем виновата, а не папа, — вдруг заявила Дина.
Это было так неожиданно, что Габриэла буквально окаменела.
— Почему я?
Дина взглянула на мать, потом снова взялась за бутерброд.
— Ты зря тогда все не выложила мне. Я была уже не маленькая. Тогда бы
мне было легче все это пережить. Но ты не думала обо мне, ты хотела
избавиться от папы и заняться своей драгоценной работой. На меня тебе было
наплевать!
— Дина, прошу тебя, не надо так резко. Конечно, я думала о работе,
потому что уже решила расстаться с твоим отцом, а он постоянно предупреждал
меня, даже в твоем присутствии, что, если я оставлю его, он не даст мне ни
цента.
— Тогда почему ты ушла?
Габриэла откровенно ответила:
— Мы оба старались сохранить семью ради тебя. Но это оказалось нам не
под силу. Я ушла потому, что решила жить так, как я этого хочу. А почему ты
бросила меня? — неожиданно спросила Габриэла.
— Потому что он был моим отцом!
Дина внезапно вскочила, выпрямилась во весь рост. Она казалась такой сильной
и независимой.
— Ты доставила папе столько страданий! Он не ожидал от тебя такого
подлого удара.
Слова Дины возмутили Габриэлу:
— Ты не имеешь права судить нас! Мы все страдали, а не только твой
отец! Почему ты обвиняешь только меня?
Дина резко повернулась к матери.
— Конечно! — сказала она с сарказмом. — Говори что хочешь,
ведь отец ничего не может тебе возразить!
Габриэла промолчала, боясь, что дальнейший разговор только еще больше
ухудшит их отношения. Она долго смотрела на птиц, кружащихся над буйком, и
обратилась к Дине:
— Как ты думаешь, что делают там эти птицы?
— Что с тобой? С каких пор тебя так заинтересовали птицы? Закон
природы. Каждая птица хватает, что может. Ты тоже хотела ухватить свой
кусочек жизни! Не выводи меня из себя, а то я уйду.
Ее слова, вызывающий тон были для Габриэлы ударом ниже пояса.
— Как ты смеешь так говорить?!
— Могу! Имею на это право. Папа был героем, в одиночку воевал с
преступностью, и настоящая американская жена должна была всеми силами
поддерживать его, а не бежать из дому в поисках работы.
— Ты истинная американская дочь своего американского папаши!
Дина с вызовом смотрела на мать.
— Я не понимаю, зачем ты цепляешься за меня? Тебе ведь легче жить
одной, без дочери!
Габриэла не могла больше слушать слова дочери, так больно ранящие ее, и,
сделав над собой усилие, попыталась поставить точку в их разговоре.
— Я люблю тебя, — сказала она, пытаясь пробить невидимую стену
отчуждения, воздвигнутую между ними.
— Нет, ты меня не любишь и никогда не любила.
Габриэла в гневе сжала кулаки и с удивлением заметила, как по пальцам
стекает арахисовое масло из раздавленного в руке бутерброда.
— Ну что, теперь тебе стало легче? — спросила она дочь. — Ты
не соображаешь, что говоришь! — Дина попыталась возразить, но Габриэла
жестом остановила ее: — Я любила твоего отца, и он любил меня, и мы были
счастливы.
— А я была счастлива, когда вы развелись и мы остались с папой вдвоем!
Он возил меня по театрам, по музеям, интересовался моими делами и
советовался со мной, как со взрослой...
— И знакомил со своими любовницами, — не удержалась от
язвительного выпада Габриэла. Эта фраза вырвалась у нее неожиданно. Она
сразу же пожалела о том, что произнесла ее. Ей показалось, что Дина вот-вот
даст ей пощечину, поднимет руку на мать, и она инстинктивно отстранилась от
собственной дочери.
— Не оскорбляй его, он мертв, — тихо сказала Дина.
И они обе, две женщины, поняли, что человек, которого они любили, похоронен,
лежит в земле и их страсти вокруг него бессмысленны и только приносят им
душевную боль.
Они долно сидели молча, и Габриэла не вытирала слез, медленно текущих по ее
щекам.
— Что бы ты ни думала обо мне и об отце, знай, что я всегда любила
тебя.
— Чувства — это еще не все.
— А что же еще?
— Хотя бы капелька понимания.
— Может быть, в отношениях матери и дочери наступает момент, когда
между ними возникает непонимание?
— Кажется, в нашем случае момент растянулся на годы, — проронила
Дина. — Меня вообще удивляет, что в тебе вдруг проснулись материнские
чувства. Может быть, тебе же будет легче, если мы окончательно расстанемся?
Неужели в памяти дочери не сохранились добрые воспоминания об их прошлом. Но
ведь были у них с Диной и свои прекрасные моменты. Они любили выбирать в
женских журналах необычные кулинарные рецепты и вместе готовить на кухне что-
нибудь вкусненькое, подолгу листали журналы мод, выбирая для Дины наряды для
взрослой жизни, шептались в постели о соседских мальчиках. Неужели ничего
этого не было в их жизни?
— Отец заботился обо мне, — заявила Дина, — а ты нет, и не
надо ничего усложнять.
— Это не так, — запротестовала Габриэла.
— Тебе куда лучше удавалась роль дочери, чем матери.
В первый раз за все это время Дина упомянула дедушку и бабушку. К такому
повороту Габриэла как раз оказалась готова.
— Ты отказывалась навещать моих родителей, — бесстрастно заметила
она. — Я понимаю, дети не любят больных людей, так что если я кажусь
тебе куда более достойной дочерью, чем матерью, то это потому, что ты сама
порвала с ними. — Она потянулась и тронула дочь за руку. — Я не
могу поступить, как ты, — они нуждаются во мне.
— Мой папа тоже нуждался в тебе, но он остался один. Он так
страдал... — тихо сказала Дина.
— Сомневаюсь. Он, по-видимому, быстро нашел Адриену.
— Он все равно чувствовал одиночество, — упрямо возразила Дина.
— Это я осталась одна, это у меня никого рядом не было.
Сказала и сообразила, что допустила грубейшую ошибку. Габриэлу бросило в
краску. Дина тут же схватилась за эту ниточку:
— Ну, тебе грех жаловаться. Ты даже на похоронах папы пользовалась
таким успехом!
Габриэла замерла, решив положить конец этому допросу — по крайней мере на
эту тему.
— Знаешь, к чему я склоняюсь, Дина? Ты выискиваешь любую причину, чтобы
только обвинить меня, за любую соломинку хватаешься. Наперекор фактам,
вопреки рассудку. Чтобы только скрыть истинную причину, ради которой ты и
осталась с отцом.
— И какая же это причина, если ты такая проницательная?
— Не такая уж я проницательная, но мне кажется, что, оставшись с отцом,
ты многое выигрывала в денежном вопросе. Ну, и в социальном статусе... Мне
кажется, ты пошла туда, где тебе предложили самую высокую плату.
— Я решила остаться с отцом, потому что у него было все, что мне было
нужно! — воскликнула Дина.
Немного громче, чем следовало, немного истеричнее, отметила про себя
Габриэла.
— Я нужна тебе, — сказала Габриэла.
Дина резко отшвырнула сандвич в сторону, выпрямила спину, лицо ее напряглось, губы чуть подрагивали.
— Значит, ты хочешь услышать правду? Хорошо, я скажу. Я все скажу. До
конца... Да, есть причина, почему я осталась с отцом, почему возненавидела
тебя!..
Дина заплакала навзрыд.
Деньги, супружеские измены, выяснения отношений, борьба за самоутверждение
не стоили одной слезинки несчастной девушки. Сердце у Габриэлы отчаянно
заныло — ясно было, почему она не выдержала и расплакалась, и эта твердая
уверенность в том, что рано или поздно речь зайдет о том подлом письме,
некая обреченность, вдруг нахлынувшая жалость так подействовали на нее, что
она тоже разрыдалась. Так они сидели на песке и ревели. Наконец мать первая
справилась со слезами.
— Я очень люблю тебя, — прошептала она на ухо дочери. Габриэла
судорожно вздохнула. — Теперь все будет хорошо.
Полжизни она ждала этого момента. Восемнадцать лет! Габриэла со дня рождения
Дины верила, что настанет срок, и ей доведется прижать к сердцу взрослую
дочь. Кто мог подумать, что путь до этой минуты будет таким трудным!
— Ты во многом права, — вздохнула она. Слезы текли по
щекам. — Я в самом деле вряд ли была хорошей матерью, но это потому,
что я очень боялась потерять тебя. Я бы никогда не рассталась с тобой, если
бы не крайняя необходимость. Это было все равно, что сердце разорвать
пополам. Может, потому что я не от тебя бежала, а от себя.
— Не такой уж плохой матерью ты была, — сквозь всхлипывания
возразила Дина.
Они начали успокаиваться, высморкались, утерли слезы, потом долго сидели
рядом — Габриэла обнимала дочь за плечи.
— Оказывается, ты все знала о моем ребенке, — неожиданно сказала
Габриэла, — которого я когда-то отдала на воспитание.
Дина ахнула и отпрянула от матери.
— Откуда? — спросила она, дюйм за дюймом все больше отодвигаясь от
матери. Ее взгляд беспокойно шарил по простору океана.
— Клер попросила меня побывать в доме твоего отца, чтобы забрать кое-
какие бумаги, документы, в которых она нуждалась. Среди них лежала копия
письма. Твой отец, оказывается, со всего снимал копии, я даже не знала об
этом.
— Мне невыносимо говорить об этом! — закричала Дина, вскочила и
побежала к воде. — Дело совсем не в этом письме!
Чайки, облепившие буек и мирно покачивающиеся на волнах, вдруг всполошились
и, как бы в ответ на громкие человеческие голоса, огласили пространство
резкими, неприятными криками.
— Нет, именно в нем! Потому что из-за него я стала тебе чужой, —
не выдержав, тоже перешла на крик Габриэла, вскочила на ноги и бросилась за
Диной к полосе прибоя.
— Я причинила тебе боль, ради Бога, прости! Но почему мы не можем спокойно поговорить обо всем?
Она пыталась поймать Дину, но девушка ускользала от нее.
— Зачем ты его прочла? Папа написал письмо мне! — продолжала
кричать Дина, вырываясь из рук матери.
— Пожалуйста, Дина, пойми, — умоляла она, — что это письмо
принесло столько вреда нам всем.
Но Дина в ответ опустилась на колени и стала злобно хватать горстями мокрый
песок и водоросли и швырять их в мать.
— Чего ты хочешь? Чтобы я ушла и не пыталась объясниться с
тобой? — спросила Габриэла, опускаясь на песок и дрожащей рукой
дотрагиваясь до плеча дочери.
— Не угрожай мне! — отпрянула от нее Дина, вскочила и бросилась
бежать по воде. Она выкрикивала что-то, но ветер, который трепал пряди ее
волос, забивал ими ей рот, относил ее слова в сторону. Габриэла догнала
дочь, схватила ее, прижала к себе, но девушка яростно сопротивлялась,
вырываясь из ее объятий.
Габриэла пыталась как-то утихомирить Дину:
— Кричи, оскорбляй меня! Ты же меня ненавидишь! Но выслушай меня,
позволь мне все тебе объяснить!
— Он бы никогда на тебе не женился, если бы все знал, — всхлипнула
Дина.
— Он все знал. До того как мы поженились, я во всем ему
призналась, — грустно сказала Габриэла.
Дина пыталась вытереть слезы, но только размазала грязь по лицу:
— Ты лгунья!
Гнев охватил Габриэлу:
— Вокруг этой истории нагромоздили столько лжи и подлости, но я говорю
тебе чистую правду! — Она уже не была той испуганной и застенчивой
итальянской девушкой, попавшей в беду много лет назад. — Дина Мэри
Моллой, я клянусь, что он все знал! Клянусь, что я не совершила тех
подлостей, о которых он тебе наговорил! Конечно, я наделала в юности ошибок,
потому что мною руководил страх, я говорю тебе с полной ответственностью,
что очень хочу, чтобы ты вернулась ко мне!
В полной растерянности, как будто сразу лишившись сил, Дина положила голову
матери на плечо.
— Почему он умер? Почему это случилось? — бормотала она. —
Почему... — Голос Дины сорвался, она замолчала, но Габриэла догадалась,
что она хотела сказать, и закончила за нее:
— Почему он ушел из жизни и оставил нас одних разбираться во всем?
Она прижала к себе Дину и принялась утешать ее:
— Все будет хорошо. Вдвоем мы справимся, девочка.
— Откуда ты можешь знать? — плача, прошептала Дина.
— Потому что я люблю тебя, и у меня есть ты, а у тебя есть я. —
Габриэла бумажным носовым платком промокнула Дине глаза и вытерла ей нос.
— Ты могла и со мной так поступить, — сквозь всхлипывания тихо
сказала Дина.
— Я бы никогда не рассталась с тобой. Ты моя единственная...
— А как же другой ребенок? В чем разница между нами?
— Разница есть, — сказала Габриэла, не зная, стоит ли объяснять
Дине, что дело не в кровных узах. Мало выносить и родить ребенка, надо
полюбить и вырастить его, как это сделали с Дарьей в семье Келли.
Они ушли от полосы прибоя, туда, где песок был теплым и мягким. Их охватило
чувство покоя. Обе устали от долгого бурного разговора и пережитого взрыва
эмоций. Габриэла растянулась на песке, а Дина примостилась с нею рядом.
— Помнишь, как ты, когда была маленькой, любила с головой закапываться
в песок и тихо лежала, дыша через тростинку. А я пугалась и повсюду искала
тебя.
Девушка молча кивнула, слабо улыбнувшись в ответ.
Как странно сложилась жизнь! Пит, который причинил столько зла Габриэле, в
то же время в чем-то помог ей вырастить и полюбить Дину. Первый ребенок не
вызывал в Габриэле никаких чувств, кроме желания скорее забыть о его
существовании, а Дина росла на ее глазах, в благополучном доме благодаря
деньгам, заработанным Питом.
— Ты мне так и не ответила на мой вопрос, — осторожно напомнила
Габриэла.
— О чем ты? — не поняла Дина.
— О том, чтобы начать новую жизнь вместе.
— Я еще не решила.
— Ты же ничего не теряешь, если мы сделаем такую попытку.
— Действительно, терять мне нечего, — невесело согласилась Дина.
— Тогда давай попробуем?
Дина в задумчивости пересыпала песок из одной руки в другую, песчинки
струйками текли меж ее тонких пальцев.
— Вероятно, я поеду в Европу после окончания занятий. Мы уже обсуждали
это с Адриеной, когда я была в больнице. Она хочет отправиться туда вместе
со мной.
Габриэла на мгновение почувствовала, что почва уходит из-под ног, но быстро
справилась с собой.
— Неплохая идея, — сказала она бодро.
Дина вдруг резко сменила тему:
— Но ты должна мне все рассказать. — Она опять легла на спину,
закинула руки за голову. — Пойми, что папа если и старался причинить
тебе боль, то только потому, что сам очень страдал. — Дина запнулась,
слова давались ей с трудом. — Мы же были достаточно близки с тобой,
мама, чтобы ты могла мне довериться.
— Мне это не приходило в голову, — честно призналась Габриэла.
— Ты ошибалась.
— Теперь я это поняла.
— Нам следовало бы быть честнее друг с другом, — сказала Дина.
— Ты права, — согласилась Габриэла, но ей все-таки хотелось хоть
как-то защитить себя. — Я и представить себе не могла, что Питер так
сможет поступить и унизить меня в твоих глазах. Я хотела сделать как лучше,
чтобы не тревожить тебя своими тайнами.
Дина погрузилась в долгое молчание. Солнце пригревало, легкий ветерок
приятно овевал кожу. Но полного покоя не было, какое-то напряжение между
матерью и дочерью сохранялось.
— Ник — приятный парень, — вдруг произнесла Дина.
— Да, Ник симпатичный, — сказала Габриэла с безразличием.
— Ты любишь его?
— Конечно, нет, — не раздумывая ответила Габриэла, потом
улыбнулась. — Но если честно... Мы же договорились говорить только
правду?
Дина кивнула.
— Если честно, я в него влюблена.
— Тогда почему ты уезжаешь?
Габриэла вздохнула и, облокотившись на локти, устремила взгляд в небо.
— Потому что все надо делать последовательно. Мне надо было уладить
наши с тобой отношения, потом я хочу разобраться сама в себе, у меня полный
разброд в душе еще с тех пор, как развалилась наша семья. — Она сделала
паузу. — А дальше? Кто знает, что будет дальше?
— А ты любила ее?
— Кого?
— Свою первую дочку.
— Я практически ее не видела.
— А когда я родилась, ты меня сразу полюбила?
— Конечно! — Габриэла откликнулась без малейшего колебания. —
Еще до твоег
...Закладка в соц.сетях
