Жанр: Любовные романы
Мозаика судеб
... играть с приглашенными в гости детьми.
Не стоило этого делать. Пит явился домой, когда маленькие гости разошлись по
домам, а жена убирала разноцветный серпантин, остатки именинного пирога и
недоеденные сладости.
— Где моя девочка? — с порога позвал он.
— Под столом, — спокойно ответила Габриэла, словно это обычное
место, где и должна находиться Дина. Пита не было на празднике, откуда ему
было знать, что случилось?
— Что она там делает? — спросил он, швыряя на тахту портфель с
документами. — Я думал, что у моей девочки сегодня праздник.
— Сам ее спроси, — посоветовала Габриэла, продолжая уборку.
— Чем же моя маленькая доченька занимается под столом? — Он
наклонился и заглянул под скатерть. Дина в то же мгновение принялась громко
плакать, видимо, рассчитывая на сочувствие отца. Габриэла попросила мужа,
чтобы он не потакал ее капризам, но Пит уже улегся на пол, пополз под стол к
своей любимице.
— Пит, не делай этого! Пожалуйста! Не стоит жалеть ее. Пусть
почувствует, что сама виновата. Хочет сидеть под столом и пусть сидит.
— Вылезай, мое солнышко, — уговаривал он. — Папа вернулся,
теперь все будет хорошо. Вылезай, вылезай...
Габриэла с горечью подумала, что Пит ведет себя так, будто не замечает ее
усилий, считает, что при ней все идет из рук вон плохо, а стоит появиться
ему в конце дня, как все проблемы решаются сами собой.
Именно это и сказала она Питу, который обнимал Дину, устроившуюся у отца на
коленях.
— Ты бы сначала выяснил, что произошло, прежде чем выставлять, как
всегда, меня чудовищем.
— Что случилось, радость моя? — заворковал Пит.
— Я проиграла, — захныкала Дина.
— И во что же вы играли?
—
Пришпиль за хвостик ослика
.
Пит вопросительно глянул на жену:
— Как это получилось, что она проиграла на собственном дне рождения?
— Потому что Анжела Фиорелла была более меткой.
— Ты должна была постараться, чтобы выиграла наша девочка, —
недовольно сказал Пит. — Тем более что это ее и хвостик, и ослик, и
стрелка.
— Я не согласна, — возразила Габриэла. — Она должна научиться
проигрывать.
— Речь не о проигрыше или выигрыше, — холодно заметил Пит. —
Я имею в виду преданность.
Габриэла размышляла над его словами, пока счищала с отопительного радиатора
кусок налипшего шоколадного торта и протирала пол. Что он имел в виду, когда
говорил о преданности? Может, Пит имел в виду их брак?
После того как Габриэла уложила Дину в кровать, она спросила мужа:
— Почему ты унижаешь меня на глазах у Дины?
— Потому что ты не имеешь представления о воспитании детей.
— Как ты можешь судить об этом, тебя же никогда не бывает дома?
— Могу, потому что наблюдал за вами и вижу, что ты ничего не делаешь,
чтобы привязать ее к себе. Ты сама выросла без матери.
— Это неправда, до тринадцати лет у меня была мама.
— А до того, как заболеть, она была настолько запугана твоим папочкой,
что и шагу без его указаний ступить не могла. Единственное, что она хорошо
делала, — это улыбалась и великолепно выглядела.
— Неправда! — воскликнула Габриэла.
Тем не менее она невольно задумалась о том, как похоже относились к женам ее
отец и ее муж, третируя каждый свою. Может быть, поэтому к моментку
замужества дочери Одри уже разбил паралич? Но что же ждет Габриэлу?
Погруженная в свои размышления, бросая подобострастные взгляды на Пита,
потому что ей, вопреки всему, он все еще представлялся самым привлекательным
мужчиной на свете, она опустилась на кушетку.
— Почему же ты не развелся со мной сразу же, как только понял, что я
плохая мать? — с неожиданным для самой себя вызовом спросила она.
— Потому что я считал, что ты не настолько глупа, чтобы не суметь этому
научиться.
— Не смей так обзывать меня! — возмутилась она.
— Я тебя и не обзываю, я просто жду и наблюдаю, к чему ты идешь. Скорее
всего, ты превратишься в обыкновенную тупую домохозяйку.
Габриэла уже не могла сдержаться — бросилась на мужа, но тот успел
перехватить ее руки. В пылу борьбы они сами не заметили, как оказались на
полу. На мгновение они замерли, переводя дыхание. Пит лежал на ней, придавив
своей тяжестью, прижимая ее руки к полу, его лицо вплотную придвинулось к ее
лицу.
— Не могу понять, — шепнул он, — почему ты по-прежнему
возбуждаешь меня куда сильнее, чем любая другая... Правда, ты здорово
изменилась... — Он вел себя, как раньше, когда исчезал надолго из дому,
а потом появлялся и, сознавая свою вину, льнул к ней. Он был обаятельным,
сексуальным, настойчивым в достижении цели. По иронии судьбы Габриэла вышла
замуж за него потому, что ее привлекали те качества, которых, как ей
казалось, недоставало ей. Пит, в свою очередь, женился на ней, может быть,
сам не сознавая этого, в надежде подчинить ее себе полностью, сломать
характер, владеть ею безраздельно.
Его губы были совсем близко от ее губ, и Габриэла попыталась освободить
руки. Пит ослабил хватку, потом обнял ее за талию, а она обвила руками его
шею и притянула к себе.
— Мы оба здорово изменились за это время, я думаю, — пробормотала
она, — но бороться с этим глупо.
Он прижался головой к ее груди, одной рукой расстегивая пуговицы на ее
блузке, снисходительная улыбка появилась на его красивом лице.
— Скажи, чего ты хочешь, детка? — Большего, — шепнула она ему
на ухо.
— Большего, чем это?
— Да, большего.
— Развод?
— Да, — пробормотала она, — но потом.
Она зажал ей рот поцелуем, расстегнул брюки, потом ее блузка полетела в
угол, за ней бюстгальтер.
— Никогда! — свирепо сказал он. — Ты так красива и всегда
будешь моей!
Она, уже не владея собой, принялась ласкать его. Пит стянул с нее джинсы,
отбросил их в сторону, за ними последовали ее туфли.
— Почему нет? — выдохнула она в тот момент, как он овладел
ею. — Чего ты боишься?
Он дышал учащенно, в такт движениям.
— Мы будем вместе всегда, — прошептал он.
— Почему?
— Потому что я католик, — переводя дыхание, сказал он, поднимаясь
на локтях, чтобы лучше видеть ее, — ирландский католик...
Габриэла откинула голову, прижала ладонь к губам.
— А я? Кто... я? — прошептала она.
— Габриэла, — выдохнул Пит.
— О Боже! — У нее перехватило дух.
— Мы же одной веры, — наставительно проговорил он.
— Только сидим на разных скамьях, — шепотом уточнила она,
задумчиво глядя в потолок.
— Как бы там ни было, — пробормотал Сильвио, — этот засранец
вовсе не нуждался в этой престижной шелухе со всеми ее экстравагантными
костюмами, сверкающими машинами и длинноногими девками. Ему этого ничего не
надо было, потому что у него была ты! — Он нахмурился. — Это его в
конце концов и привело к такому концу. Он хотел сразу и все! Это его и
погубило.
В голосе отца прозвучали нотки неподдельного уважения к бывшему зятю. Вообще-
то Сильвио не очень любезно отзывался о Пите, особенно когда дело касалось
их отношений с Габриэлой. Они настороженно относились друг к другу, хотя
между ними было много общего. В свои шестьдесят пять отец Габриэлы был очень
представительным мужчиной. И Сильвио, и Питу была присуща какая-то яркая,
агрессивная красота. В юности Сильвио был настоящим красавчиком. Сначала он
работал грузчиком, потом играл на кларнете в каких-то второразрядных
заведениях, потом ему удалось открыть на побережье киоск и торговать
жареными кальмарами. Его руки, мускулистые, покрытые шрамами, до сих пор
хранили следы прежней деятельности. Сколько рыбы ему пришлось выпотрошить,
сколько кальмаров нарезать и приготовить, сколько устриц открыть! Роскошная
грива иссиня-черных волос, едва тронутая сединой на висках, украшала его
крупную, красивую голову; улыбаясь, он обнажал ряд ровных белоснежных зубов.
Женщины до сих пор заглядывались на него. Каждый день Сильвио вставал в
шесть утра, чтобы встречать и разгружать грузовики, доставлявшие в его
ресторанчик продукты.
Теперь он с такой неожиданной печалью сокрушался о бывшем зяте, что Габриэла
невольно улыбнулась.
— А ребенок? Я не хотел заводить о ней разговор, все ждал — может, ты
сама заговоришь о девочке.
— Она, папа, очень сердится на меня.
— За что это она сердится?
— Я не знаю.
— Как так?
— Это все, что я могу тебе сейчас сказать. Так уж получилось...
— Но теперь-то, когда этот сукин сын отдал концы, что ей надо? —
Он возмущенно взмахнул рукой. — Я потрясен случившимся, еще до конца не
верю в это, но я никогда не желал ему смерти, мир его праху. — Он
откинулся на спинке стула. — Иногда мне хотелось придушить его
собственными руками, когда я видел, что он сделал тебя несчастной!
— Папа, все в прошлом, забудь об этом.
— Как же я могу забыть! Я надеялся, что Дина позовет меня, особенно в
самом начале, когда она осталась с ним, а ты улетела в Париж. Я все ждал,
что она ответит на мои послания, которые я пересылал через него, но она даже
ни разу не позвонила.
— Она просто стеснялась, это не относилось лично к тебе, папа.
— Ага, она совсем смутилась, моя собственная внучка. — Он потряс
головой. — Если хочешь знать, что я думаю обо всей этой истории, то я
тебе скажу. — Он вдруг рассердился и продолжил, не дожидаясь ответа: —
Я чувствую себя обманутым, и не один раз! Прежде всего ты меня обманула,
выйдя замуж за этого чужака. Этот красавчик забрал у меня моего ребенка,
потом и ребенка моего ребенка.
— Я же вернулась.
— Да, да, ты вернулась, но надолго ли?
Она ничего не ответила, обдумывая его слова.
— Я предупреждал тебя, чтобы ты не выходила замуж за этого типа. Он же
ирландец, помнишь, я говорил тебе, Габриэла? Можешь ходить с ним на танцы,
гулять, можешь даже варить ему кофе по утрам, только не выходи замуж, потому
что у этих ирландских парней нет совести.
— Папа, — возразила Габриэла, — также можно сказать, что все
итальянцы — мафиози.
В этот момент ей вспомнился Николас Тресса, словно он был самым типичным
представителем клана. Если ей придется встретиться с ним еще раз, она
тактично объяснит, что их разделяет. Если доведется встретиться...
— Теперь, значит, ты защищаешь Пита? — оторопел Сильвио.
— Может, и так, — согласилась Габриэла, удивляясь тому, что не
испытывает больше мстительного раздражения к человеку, который обманул ее,
унизил и, в конце концов, отобрал у нее ребенка.
— Ну, конечно, — кивнул отец. — Теперь-то что? Теперь его
нет...
Габриэла не ответила, ласково вытирая матери подбородок углом салфетки.
Игнорируя присутствие отца, она как бы безмолвно общалась с матерью.
Несмотря на это, Сильвио продолжал молоть языком:
— Ты совершила ошибку, когда сбежала в Париж, тебе следовало остаться и
попытаться объясниться с дочерью после того, как буря утихнет и она
успокоится. Надо было не покидать ее, чтобы она видела, как ты любишь ее. В
этом ты виновата, Габриэла!
— Кого это ты обвиняешь? — спросил Рокко Карлуччи, появляясь на
кухне. Его черные глаза, как всегда, блестели, он заметно похудел, волосы с
проседью были зачесаны назад и чуть смазаны миндальным маслом. — Можешь
начать с меня!
Габриэла вскочила и обняла дядю.
— Как я рада видеть тебя. Я так соскучилась по тебе.
— Я тоже, моя куколка. — Пожилой человек тяжело, с присвистом
дышал — его эмфизема еще более обострилась за последние годы. — Рад,
что приехала домой, даже по такому случаю.
Глядя на него, Габриэла поняла, как сильно сдал дядя. Брюки на нем
болтались, из впалой груди вырывалось хриплое дыхание, он исхудал до такой
степени, что руки его, тоненькие, хрупкие, буквально светились, пальцы были
холодны как лед.
— Пока человек жив, все можно поправить. Когда уложили в могилу — пиши
пропало. Ничего уже не вернешь, дорогая. — Он повернулся к брату: —
Если ты ищешь, кто виноват, то начни с меня. Это я должен был получше
приглядывать за ней. — Он сделал паузу и коснулся пальцами ее
щеки. — Конечно, ей не следовало выходить за этого парня.
Когда Одри сразил недуг, Рокко заботился о Габриэле, словно родная мать. Он
заправлял всеми делами семейства Карлуччи, заботился о нравственном
воспитании и манерах племянницы и больше других страдал, когда она сбежала с
Питом.
— Нет, Рокко, — возразил Сильвио, — лучше начнем с меня. Я
должен был в оба смотреть за ней.
— Что сделано, то сделано, Сильвио!
— Может, и мне будет дозволено вставить слово? — сказала Габриэла,
протягивая дяде тарелку каши.
— Говори! — в один голос сказали братья.
— Я любила его, — просто сказала она. Ее охватило чувство
огромного облегчения — казалось, наступила та ясность, которую она так долго
искала. Пусть даже это признание вызвало на мгновение безмерную боль; пусть
кому-нибудь и показалось неподходящим в данной ситуации, но как будто вся ее
жизнь в этот миг прошла перед ее глазами.
— Любила! — пренебрежительно фыркнул Сильвио. — Что ты знала
о любви в девятнадцать лет!
Габриэла инстинктивно коснулась маминой руки.
— Столько же, сколько мама в свои девятнадцать, когда вышла за тебя.
— Ах, Сильвио, — мечтательно сказал Рокко, — ты сам знаешь,
что она права. Вспомни музыку, вечеринку, вспомни Пасху, когда ты завоевал
сердце Одри, удар грома, когда вы встретились — ты и la belle Одри!
— С тех пор много воды утекло, Рок, — запротестовал Сильвио, голос
его дрогнул. — Тогда была совсем другая жизнь.
Расположенный на южном побережье Лонг-Айленда, примерно в сорока пяти милях
от Манхэттена, Фрипорт в последнее время прославился как фешенебельный
морской курорт, один из наиболее дорогих пригородов Нью-Йорка. В течение
долгого времени этот городок служил местом проведения всевозможных
праздников и фестивалей; его облюбовали для отдыха между гастролями или
окончательно простившись со сценой эстрадные звезды или мелкие гангстеры,
такие, как Рокко Карлуччи, по прозвищу Бычий Глаз — человек, который стрелял
в Тони Бьянки, известного под кличкой Десять Жизней, и промахнулся.
Рокко Карлуччи был холостяком — небольшого роста, всегда одет с иголочки, со
старомодной элегантностью — костюм-тройка, замшевые перчатки. Глядя на него,
никому бы не пришло в голову, что он имеет отношение к оружию, не говоря уж
о том, что он способен стрелять в человека! Жил он в доме, о котором ходила
масса слухов; об этом особняке говорили куда больше, чем о самом Рокко. Дом
и участок при нем производили грандиозное впечатление. Чего стоил один
только бассейн с выложенной на дне мозаикой — точной копией расписного
потолка в Сикстинской часовне! Усадьбу отделял от шоссе аккуратно
подстриженный кустарник, за которым виднелся японский сад с большой пагодой,
по слухам доставленной прямо из Японии, служившей будкой для двух огромных
доберманов, охранявших участок. В этом доме на ежегодной вечеринке в
пасхальное воскресенье, которую Рокко Карлуччи устроил для друзей и соседей,
познакомились Сильвио и Одри и влюбились друг в друга с первого взгляда.
Сильвио потерял голову при виде длинноногой красавицы блондинки, а Одри не
смогла устоять перед кудрявым черноволосым итальянцем. Через два месяца они
поженились — свадьбу устроили в том же самом саду, пригласили тех же самых
гостей.
Некоторые утверждали, что эта романтическая история произошла с Рокко,
другие спорили, будто знакомство состоялось на пляже, — неважно, но к
середине пятидесятых годов, к моменту появления на свет Габриэлы, многие
энергичные, но не высокого полета мафиози заполнили город. Они не скупились,
приобретая недвижимость за наличные, пускали здесь корни, приобретали
внешнюю респектабельность, и скоро большинство официальных постов в округе
заняли люди, чьи фамилии кончались на гласные. Городок и его окрестности
наводнили строительные рабочие, и в течение нескольких лет старые уютные
дома с классическими портиками, выстроенные в ряд вдоль трех главных
улиц, — эти солидные пристанища угасающих кино— и эстрадных звезд,
многие из которых к тому времени умерли или переселились в дома для
престарелых, — оказались перестроенными, обновленными.
В шестидесятые годы начались перемены, полностью обновившие облик некогда
провинциального курорта и заметно отразившиеся на образе жизни семьи
Карлуччи. Приток в город новых жителей, сколотивших свое состояние разными
путями — от пошива одежды в Манхэттене до поставок во время войны в Корее,
убегавших от шума большого города, нарушили покой и очарование Фрипорта.
Особняки в стиле арт-деко, отличавшиеся причудливыми архитектурными формами
и яркими фасадами, выросли на лугах и пастбищах, где когда-то паслись лошади
и коровы. Приезжих богачей привлекали местные пейзажи — сочетание широких
улиц со старыми деревьями, дышащих тишиной и покоем, пустынных песчаных
пляжей с белым песком, протянувшихся на целые мили, с клубами, носящими
названия
Лидо
,
Киприани
или
Гритти
. По иронии судьбы, богатые семьи,
покинувшие Лонг-Айленд в надежде создать во Фрипорте земной рай без бедняков
и всех пороков, вызванных нищетой, скоро поняли, что им это не удалось.
Местные власти превратили покинутые особняки в многоквартирные дома, быстро
заполнившиеся жильцами, и
беглецы
с Лонг-Айленда снова оказались по
соседству с бедняками.
В 1964 году на побережье не стало жизни от многочисленных подростковых банд,
и братья Сильвио и Рокко сняли со своего киоска изображение розового
пеликана и перебрались в новое место. Там на Санрайз Хайвей, недалеко от
местной железнодорожной станции, они купили небольшой ресторанчик, который в
честь незабываемой родины назвали
Вилла Наполи
.
Прошло всего шесть месяцев с момента открытия заведения, и еще не убраны
были разноцветные флажки, украшавшие здание, и Одри Карлуччи выглядела как
на фотографиях, сделанных во времена ее выступлений в мюзик-холле, когда
агенты ФБР арестовали Рокко за покушение на убийство Тони Бьянко.
Приговор был бы гораздо суровее, если бы он попал в Тони — Десять Жизней.
Беды обрушились на семейство Карлуччи. Когда Рокко отсидел половину из
своего двухлетнего срока, Одри разбил паралич, и она оказалась беспомощна,
как младенец. Это случилось вскоре после праздника, устроенного в банкетном
зале
Виллы Наполи
по случаю тринадцатилетия Габриэлы.
В то время обстановка во Фрипорте заметно изменилась к лучшему, — по-
видимому, сказалось преобладающее влияние людей из среднего класса. Власти
смогли справиться с бандами подростков, бедняки расселились в одном районе,
где удалось навести и поддерживать относительную чистоту и уменьшить
преступность. Большинство коренных жителей остались в городе — одним не
хватало средств на переезд, другим — таким, как Сильвио, — не хотелось
бросать свой бизнес. Но для Габриэлы родной городок был ненавистен, подобен
кошмару — место, где столько бед обрушилось на нее и ее семью! Она не могла
забыть тот день, когда агенты ФБР пришли за дядей, тогда ей казалось, что
это черный день в ее жизни и самая большая потеря. Потом, поразмыслив, она
пришла к выводу, что ошибалась, и возможно, эта беда была всего лишь
испытанием, подготовившим ее к тому несчастью, которое обрушилось на них,
когда маму разбил паралич.
— Сколько ты еще собираешься жить в Париже? — спросил отец.
Габриэла в этот момент держала трубочку, через которую мать тянула
апельсиновый сок, и не сразу ответила.
— Мне здесь не по себе, папа, — наконец начала она. — Здесь
все причиняет мне боль. Я храню в себе воспоминания о Дине, когда она была
маленькой девочкой и я ухаживала за ней, как она убежала из дому...
Наверное, правильнее всего сейчас мне вернуться во Францию.
— Ты делаешь большую ошибку, Габриэла. Всегда кажется, что где-то
вдалеке и трава зеленее... И учти, ты не становишься моложе с годами.
Рокко улыбнулся беззубым ртом — он еще не успел этим утром вставить
искусственную челюсть.
— У меня такие чудесные петунии в саду — не хочешь взглянуть после
завтрака? — предложил он Габриэле.
Она улыбнулась ему в ответ, ласково похлопала по руке и кивнула. Потом
обратилась к отцу:
— Дело совсем не в том, что одно место лучше другого, а в том, что
жизнь — это прежде всего общение с новыми людьми, возможность испытать себя.
Папа, мир — это не Неаполь, где девушки считаются старухами, если к двадцати
не вышли замуж.
— В моем доме всегда будет как в Неаполе, — ответил
Сильвио. — Прежде всего тебе следует подумать о том, чтобы встретить
хорошего итальянского парня...
— Может, она предпочитает жить в Риме?.. — прервал брата Рокко.
Сильвио строго посмотрел на него, потом продолжил:
— Тебе надо вернуть дочь, купить собаку, неплохо бы подстричь волосы.
Если у тебя нет времени гулять с собакой, заведи птичку, но главное —
прекрати свою беготню с этим фотоаппаратом. Разве это занятие для
воспитанной итальянской девушки? — Он наклонился вперед. — Ты
нуждаешься в деньгах?
— Ну, зачем ты так, Сильвано? — укоризненно сказал Рокко. —
Она хорошая девочка.
— Ты нуждаешься в деньгах? — повторил отец.
— Нет, — ответила Габриэла, — в деньгах я не нуждаюсь.
— Знаешь, Сильвано, — задумчиво сказал Рокко. — Может,
действительно выходить замуж для нее сейчас не самый лучший выход. Пусть все
остается как есть.
— Нет, это выход, — раздраженно сказал Сильвио.
— Папа, — поколебавшись, начала Габриэла. — Если я нужна
здесь для ухода за мамой, то это совсем другое дело.
— Мама здесь ни при чем. Я тоже. Это все ради тебя самой.
Его слова звучали фальшиво. Еще одна ложь, произнесенная им из чувства
гордости, но она приняла ее, чувствуя за собой вину. Наступило тягостное
молчание.
— Куда Дина отправилась после похорон? — нарушил тишину отец.
— В колледж.
— Даже позвонить не обещала?
Габриэла промолчала.
— Ты на самом деле считаешь, что она не позвонит? — Он возмущенно
пожал плечами.
— Папа, — начала Габриэла, — можно я воспользуюсь машиной,
чтобы съездить в Коннектикут в этот уик-энд, повидаться с ней?
Сильвио подозрительно взглянул на дочь:
— Когда ты собираешься вернуться в Париж?
Чувствовалось, что этот вопрос волновал его больше всего. Он в это утро
снова и снова возвращался к нему.
— Еще не знаю. Все зависит от Дины. Но если я задержусь надолго, у меня
возникнут проблемы с работой. Мне обязательно надо появиться в Нью-Йорке, в
нашем местном отделении, и переговорить с начальством.
— Хорошо, хорошо, бери машину, — согласился Сильвио и прищелкнул
пальцами. — Эй, ты нуждаешься в работе, настоящей хорошей работе? Я
могу помочь тебе. Один телефонный звонок, и у тебя будет прекрасная работа.
Габриэла ничего не ответила, удивленно глядя на отца.
— Помнишь Тони Спинозу, парня, у которого только восемь пальцев на
руках, — так вот он владеет фотостудией на Мейн-стрит.
Теперь Габриэла перевела взгляд на дядю, который очнулся от задумчивости и
снова принялся за кашу.
— Да-да, он пошел в гору. Тони распрощался с пиццерией и теперь
обслуживает все свадьбы, семейные и официальные мероприятия на всем южном
побережье.
Габриэла, заинтересовавшись, спросила:
...Закладка в соц.сетях
