Жанр: Любовные романы
Мозаика судеб
...и,
несомненно. Зачем меня об этом спрашивать?
— Ну, а как насчет других людей, с которыми ты имеешь дело?
— Кого ты имеешь в виду?
— Ну, всех этих преступников, гангстеров, которых ты стараешься
посадить за решетку?
— Это моя работа, — коротко ответил он.
— Тоже двойной стандарт, — улыбнулась Адриена.
— И потом, я не ввожу никого в заблуждение клятвами в любви каждой
девице, с которой обедаю.
— Выходит, что теперь ты больше никогда не влюбишься серьезно
снова? — В глазах у Дины мелькнули искорки.
—
Брак по любви
звучит так банально, что я, думая о будущем,
предпочитаю строить отношения только на взаимном уважении и общих интересах.
— В этом случае, — глубокомысленно заключила четырнадцатилетняя
Дина, — вы с Адриеной — идеальная пара. Гостья покраснела:
— Это не имеет отношения ко мне. Я ищу в браке нечто другое...
— Что именно? — настаивала Дина. — Страсть?
— Вот этого, — откликнулся Пит с натянутой улыбкой, — у меня
осталось на самом донышке.
— Бедный папочка, не испытывающий страстей!
Адриена поднялась с места, подошла к перилам, задумчиво уставилась в
пространство. Дина между тем вернулась к столу, взяла фотографию, долго
изучала ее и с расчетливой жестокостью спросила:
— Итак, ты считаешь, что у мамы с этим парнем общие интересы и взаимное
уважение?
Ее вопрос настиг Пита на полпути к двери, ведущей в дом.
— Пойду, почитаю немного, — пробормотал он и вышел, хлопнув
дверью.
Дина вернулась к раскладному креслу, устроилась там, положила руки за
голову, и оценивающе принялась следить за Адриеной. Красивая женщина,
которую не портит даже какое-то поразительное чувство юмора. Дина заметила,
что смеется Адриена редко и только тогда, когда папа брякнет что-нибудь, по
его мнению, страшно остроумное. Шутки стоили Питу больших усилий, и Адриена,
вероятно, была единственным человеком в мире, оценившим его чувство юмора по
достоинству.
— Так что вы думаете? — спросила девочка.
Адриена потускнела, как быстро заходящее солнце.
— Насчет чего? — откликнулась Адриена, скупо роняя слова.
— Насчет того, что отец говорил о любви и страстях.
— Почему это должно меня волновать?
— Потому что вы имеете на него виды.
— Почему бы тебе не спросить об этом у него самого, — сказала
Адриена и неожиданно добавила: — И зачем ты мучаешь его?
— О чем вы? — невинно спросила Дина, изучая свои ногти.
— Ты знаешь, что я имею в виду.
— Нет, не знаю. Даже не догадываюсь...
Губы у Адриены задрожали, она подошла и села в соседнее кресло.
— Послушай, я знаю, как ты переживаешь после этого развода, но ведь он
тоже страдает, и его мучения нельзя использовать для того, чтобы делать то,
что тебе вздумается.
— Для того чтобы делать то, что я хочу, у меня впереди вся жизнь, а его
никто не мучает. А вот вы вряд ли добьетесь того, на что рассчитываете.
— Я бы хотела быть его другом, — тихо сказала Адриена.
— Кем вы хотите быть, — холодно сказала Дина, — так это моей
мачехой.
В глазах у Адриены появился испуг.
— Знаешь, что я хочу тебе сказать, — наконец проговорила
она. — В трудных обстоятельствах, особенно когда человека гнетет какая-
нибудь беда, случается, ему изменяет способность выбирать слова. Подобные
проблемы — первый признак, что человек мечется, никак не может найти свое
место.
— Это как раз касается вас. Насчет поисков места в жизни...
Когда небо чуть поблекло и над самым морем, там, где садилось солнце,
порозовело, они закончили загорать и вошли в дом. Молча прошли на кухню,
занялись обедом... Адриена готовила приправу к цыплятам с аппетитной
золотистой корочкой, руки у нее были в красном перце, Дина принялась резать
овощи для салата — лук, помидоры, огурцы.
— Вы знаете, он до сих пор любит маму, — неожиданно заявила Дина.
— Они так долго прожили вместе.
— И она по-прежнему любит его.
— Это твои фантазии.
— Тогда почему он так сильно переживает из-за этой фотографии?
— Ты еще слишком молода, чтобы понять, но со временем услышишь о
территориальной неприкосновенности.
Дина на мгновение замерла с ножом в руке:
— Вы считаете, что они совершили ошибку, когда развелись?
— Я не могу ничего утверждать. Одно знаю наверняка — они оба очень
любят тебя.
Дина вытерла слезы.
— Что, такой горький? — улыбнулась Адриена, кивком указывая на
недорезанную луковицу.
— Иногда я чувствую себя той косточкой из грудки цыпленка, которую на
спор тянет каждый к себе... Кому больше достанется...
— Тогда почему ты не позволяешь мне помочь тебе? Стать твоим другом?
— Он никогда не женится на вас, — вместо ответа сказала Дина и с
силой хлопнула дверцей холодильника. — Он больше никогда ни на ком не
женится.
Адриена побледнела.
— И как же мне теперь быть? — спросила она.
— Да никак... — твердо сказала Дина. — Пока жив, не женится!
Они почти добрались до кладбища, когда Адриена свернула на заправочную
станцию. Подкатив к колонке, она опустила окно и попросила подбежавшего
паренька заправить бак. Наблюдая за его работой, Адриена спросила Дину:
— Теперь ты можешь объяснить, почему отказалась разговаривать со своей
матерью?
Дина неожиданно уткнулась лицом в ладони и заплакала. Адриена осторожно
погладила девушку по голове, подождала, пока рыдания стихнут и она сможет
говорить. Наконец Дина успокоилась.
— Случилось столько всего, что, если я буду с ней общаться сейчас, все
решат, что я предала папу, что не ценю всего того, что он сделал для меня.
Парень, окончив заправку, приблизился к автомобилю, Адриена протянула ему
свою кредитную карточку.
— Я уверена, что как раз Пит и хотел бы, чтобы ты помирилась с мамой.
Особенно теперь, — сказала Адриена и подняла окно. — Он никогда не
настраивал тебя против нее.
— Конечно, нет, — быстро ответила Дина. — Я ни в чем не могу
упрекнуть его. Он всегда поступал честно, разговаривал со мной как со
взрослой, не отказывался отвечать, какие бы вопросы я ему ни задавала. Отец
никогда не уходил от темы, как предпочитала делать она.
— Но ведь не поэтому ты отказалась разговаривать с матерью?
Дина проявила несвойственную таким юным девушкам сдержанность,
проигнорировала вопрос Адриены и в свою очередь спросила:
— Неужели отец ни разу не рассказывал вам о причине развода? Может,
скажете, что вы его даже не спрашивали?
Адриена отвела взгляд:
— Много раз, но он постоянно уходил от объяснений.
— Тогда почему это должна сделать я?
— Да потому, что у тебя осталась только мать, единственный близкий тебе
человек, а ты не хочешь даже говорить с ней! И еще потому, что я чувствую
ответственность за тебя.
В этот момент обслуживающий клиентов парень вновь подошел к машине с
квитанцией в руках. Адриена опустила стекло, мельком глянула на сумму,
поставила свою подпись и закрыла окно.
Когда они выехали на шоссе и набрали скорость, Дина начала:
— Я не хочу разговаривать со своей матерью, потому что потеряла к ней
всякое уважение, всякое доверие.
— А ты ей об этом сказала? — Адриена увеличила скорость.
— Она стала бы все отрицать или обвинять папу, что это он настраивал
меня против нее.
— Конечно, уйти от разговора гораздо легче.
Дине трудно было осознать самой, а тем более объяснить Адриене причины ее
отчуждения от матери. Постепенно превращаясь из девочки в женщину, Дина
отдалялась от своей матери. Когда она заметила, что у нее бюст полнее, чем у
матери, а размер ноги больше, она еще сильнее потянулась к отцу.
— Мне и так было нелегко... — наконец выдавила из себя Дина.
В этот момент Адриена резко вильнула, чтобы объехать сбитую кошку, Дину
бросило на дверцу, и она замолчала. Потом, поерзав на сиденье, продолжила:
— ...после этого проклятого развода. Но теперь у меня собственная жизнь
и мне нет дела до ее проблем.
— Какого рода проблем?
— Она постоянно боялась, что отец не сможет платить за мое обучение,
что каждый чек может оказаться последним. Всякий раз, как я упоминала о
деньгах, у нее на лице появлялось выражение ужаса.
Адриена достала из сумочки носовой платок.
— Как ты можешь так говорить? Может быть, у нее были на то причины.
— Меня эти причины не интересуют. У меня достаточно своих
проблем, — с горечью сказала Дина. — Все, в чем я нуждалась, так
это в уверенности. Моей вины в их разводе нет, так почему я должна
расплачиваться?
— Тогда почему твой гнев направлен только на мать?
— Отцу тоже доставалось до тех пор, пока я не узнала, что его вины в
разводе нет.
Адриена с силой нажала ногой на педаль газа, и машина резко рванулась
вперед.
— Во всяком конфликте участвуют две стороны.
— Вы знаете, почему они развелись?!
— По-видимому, нет.
— Неужели не ясно, что всему причиной была измена.
— То, как ты об этом говоришь, не вносит никакой ясности. Измены
случаются почти во всех семьях, и не всегда в этом виноват лишь один из
супругов. Твоей матери пришлось очень несладко, иначе бы она не оставила
его.
— Не мама оставила, а он ушел от нее. Это она изменила...
Адриена взглянула на Дину:
— Это он тебе так сказал?
Девушка кивнула.
— Тогда сразу возникает множество вопросов...
— Что вовсе не дает права на измену.
Адриена печально улыбнулась:
— Люди совершают ошибки и не всегда понимают, что исправить их будет
уже невозможно.
— Она должна прежде всего думать обо мне, она же мать!
Но где Дина могла узнать, что матери не застрахованы от ошибок. Матери — не
святые, они тоже люди, со своими ошибками, страстями и горестями. Конечно,
не в католической школе, где воспитательницы-монахини наставляли детей, что
матери не совершают никаких грехов, кроме одного — сексуального, когда
происходит зачатие ребенка, но этот единственный грех заранее прощается
церковью. Телевидение внушало Дине уверенность, что матери — это существа,
которые все знают, все прощают, жертвуют собой ради детей и которых не
касаются проблемы секса. Женские журналы, которые попадали Дине в руки,
воспевали женщину-хозяйку, помогающую мужу делать карьеру и воспитывающую
кучу симпатичных ребятишек.
— Вы можете говорить что угодно, но папа всеми силами пытался спасти
брак.
— Откуда ты знаешь?
— Он так мне сказал.
— А он не сказал, как он этого добивался и что происходило между ними
перед разводом?
— Конечно, нет, — заметила Дина с враждебностью. — Это меня
не касалось...
— Очень даже касалось, — мягко сказала Адриена, — потому что все кончилось разводом.
— Который произошел по ее вине, — стояла на своем Дина.
— Частично. Потому что твой отец далеко не святой.
Но где Дина могла узнать, что отцы тоже далеко не безгрешны? Что они
занимаются чем-то еще, кроме того, чтобы защищать свою семью от всех
житейских бурь и невзгод. Конечно, не в католической школе, где воспитательницы-
монахини внушали детям, что священники — это особые существа, стоящие всего
на одну ступеньку ниже Господа Бога, что они стоят вне политики, они
благословляют семейный очаг и покорность жены мужу и что никогда ни мать, ни
отец не должны совершать никакого недостойного поступка, способного
разрушить семейные узы.
— Мой папа, может, не совершенство, — Дину, несмотря на то, что в
машине было тепло, била дрожь, — но он, по крайней мере, никогда не был
предателем.
И голосом, который обнажил обуревавшие ее чувства, Адриена с сожалением тихо
сказала:
— Мне кажется, ты ошибаешься, Дина.
Первым побуждением Дины было прекратить разговор. Совсем не потому, что она
ничего не знала о похождениях отца — до нее не раз доходили подобные
достоверные слухи, — девушка просто слышать об этом не хотела.
Следом, из детства, пришло воспоминание — ей лет семь, вечер, поздно... Мама
ушла куда-то с металлическим кофром, заполненным фотопленкой, и плетеной
сумкой через плечо, где хранились камеры и сменные линзы. У Дины тогда было
плохое настроение, она дулась на маму, которая опять оставила ее вечером.
Отец, напротив, был очень весел. Сгреб девочку в охапку, начал подбрасывать
так высоко, что она пальчиками касалась потолка. Потом они начали читать
книгу, в которой было много картинок... Дина до сих пор помнила тепло
отцовских ладоней и терпкий запах рома, исходивший от него. Он тогда, уложив
ее в кроватку, чмокнул дочку в нос. Она потребовала еще сказку. Отец не
успел раскрыть книжку, как внизу раздался звонок в дверь. Дина
встрепенулась, отец сказал, что это не мама, и пошел открывать. Скоро он
вернулся, шепнул ей:
Ну все, все, спать
, — и, потушив свет, вышел из
спальни.
Дина долго не могла заснуть — все прислушивалась к шагам в холле, на первом
этаже и заливистому женскому смеху. Голос был чужой. Это открытие пробудило
в ней страх и интерес. Потом снизу донеслась тихая музыка, скрипнула дверь.
Девочка спрятала голову под одеяло и тихо позвала:
Папочка...
И он вдруг
пришел, ласково попенял ей — почему его любимая дочка еще не спит? Дина не
решилась спросить, кто там внизу. Чувство обиды охватило ее — обиды на маму,
которая бросила ее в этот вечер и зачем-то ушла.
— Пожалуйста, Адриена, — умоляюще попросила она, — давай
оставим его в покое. Папа умер, и теперь все это не имеет значения. —
Дина почувствовала какое-то облегчение, похожее на то, когда ее родители
наконец развелись. Она была теперь словно невостребованный багаж,
оставленный в камере хранения. — Были и другие причины, — добавила
она, — по которым я так к ней отношусь.
Они свернули с трассы на узкую дорогу, ведущую к кладбищу. На каменных
столбах, к которым крепились массивные ворота, были установлены высеченные
из мрамора львиные головы.
— Мне кажется, я потеряла все, что у меня было, — прошептала Дина
робко и жалобно, она вся дрожала, как будто вот-вот с ней начнется истерика.
— Сейчас уже почти все позади.
Адриена затормозила и припарковалась на свободное место. Она легонько
похлопала Дину по коленке и попыталась улыбнутся сквозь слезы, застилающие
глаза.
Дина открыла дверь и неловко выбралась наружу. Для нее все происходящее было
трагично, в отличие от многих окружающих.
Шелковый шарф не защищал Габриэлу от дождя. Она теребила его концы, стоя в
сторонке от всех, выслушивая католического священника и стараясь оживить
воспоминания об их совместной жизни с Питом. Ей никак не удавалось убедить
себя в том, что они больше никогда не увидятся, хотя она и сейчас обвиняла
его в том, что он так беспощадно разорвал их брак.
Во время долгого полета через океан Габриэла приготовила себя к моменту
прощания, к мысли о том, что смерть — только перевоплощение в другую форму
жизни, но, когда она увидела вырытую в земле яму, ей стало не по себе.
Нахлынули обрывки каких-то воспоминаний — спальный мешок, в котором они когда-
то согревали друг друга в походе, двухспальная кровать, купленная им для
первой брачной ночи, покупка дома на свалившиеся откуда-то деньги,
приобретение колыбели для Дины, и вот теперь — гроб.
Все было так буднично, так бесконечно долго, и не было видно конца этой
процедуре.
— Вечный покой снизойдет на тебя... — произнес священник.
Правильно, ты нуждаешься в покое
, — подумала Габриэла.
— Пусть вечный божественный свет снизойдет на тебя, — повысил
голос падре.
Как ты будешь при этом свете заниматься своими сексуальными штучками?
—
прокомментировала мысленно Габриэла.
— Покойся с миром...
И больше не расточай направо-налево свою улыбку, которая когда-то ввела
меня в соблазн
.
— Рожденный из праха...
Так же, как и все его любовницы!
— И обратится в прах...
Так же, как и все они...
— Господь милостив!
Но ты, Пит, не был милостив ко мне
.
— И отпустит твои грехи...
И я вынуждена простить тебя, Пит, потому что ты ушел из жизни
.
— Аминь!
Клер оперлась на Гарри, Глэдис прижалась к Люси, Сара к Майку, но Габриэла
была слишком погружена в свои мысли, чтобы обращать на них внимание. Она
отвернулась сразу же, как только рабочие взялись за веревки, чтобы опустить
гроб в могилу. В этот момент кто-то отчаянно зарыдал. Габриэла обернулась —
это плакала Дина. Еще мгновение, и Питер Моллой исчез навсегда.
Глаза Габриэлы были сухими, ни одна слезинка не скатилась по щеке, только
сердце наполнилось страшной опустошающей тоской.
3
Плафон с лампами дневного света несколько раз мигнул, потом залил кухню
мертвенным, бледно-сиреневым светом, отчего здесь стало еще неуютнее.
— Ну, мамочка, — Габриэла сумела наконец протолкнуть ложку с кашей
между губ Одри Карлуччи, — давай чем-нибудь позавтракаем...
Сильвио выглянул из-за края газеты, потом бросил раздраженный взгляд на
плафон.
— Если она не хочет есть, — сказал он, — нечего
заставлять. — И добавил: — Свет ей, что ли, мешает?
— А может, слишком горячо? — Габриэла заботливо заглянула в глаза
матери. Та упорно молчала.
— Часто по утрам у нее не бывает аппетита. — Отец на секунду
перестал шелестеть газетой. Габриэла не обратила на его замечание никакого
внимания, она подула на ложку, перед тем как повторить попытку.
— Может, действительно каша еще горячая? Папа, посмотри, —
воскликнула она, — мама ест!
Габриэла сняла с тормоза инвалидную коляску и подкатила мать поближе к
столу. Потом слегка коснулась безвольно лежащей на подлокотнике, мягкой
маминой руки и попыталась всунуть ей в рот еще одну ложку. После долгого
перерыва Габриэла с трудом справлялась с кормлением, но и две ложки уже были
большим достижением. Она помнила, сколько терпения и усилий потребовалось от
всех членов семьи, когда врачи настаивали на том, чтобы родственники
старались заставить больную выполнять обычные действия — двигаться,
пережевывать пищу, а не приучать ее к питанию из тюбиков. Сейчас, глядя на
мать, Габриэла с ужасом, с тягучим холодом в животе вспомнила то время,
когда Одри находилась между жизнью и смертью.
— Расскажи о похоронах, — попросил Сильвио, отложив газету. —
Я пытался дозвониться до тебя из ресторана, но ты, наверное, уже ушла.
Телефон не отвечал, потом было поздно, и мы с Рокко отправились домой. Ты
что, под дождь попала? Совсем мокрая добралась?
— Промокшая, — поправила его Габриэла, — и так устала, что
уснула, даже не раздеваясь. Легла около семи, а очнулась где-то после
одиннадцати. Разделась и опять уснула. Сил не было чемодан распаковать.
По дому Габриэла разгуливала в стареньких джинсах, свитере, который носила
во фрипортском колледже, — все это она нашла в гардеробе на втором
этаже, — и эта одежда делала ее совсем юной. Особенно с лицом без
всяких следов косметики и волосами, собранными на затылке в конский хвост.
— Похороны были потрясающими, — начала она. — Народу было
очень много, и все говорили о том, что Пит — бедный парнишка — учился, рос и
стал
столпом правосудия
. И после его смерти некому больше защищать
справедливость в нашем городке. — Зря ты так. — Отец был явно
недоволен. — Многие любили Пита Моллоя. Даже те парни, которых он сажал
за решетку. После освобождения они были не прочь выпить с ним рюмочку-
другую. Пит был обаятельным парнем, все окружающие признавали это, кроме его
собственной жены. Разве я не прав, дочка?
Габриэла с трудом сдержалась. Ей надоело снова и снова выслушивать, каким
замечательным человеком был Пит Моллой. Даже если это и правда. Она
повернулась к матери, чей пустой взгляд был устремлен в какую-то неведомую
даль. Габриэла вздохнула, оглядела мать — ее безжизненные тонкие руки,
неподвижные ноги в розовых носках и белых теннисных туфлях, которым никогда
не суждено запачкаться, никогда не быть изношенными.
— Знаешь, папа, — начала она, сознавая свою правоту и желая
высказаться впервые за долгое время. — Его больше нет. Каким бы он ни
был — обаятельным или отталкивающим, — его не стало! И знаешь что,
папа, он не делал ничего нарочно. У нас не было опыта, мы были так молоды.
Что знал он? Что вообще мы понимали в жизни?
Габриэла поняла теперь, что смерть приносит с собой прощение даже
закоренелым преступникам, что уж говорить об обычных людях с их ошибками?
Сильвио сочувственно посмотрел на нее:
— Мне дела нет до того, что там случилось между вами когда-то, я просто
имел в виду, что он умер слишком молодым.
— Он не мучился, смерть ему досталась легкая. — Выговорив это,
Габриэла внезапно задумалась: как быстро человек ко всему привыкает. Еще
недавно смерть Пита казалась страшной трагедией, а сегодня они говорят о ней
так буднично.
— Легкая смерть — это вовсе не утешение, даже если он сам погубил себя
непомерными амбициями. Он два года подряд выигрывал выборы и был окружным
прокурором. И в работе был словно одержимый — преследовал преступников на
южном побережье, даже каких-то сопливых юнцов, словно они были его личными
врагами! Как будто он Бэтмен или что-то вроде того. И все потому, что они не
могли ему сунуть в лапу.
Когда дело касалось афер с наркотиками, убийств, мошенничеств с банковскими
счетами, различных скандалов, отец не мог обойтись без сравнения с теле— и
киногероями.
— Пит Моллой был похож на Роберта Редфорда — улыбка на миллион
долларов, одет с иголочки, светлые волосы, зачесанные назад. Он был готов
отправлять на электрический стул любого подсудимого, доставленного в зал
суда, эдакий правдолюбец, вроде героев Редфорда. — Сильвио пригладил
волосы. — Ты знаешь, в чем настоящая беда? Плохо то, что ребятам некуда
ткнуться, везде перед ними стена. Им трудно заработать на приличную жизнь,
им остается только крушить бизнес таких бедолаг, как я. А если их поймают,
то отпускают под залог, и власти смотрят на это сквозь пальцы. И на то, что
они продают порошок прямо на улице и стреляют друг в друга. Пит был борцом с
преступностью, но чего он добился? Ничего. Теперь его засыпали землей в
могиле, а в мой ресторан посетители по вечерам приходят с опаской.
— Так он привык — жить двойной жизнью, — задумчиво сказала
Габриэла, — играть две роли — быть бескорыстным и брать взятки. Ему
нравилось участвовать в этом спектакле перед публикой и передо мной.
С грустью она вспомнила, каким героем казался ей Пит, когда они
познакомились. Деньги, плывущие ему в руки, развратили его, он начал
отыгрываться на слабых и угождать сильным и богатым. Было время, когда она
верила ему, в его призвание бороться с преступностью и отдавала много сил,
чтобы он по утрам имел чистую рубашку, а вечером сытный обед. Если им
доставался билет на какой-нибудь концерт, на него отправлялся Пит, а она
оставалась дома с Диной; если появлялись деньги, покупали ему костюм.
Габриэла верила, что все ее жертвы направлены на то, что он делает карьеру
для них
. И эта волшебная фраза
для них
заставляла ее трудиться в поте
лица. Для них троих — его, ее и Дины. Вероятно, Дина и сейчас думает о своем
отце как о герое, и Габриэла понимала, что разубедить ее в этом будет
невозможно.
В тот день, когда Дине исполнилось четыре, девочка надулась и решила
провести праздник, сидя под столом. Может быть, Габриэле стоило учесть
характер дочери и не заставлять дочку
...Закладка в соц.сетях
