Жанр: Любовные романы
Мозаика судеб
...ымолвить. На языке вертелся
вопрос — за покойника, доставленного в контору, они тоже не несут никакой
ответственности? — но сил язвить уже не было. Она не стала спорить.
Габриэла беспомощно огляделась в поисках укромного местечка, где бы можно
было припрятать злополучный багаж, когда чья-то рука подхватила чемодан и
поставила рядом. Габриэла, повернувшись, увидела стройного широкоплечего
мужчину среднего роста с приятными чертами лица, на котором время не
оставило своих следов, и было трудно определить его возраст, хотя его темные
волосы были слегка тронуты сединой.
— Разрешите вам помочь в этом небольшом затруднении, —
доброжелательно предложил он.
Голос незнакомца приятный, низкий, с легким выговором жителей Лонг-
Айленда... Скорее всего, он из Фабурга, чем из Фрипорта.
— Благодарю, но тут, кажется, нет места, где его можно было бы
пристроить.
Габриэла слегка удивилась — почему он даже не поинтересовался, из-за чего
она явилась на похороны с чемоданом?..
— Почему бы не сдать его на хранение?
Габриэла кивнула в сторону служащего похоронной конторы:
— Меня предупредили, что здесь никто не будет отвечать за его
сохранность.
Он на мгновение задумался.
— А что, если я положу ваш чемодан в багажник моего автомобиля? Или
вашего, если вы пожелаете... — предложил он.
— У меня нет машины.
— Я так и подумал.
Мужчина решительно протянул руку и представился:
— Меня зовут Ник Тресса.
Габриэла ответила на его рукопожатие:
— А меня Габриэла Карлуччи-Моллой.
— Вы, должно быть, бывшая жена Пита?
— Да.
— Понятно. Вы добрались сюда на такси? — также полуутверждающе-
полувопросительно сказал он.
— Да, из Парижа!
Он не смог скрыть улыбку.
— Я имела в виду, что на такси приехала из аэропорта, где приземлился
мой самолет, — объяснила Габриэла.
— Из Парижа... — закончил он за нее фразу.
Габриэла никак не могла понять, чем он так сразу привлек ее, вызвал у нее
симпатию.
— Давайте начнем наше знакомство с того, что я избавлю вас от этой
обузы? — спросил Ник и кивнул в сторону злосчастного чемодана.
— Я была бы очень благодарна, — ответила Габриэла, и ей стало
сразу легче на душе.
— Мы увидимся наверху, — сказал он. Она проследила, как легко и
уверенно Ник проложил себе путь сквозь толпу к своей машине. Эта встреча
всколыхнула в ее душе уже забытые чувства.
Траурный зал представлял из себя узкую длинную комнату, в которой вдоль
голых стен тянулись столы с напитками и бутербродами. Одну стену оживляли
три пастельных рисунка, изображающих земные страдания Иисуса Христа. У
изголовья гроба трое служащих похоронного бюро беседовали о чем-то с сутулой
женщиной маленького роста. Поминутно кто-то из них отвлекался, чтобы
демонстративно поправить цветы, и прикладывал платок к глазам, якобы
промокая слезы. В изножье роскошного гроба толпились школьные друзья Пита,
которых привело сюда, скорее, любопытство, потому что многие годы их уже
ничего не связывало с покойным. Они с испугом заглядывали в гроб, и вид
безжизненного тела Питера заставлял задуматься о скоротечности человеческой
жизни.
Слева от входа и чуть поодаль за постаментом, на котором возвышался гроб из
красного дерева, отделанный латунью и покрытый бледно-розовым атласным
покрывалом, были выставлены многочисленные венки из искусственной зелени и
живых цветов, увитые черными лентами с золотыми и серебряными траурными
надписями. По другую сторону пьедестала возвышались две напольные вазы с
букетами, составленными из белых лилий, хризантем и алых роз, между ними,
почти скрытый цветами, пластмассовый ангел с нимбом из серебряной фольги.
Ручки ангела сложены в молитвенной позе, и на правой румяной щечке небесного
создания наклеена крупная жемчужина, олицетворяющая слезу безутешного
горя...
В зале собралось не менее четырех десятков человек — Габриэла знала почти
всех, кроме разве несколькиз мужчин, лица которых ни о чем ей не говорили.
Политические деятели, адвокаты, партнеры по бизнесу, друзья по университету,
приятели, с которыми Пит Моллой встречался в спортивном зале или за чашечкой
кофе, коллеги из местного суда почти в полном составе. Пробираясь вперед,
Габриэла искала глазами только Дину, даже сердце щемило от нетерпения. Люди
оборачивались, перешептывались, провожали ее любопытными взглядами,
некоторые издали кивали, но никто во всем зале не сделал попытки остановить
ее, поговорить, выразить соболезнование...
Так, пробираясь сквозь толпу вперед, она приблизилась к гробу и стала
пристально взглядываться в лицо своего бывшего мужа.
Питер Дэниэл Моллой! Если до настоящего момента ей не верилось, что Пита нет
в живых, то, увидев, как загримировано и подкрашено служителями ритуального
бюро его лицо, все ее нелепые сомнения улетучились. Чувство утраты овладело
ею. У Габриэлы слезы навернулись на глаза. Мысленно она обратилась к нему:
Наша девочка тоже здесь, в этой комнате, только мы пришли оплакивать тебя
порознь, Пит, потому что ты забрал ее у меня...
Даже теперь, после своей смерти, он был преградой между нею и дочерью.
Габриэла разглядывала его лицо, такое знакомое и такое чужое одновременно.
Его руки были неестественно сложены на груди, за все годы их совместной
жизни она не видела его в такой нелепой позе. Габриэла не могла отвести
взгляд от его рук и обратила внимание на ногти — крупные, коротко
постриженные. Один из них с щербинкой — Пит сломал его, когда играл в
волейбол на пляже. Они в ту пору только что поженились... Синий саржевый
костюм теперь стал его последним одеянием. Под пиджаком рубашка от братьев
Брукс. Ремень, конечно, от Марка Кросса... Помнится, когда они стали жить
вместе, живот у него был подтянутый и мускулистый. Потом, когда семейная
жизнь пошла наперекосяк, Пит располнел, как-то обрюзг, но после развода
быстро вошел в первоначальную форму — согнал лишний вес, вновь стал строен,
моложав. Ее всегда смущал вид его члена, он был длинным, но, на ее взгляд,
слишком тонким. В нем была какая-то странность, которая доставляла ей
неприятные ощущения. Пит относился к типу легковозбудимых мужчин, постоянно
готовых заниматься любовью в любом месте, в любое время суток. Габриэлу
раздражала его постоянная готовность заняться сексом. Точнее, неукротимая
требовательность Питера. В этом смысле он был похож на запрограммированного
робота — даже сразу после бурного скандала он готов был к любовным ласкам.
Эмоциональный настрой в спальне для него не играл роли. Он мог кричать и
ругаться, когда они лежали обнаженные в постели. Особую неприязнь вызывала у
Габриэлы его страсть к смакованию всяких интимных подробностей,
пережевывание вслух таких вещей, о которых можно было и помолчать. В такие
минуты никаких рамок приличий для него не существовало, он словно нарочно
унижал ее, находя в этом особое удовольствие. В понимании Габриэлы любой
мужчина, который вел себя подобным образом, был лишен настоящей
чувственности и поэтому не мог являться хорошим любовником. Правда, все
годы, которые они прожили вместе, она не считала это его недостатком.
Вероятно, потому, что у него было слишком много других.
Пит страшно не любил, когда трогали его вещи — сразу закатывал скандал. Даже
в том случае, когда Габриэле приходилось приносить ему сменную одежду в
здание суда, — случалось, что у него не хватало времени съездить домой
переодеться, особенно в разгар избирательной кампании.
Внезапно Габриэлу охватил гнев, и внутренний ее голос был преисполнен
горечи:
Ты мог бы хоть разок позвонить мне и рассказать, как дела у Дины в
колледже, есть ли у нее дружок, мучают ли ее по-прежнему приступы аллергии,
упоминал ли ты при случае обо мне! Я ненавижу тебя, сукин ты сын, за то, что
ты не отвечал на мои телефонные звонки, игнорировал меня, делал вид, что
меня не существует на свете
. Она так вцепилась в край гроба, что суставы ее
пальцев побелели. Едва сдержалась, чтобы не вцепиться в это восковое
холодное лицо и не начать его царапать, не надавать пощечин... До той поры,
пока он не поднимется из гроба и не объяснит всего, что она хотела знать.
Вместо этого она ласково коснулась его волос, заметив легкую седину на
висках, как всегда у блондинов, желтоватого оттенка.
Пит, — опять зазвучал внутренний голос, — зачем нужно было
постоянно изображать из себя хорошего парня? Зачем надо было изводить меня,
превращать в сварливую ведьму? Зачем было являться перед дочерью в образе
папочки-спасителя
, оставляя мне роль строгого воспитателя, который только
наказывает и портит настроение? Зачем нужен был весь этот спектакль?
Габриэла встряхнула головой, пытаясь сосредоточиться на происходящем.
Почему ты не поговорил со мной, почему не сберег то, что было дорого нам
обоим? Ведь жизнь так коротка!
Она замерла, прижала ладонь к губам — ее внезапно пронзила мысль:
Какими же
мы были глупцами. Зачем поломали свою жизнь?
Ей тоже было в чем себя
упрекнуть. Она вновь пыталась продолжить свой внутренний монолог, обращенный
к Питу, человеку, подарившему ей ребенка, а потом приложившему столько
усилий, чтобы отнять его.
...Габриэла погладила пальцами сухую холодную кожу его щек, ощутила свежую
щетину на щеках и подбородке. У нее на мгновение родилось желание нажать
посильнее — тут же прихлынул испуг, и она отдернула руку.
Если бы Габриэла хотела быть действительно объективной, она бы взглянула на
сложившуюся ситуацию со стороны и ей бы стало очевидно, что их разрыв с
Питером относится к числу обыденных житейских драм, когда люди, вовлеченные
в подобные обстоятельства, против их же воли превращаются в чудовищ. В этом
сказывался некий непреложный и неотвратимый закон, который заставляет нас
раскручивать спираль обид, нетерпимости, взаимных обвинений, мучительных
душевных пыток, которым мы подвергаем друг друга, хотя как легко было
уничтожить в зародыше всякое намечающееся отчуждение.
Прежде чем их семейная жизнь окончательно запуталась, Пит многократно
изменял ей, она — однажды.
Неверность и развод, общий ребенок и похороны. Странная цепочка...
Сгорбленная пожилая женщина, окончив разговор со служащими похоронного бюро,
подошла к Габриэле и обратилась к ней:
— Вы тоже одна из моих учениц?
Габриэла на мгновение смутилась, скользнула взглядом по лицу Пита, прежде
чем ответить:
— Нет, вы ошиблись.
— Я — мисс Ковени, — представилась женщина. — Пит — из моего
третьего выпуска. Я уже виделась сегодня кое с кем из моих бывших
учеников. — Она криво улыбнулась одной стороной рта, что придало ее
сморщенному личику неожиданно плутоватое выражение. Ей явно перевалило за
восемьдесят, и, по-видимому, этой старушке суждено было пережить не только
Пита.
— Вы знаете, — продолжила она свою мысль, — тут есть над чем
задуматься... Пит уже второй мой ученик, которого я потеряла за последние
два года.
— Какой ужас! — воскликнула Габриэла, продолжая высматривать в
толпе дочь. Когда же она вновь взглянула на старую учительницу, то
обнаружила, что та разговаривает с какой-то супружеской парой.
— Я — Майк Джакомо, — сказал мужчина, подошедший к
Габриэле, — моя Анжела училась в школе вместе с Диной.
— О! — только и смогла вымолвить Габриэла, глядя на женщину рядом
с мистером Джакомо.
— Это моя жена, Сара, — представил ее Майк.
— А я вас помню, — заявила женщина. — Вам никогда не
нравилось сидеть на площадке и присматривать за дочерью, когда она была
маленькой.
Ошеломленная, Габриэла на мгновение потеряла дар речи, потом
поинтересовалась:
— Как Анжела? Она учится в колледже?
— У нашей девочки сейчас маленькая проблема с поиском своего места в
жизни, — ответил Майк и, словно ограждая от чего-то, обнял жену за
плечи.
— Она еще не решила, что делать после школы, — пояснила Сара
Джакомо. — Так что пока она работает в магазине в секции хозяйственных
товаров.
— Надеемся, что осенью она пойдет куда-нибудь учиться. Пока мы рады,
что она с нами. А что поделывает Дина?
Габриэла помедлила, тщательно формулируя ответ:
— Она учится.
Габриэла так надеялась, что их интерес к этой теме иссякнет. Это было
невыносимо — отвечать на вопросы о жизни Дины, на которые она не знала
ответа. Мучительное ощущение — ничего не знать, что произошло с твоим
ребенком за эти два года. Обо всех мелочах жизни ее девочки до шестнадцати
она могла рассказывать часами, а потом провал, подобный могиле. Как велика
обида Дины на мать, если она даже ни разу не позвонила и не написала
Габриэле!
— Я знаю, что она еще учится, — ответила Сара и странно посмотрела
на нее. — Мы недавно видели ее с Питом.
— Как она выглядит? — не выдержала Габриэла, чувствуя, как
краснеет под их взглядами.
— Копия вы, только моложе, — ответил Майк Джакомо. — Я ей
сказал об этом, и она, поверьте, очень расстроилась, начала спорить,
доказывать, что больше походит на отца. — Он почесал пальцем
висок. — Действительно, смешно получается... Иногда, когда я наблюдаю,
как Анжела стоит за прилавком и показывает какой-нибудь керамический горшок
или что-нибудь в этом роде, я нахожу, что она — вылитая Сара, а знакомые,
заглядывающие в магазин, уверяют, что она — полное мое подобие.
Старушка снова оказалась рядом с Габриэлой и взяла ее за локоть своими
костлявыми пальцами.
— Пришла сестра покойного, — сообщила она в тот момент, когда
Габриэла заметила Клер.
Она бросилась к своей бывшей золовке, крепко обняла ее и, возможно, дольше,
чем следовало, задержала в своих объятиях. Прошло время и смыло все обиды,
которые возникали между ними.
Клер с притворной теплотой, более подходящей к тем временам, когда они все-
таки считались родственницами, похлопала Габриэлу по спине.
— Ему теперь, когда ты приехала, будет гораздо легче, — сказала
Клер, отступая назад, и вытерла набежавшие слезы.
— Как я могла не приехать? — воскликнула пораженная Габриэла.
— Кто знает? Ты же сама знаешь, Габриэла, что у некоторых женщин нет ни
капельки сострадания, ни желания забыть и простить. Я знаю, что на тебя я
могу положиться, — прошлое есть прошлое и что было, то было. Пора все
забыть, он не таил обиду. — Клер одним движением сняла очки с пухлого
лица, откинув вуаль, и заодно поправила выбившуюся из-под черной шляпки
белокурую прядь.
— Откуда ты знаешь, что он не таил обиду? — выпалила Габриэла.
— Он не был подлым по натуре, — прошептала Клер. — Знаешь,
только добрые люди умирают молодыми. — Она приложила палец к губам и
закончила: — Поверь мне.
— Представить себе не могла, — задумчиво сказала Габриэла, —
что такой молодой и крепкий мужчина, как Пит, умрет от сердечного приступа.
— Он все принимал слишком близко к сердцу, — возразила Клер,
повернувшись к Гарри, ища поддержки у человека, которого много лет назад она
обрела с помощью короткого объявления в газете. — Поздоровайся с
Габриэлой, — скомандовала она.
— Как дела, Габриэла? — тепло приветствовал ее Гарри. В двубортном
темно-синем костюме он здорово смахивал на подозрительную личность,
шныряющую перед заездом среди публики и шепотом предлагающую:
Не желаете
поставить двадцать баксов на Уайльд Вилли в четверг?
— У меня все в порядке, — ответила Габриэла, — если можно так
сказать в данной ситуации.
Все больше народу набивалось в помещение, в зале было не протолкнуться.
Вереницей люди проходили мимо гроба, прощаясь с Питером. Среди них Габриэла
наконец заметила Дину. Ее дочь, одетая в черное платье, с волосами,
собранными в пучок на затылке, выглядела очень бледной и изможденной. Дина
опиралась на руку какой-то неизвестной Габриэле женщины. Кое-кто из
присутствующих, наиболее близкие друзья, останавливались возле них, говорили
ободряющие слова, сочувственно похлопывали по плечу, некоторые целовали Дину
в щеки, оставляя на бледной коже следы помады. Габриэла не сводила с нее
глаз, наблюдая, как священник подошел к ней и о чем-то тихо переговорил.
Габриэла уже совсем решилась подойти к дочери, но в эту секунду женщина, под
руку с которой стояла Дина, махнула Клер и Гарри и направилась в их сторону.
Некое юное подобие участницы молодежных рок-фестивалей шестидесятых годов.
Эта женщина была по-своему привлекательна своей простотой, отсутствием
косметики на лице, естественным загаром и даже проблеском первой седины в
темных волосах — типичная представительница феминистского движения. Габриэла
обратила внимание на ее сильные пальцы с обломанными ногтями, вероятно о
струны гитары.
Женщина подошла, обеими руками мягко взяла Клер повыше локтя и, взглянув
Габриэле в глаза, представилась.
— Привет, — с какой-то нерешительностью произнесла она, — я —
Адриена Фаст.
— Привет, — почему-то робко ответила Габриэла. — Я — Габриэла
Карлуччи-Моллой.
Трудно было сказать, которая из этих двух женщин выглядела привлекательнее.
Они внимательно осматривали друг друга. Габриэла изучала три золотые
звездочки в мочке правого уха Адриены, а та почти не слушала Клер,
рассматривая серые замшевые лодочки Габриэлы.
— Ну наконец-то вы встретились! — неожиданно выпалил Гарри.
— Перестань, — предостерегающе сказала Клер.
В это время в разговор вмешалась почтенная учительница. Она подвела к ним
Дину и сказала, почему-то обращаясь именно к Габриэле:
— А это дочь покойного, Тина.
— Дина, — поправила ее девушка, пристально глядя на мать.
Габриэла совершила ошибку, невольно потянув руку к дочери, желая коснуться
ее. Та неожиданно отпрянула. Враждебность не исчезла — сознавать это было
горько даже в обстановке похорон, часто сплачивающей семьи.
— Мы уже встречались. — Габриэла в замешательстве сказала первое,
что пришло на ум. — Когда-то... В родильной палате.
— Но те узы давно исчезли, правда, мама? — резко спросила Дина.
Габриэла словно не услышала вызова.
— Я люблю тебя, — тихо сказала она. — Разве в этом есть какие-
нибудь сомнения?
Она вдохнула знакомый запах шампуня, которым пользовалась ее дочь.
Девушка отстранилась, избегая материнских объятий.
— Пожалуйста, не надо этого, — сдержанно сказала она. — После
всего что случилось? Во всяком случае, не здесь и не сейчас...
Габриэла повиновалась. Она задумчиво разглядывала дочь и, чем дольше
смотрела, тем сильнее убеждалась, что Дина очень изменилась. Не столько
внешне, как внутренне. Она была какой-то чужой и далекой и поразила мать
своей холодностью и неприязнью. Даже в те дни, когда произошел разрыв с
Питом, когда Габриэле пришлось выслушивать всякие гадости, Дина оставалась
ее дочерью, взъерошенной, растерянной, не знающей, кому верить, но все-таки
ее дорогой девочкой!
Габриэла была в полной растерянности.
— Давай пройдемся, — предложила она.
Но Дина отрицательно покачала головой.
— Дина! — укоризненно начала Адриена, но девушка решительно
оборвала ее:
— Это не ваше дело, так что, пожалуйста, не вмешивайтесь!
— Дина, как ты можешь... — начала Клер. На ее лице отразился
испуг. — Постарайся держать себя в руках.
— Пойдем, Дина, — поддержал Гарри, — сейчас не время
устраивать скандал.
Дина взглянула на мать:
— Я хочу, чтобы ты ушла отсюда и оставила меня в покое. — Эти
слова она выговорила тихо и без всяких эмоций. — Да, папа умер, но не
надейся, что это что-то изменит в наших отношениях.
Габриэла от неожиданности потеряла дар речи. Боль была нестерпима, в груди
поднялась волна гнева, однако мгновением позже она справилась с яростью. Ее
кольнула жалость к дочери, пытающейся изобразить взрослую постороннюю ей
женщину. Она потеряла всякую опору в жизни и теперь бесцельно мечется. Ее
самолюбие уязвлено, ее надежды рухнули, теперь она хватается за соломинку.
— Дина, — наконец вымолвила она, мягко увлекая дочь в
сторону, — давай на минутку отойдем, только на минутку. Я знаю, ничего
не изменилось, но позволь мне кое-что сказать тебе... — Габриэлой
руководило желание притушить намечавшуюся ссору, успокоить дочь. —
Доченька, — сказала она, когда Дина угрюмо уставилась на нее. —
Прошлое невозможно ни забыть, ни отбросить. Ведь мы же были очень привязаны
друг к другу, правда? Мне кажется, что все, что случилось, результат
чудовищного непонимания. — Габриэла говорила торопливо, боясь, что Дина
прервет ее или просто повернется и уйдет. — Нам надо поговорить по
душам, но не сейчас и не здесь. Я готова выслушать тебя, ответить откровенно
на все твои вопросы...
— Один раз я уже пробовала, — жестко сказала Дина. — Итак,
пройдем через это все еще раз?
Габриэла перевела дух.
— Я знаю, что наделала ошибок, — продолжила она, дорожа каждым
мгновением их разговора и пытаясь в эти драгоценные секунды установить с
дочерью контакт. — Я знаю, мне иногда не хватало терпения, но пойми, на
меня сразу свалилось столько забот. Поверь, я не ищу оправданий и никого не
обвиняю, но если ты разочаровалась во мне, не найдя того, что искала, то это
вовсе не потому, что я не люблю тебя или не думаю постоянно о тебе, или не
желаю заботиться о тебе.
Ее голос дрогнул, она сделала паузу, чтобы прошел спазм в горле.
— Я не переставала любить тебя, Дина, даже после того, что ты сказала
мне. — Ее ладонь почти касалась руки дочери. — Я не умерла, —
сказала она тихо, — не надо меня вычеркивать из своей жизни.
Дина повернулась к ней спиной и, уже находясь в безопасности рядом с Клер,
бросила:
— Со мной все в порядке, больше обо мне не беспокойся. На этом точка.
— Как я могу не беспокоиться?! — Габриэла почувствовала, что
начинает терять контроль над собой.
Гарри взял ее за руку и отвел на несколько шагов в сторону.
— Пожалуйста, только не здесь, — взмолился он. — Люди уже
начинают обращать внимание на нас. Это просто неприлично.
Неужели существует книга с описанием правил поведения при встрече с дочерью,
ставшей совсем чужой, да еще на похоронах человека, сделавшего ее такой?
— Ты прав, — согласилась она. — Прости.
— Может, хочешь уйти? — предложил Гарри.
— Нет, я останусь.
— В таком случае дай ей время.
— Сколько часов, дней? Может, месяцев, лет?..
— Кто знает... Ты еще молода...
— Так же, как и Пит...
Габриэла взяла его под руку, и они вновь вернулись к родственникам. Как ни
странно, но разговор с Гарри успокоил ее, она была согласна, что наскоком
здесь ничего не решить.
— Зачем ты приехала? — набросилась на нее Дина, выбрав
момент. — Ты же никогда не заботилась о папе, так почему ты теперь
здесь? Ты не более чем ловкая обманщица!
Габриэла протянула ей бумажный носовой платок:
— Вот возьми, моя радость, вытри нос.
Но Дина оттолкнула ее руку:
— Не уходи от разговора. Повторяю, тебе здесь делать нечего. Мы прекрасно обходились без тебя.
— Так ли уж прекрасно?
— Кто мог подумать, что это случится? — воскликнула Дина.
— А то, что случилось между нами? Я все-таки твоя мать.
— Любая кошка может нарожать котят.
— Я не кошка, и ты не котенок.
— Прекратите вы или нет! — не выдержал Гарри. — Вы ведете себя совершенно неприлично.
— Замолчи, Гарри, — вмешалась Клер. — Пусть выговорятся.
Адриена пообещала присоединиться к ним в
...Закладка в соц.сетях
