Жанр: Любовные романы
Monpti
...ебя тихое хныканье. Я смотрю на Анн-Клер и
чувствую смятение. Эта женщина втайне тоже страдает, лицо ее искажено, губы
прикушены, слезы текут как горные ручьи в весеннее половодье.
— Ты спятила? Ты плачешь над этой штукой?
— Оставь меня, Monpti, оставь меня...
— Да как можно плакать от такой чепухи, чокнутая девочка?!
Позднее в фильме все неожиданным образом поворачивается в лучшую сторону.
Цыган преследуют и настигают.
Взрыв аплодисментов в зале. Он относится не к фильму. Фильм остается большой
дрянью, а зрители — исключительно нервные люди, они предпочитают скорую
справедливость. Некоторые не могут сдержаться и рычат:
— Casse-lui la queule! Дай ему в морду!
Большое преимущество киносеансов в том, что можно курить и целоваться. Можно
даже взять даму своего сердца на колени. В худшем случае сзади кто-нибудь
крикнет:
Ребята, или сдвиньтесь совсем головами, или немного разведите их в стороны.
Так ничего не видно!
Можно, конечно, и фильм смотреть.
В перерыве мы заходим в небольшое кафе напротив.
— Что тебе взять?
— Один
гран нуар
! — говорит она, просияв. Забавно, как многие
здесь увлекаются черным кофе.
Даже в порцию кофе с кремом они кладут лишь одну чайную ложечку молока. Если
хотят посветлее, кладут две ложки. Кто желает еще больше — рискует быть
удостоенным презрительной реплики кельнера:
Значит, вы хотите одно
молоко?!
После кино я провожаю ее до авеню Гоблен, тут мы прощаемся.
— Дальше не ходи, нас могут увидеть.
— Servus, моя дорогая.
На рю Клод Бернар кто-то хватает меня за руку. Это Анн-Клер. Она догоняла
меня и теперь не может отдышаться.
— Что такое?..
— Скажи... ты... в меня влюблен?
— Да... Я не понимаю...
— Тогда почему... ты не машешь мне... после... как мы попрощаемся?
— Я забыл.
— Я сейчас пойду, а ты мне будешь махать... а я даже не обернусь!
— Что?!
— Да, потому что многие люди видели, как я тебе махала, а ты вообще не
обернулся. Какой-то незнакомец ответил мне. Я — француженка, меня нельзя
унижать.
— А я венгр. Я пойду в клетку со львами, если ты бросишь в нее свою
перчатку, под совсем маленьких львят, но я не буду махать в воздухе. Это
ниже моего достоинства.
— Но ты любишь меня...
— Я только что говорил о львах... А ты — ноль внимания!
— Ну хорошо. Поцелуй меня в шею, и — servus!
Двадцать седьмая глава
Анн-Клер забыла у меня небольшую книжку, сегодня я обнаружил на столе
Les
plus belles pens?es. Le bonheur
.
Мудрые мысли. Счастье
.
Ей это тоже нужно. Если же обратиться к анализу, то не все складно в вещах, от которых это зависит.
В книге есть красиво сочиненные кабинетные премудрости. Ларошфуко, к
примеру, говорит:
N? d?sirer que ce qu'on a. Удовольствуемся тем, что
имеем
.
Поиски счастья — это единственная цель всех в этой жизни, ибо основой
счастья является эгоизм
. А что будет, если мы признаем вышеозначенное
определение как единственный путь к достижению счастья? Прекраснейшие вещи в
жизни кормятся от грязных корней. Унавоженная земля урожайна.
Мысль Рене Майзеро остроумна:
Heureux ceux qui n'ont jamais ?t? heureux.
Счастливы те, кто никогда не был счастлив
.
Совет, указывающий мне путь, у этого мыслителя я тоже не найду. Он прав.
Только неумные люди способны верить, что мы можем помочь друг другу словами.
Слова, как бы ни влияли благотворно, имеют ту же ценность, что и морфий для
больного раком. Они уменьшают на некоторое время страдания, но не лечат.
Зато Рене Майзеро — остроумная голова, что, однако, не означает, что он
забавен. Его фраза напоминает Библию, а это великое дело.
Счастливы те, кто
еще никогда не был счастлив
.
Шарлес говорит:
Il n'y a de bonheur parfait qu'avec un mauvais coeur et un
bon estomac. Без здорового желудка и жестокого сердца нет полного счастья на
земле
.
Из этого ясно следует одно: Шарлес страдал желудком.
Бальзак считает:
On est heureux sans fortune, comme on est amoureux sans
femme. Можно быть счастливым без счастья точно так же, как влюбленным без
женщины
.
Одним словом, счастье приходит не извне вовнутрь, а изнутри наружу. Неплохо,
но и не ново.
Предпосылкой счастья является отсутствие несчастья
. На первый взгляд это
выглядит глупостью, но если поразмыслить, то это хорошая программа. Таково
мнение Мориса Доннея.
На это есть лишь одно возражение: мы как-то не привыкли об этом размышлять.
По Флоберу,
Счастье имеет три условия: нужно быть глупым, эгоистичным и
иметь отменное здоровье. Если отсутствует всего лишь первое, все проиграно
.
Флобер, видимо, был очень несчастливым, так как он говорит здесь не о себе.
Солон говорит:
Ни одного смертного перед смертью нельзя назвать
счастливым
. Приятно, когда о ком-то задним числом еще можно установить, что
он был несчастлив. Не для самого несчастливца, а для нас.
Счастлив тот, кто смеется? Как часто мы обманываем самих себя
.
Клер Бурдон. Типично по-бабьи. Глупость.
Comment cherche-t-on le bonheur? Dans son ?l?ment. Где нам нужно искать
счастье? В его стихии
. Это — Кармен Сильва. Можно еще много красивого
сказать: летом жарко; зимой холодно; белое не есть черное. Прощай, Кармен
Сильва. Мы больше никогда не встретимся.
Ипполит Тэн заявляет:
Ce sont les imb?ciles, qui sont les plus heureux.
Самые глупые и есть самые счастливые
. Если бы об этом каждый знал, мир был
бы полон несчастливых.
Есть еще бесконечно тупая арабская поговорка:
Хочешь быть счастливым? Тогда
не преувеличивай, ищи основу каждой вещи и будь весел
. Вот так глупы арабы.
Это у них от большого количества чашек черного кофе и неумеренного курения.
С бабами они тоже занимаются слишком зло.
Женщина духовно и физически сильнейший яд на земле. Порча, которую она
распространяет, лишь оттого не принимает ужасающие размеры, что мы привыкли
к ней в маленьких дозировках. Уже в Библии написано:
Женщина охотится за
дорогой жизнью супруга своего
. Кто перенасыщается женщинами физически,
становится паралитиком, кто вкушает от них духовно, одним словом, живет с
ними, со временем становится совершенным идиотом и немужественным, его
самостоятельность пропала, у него нет собственного мнения; все его
требование сводится к покою, а это — смерть, ибо движение — жизнь.
Есть женщины, которые сразу после свадьбы так меняются физически и духовно,
что их мужей невозможно понять. Как они могли, будучи людьми
рассудительными, жениться на этих странных созданиях? Например, женщины,
которые в браке совершенно меняют форму, то есть толстеют? Какое духовное
единение может быть у несчастного мужа с таким расплывшимся, запрессованным
в тугое белье и тяжело дышащим существом? Единственным занятием такой жены
становится выискивание женщин, которые растолстели еще больше, чем она.
Смешная сторона здесь в том, что за женщиной, которая уже разонравилась
мужу, еще нужно присматривать. С толстушкой чаще заводят шашни, но в конце
концов всегда оставляют ее на шее мужа. Где же здесь счастье?
Об этом ничего не написано в этой зачитанной до дыр книге.
Пока я таким образом кокетничал с прекрасными мыслями о счастье, в мою дверь
постучали.
— Entrez! Войдите!
Входит мужчина с загорелым лицом и висячими усами. Боже милостивый!
Венгерский крестьянин. Что это? Сказочный сон?
— Дабре ютре! — говорит он на прекрасном диалекте. — Я тут
иметь лист господину...
Боже! Париж вдруг исчезает. Я где-то в венгерской провинции. Солнце палит на
дворе. Собака с высунутым языком лежит перед конюшней. Слышно, как лошади,
хрустя, жуют овес и звенят недоуздком. Железное кольцо, которым укреплена
кормушка, стучит по дереву. У лошадей лоснящиеся шеи, они то и дело нервно
встряхивают головами.
Хёё, Мицци!
Они глухо топчут копытами свежую солому, крупные мухи сидят на их животах,
временами кожа на них вздрагивает.
На дышле в сарае висит мешок с овсом, рядом с ним петух чистит клюв о
перевернутый дырявый горшок, затем спрыгивает, неожиданно замирает и
направляется — шея вытянута и раскачивается в такт шагам — в огород. На
кольях забора, живописно раскинувшись направо и налево, сушатся опрокинутые
кувшины для молока.
Сквозь ветви сливы открывается вид на кукурузное поле. Стройная девушка в
красной юбке покачивает бедрами.
Марика, черт тебя побери, не будь такой трясогузкой!
Смотри за собой
лучше, ты, ротозей... каждый как может!
На небе застыли облака-овечки, одно, невероятной формы, висит над куполом
церкви рядом с кладбищем, где ящерицы греются на солнце между осевшими
могилами.
Здесь нашел свой вечный покой Штефан Такач. Оплакиваемый его
женой Сузанной Альвинчи-Фаркаш. Хвала Господу нашему
.
Скрипит колодец с журавлем, наверх вытаскивают воду.
Вот так, матушка Кати!
Да, а что у вас такое?
Я прибью цыплят вашей несушки, если они еще раз полезут один за другим
через загородку...
Иесус, вот безбожный парень, вот безбожник...
Вот что вместилось в
Дабре ютре
.
Полностью сбитый с толку, взвинченный, я читаю письмо. Оно от друга,
которому я в свое время ссудил триста франков и который потом их отдал. Я
полагаю, что этим я достаточно охарактеризовал его, ввиду того факта, что о
нем вообще редко заходит речь.
Этого мадьяра зовут Иштван Цинеге, написано в письме. Он ищет работу в
Париже. Он хотел бы разместить свои пожитки у меня, пока не найдет квартиру.
Я должен ему разрешить это. Мой друг уезжает на два дня, поэтому посылает
подателя сего письма ко мне.
— Так вы — Иштван Цинеге?
— Так, господин.
Здоровый парень, великан. Таких буршей я в своей жизни не видывал.
— Хорошо, оставляйте свои вещи вон там, пока ищете квартиру.
Он выходит за дверь и приносит большой белый бесформенный узел и еще нечто,
завернутое в газетную бумагу.
Разговорчивым его не назовешь.
— Пфюат Готт, — (Грюсс Готт, привет) говорит он и уходит.
Он даже не доверил мне информацию, когда он собирается забрать свои вещи
обратно.
Иштван Цинеге так меня разбередил, что после полудня я иду на Большие
Бульвары и покупаю две венгерские грампластинки: цыганские мелодии.
Затаив дыхание, я слушаю, как плачет, стонет и жалуется музыка.
Боже мой, внезапно передо мной оживает прокуренное будапештское кафе:
Я тебе скажу, дорогой Эдмунд, нужно уехать из этой страны. Когда я в прошлом году был в Лондоне...
Людвиг! Два яйца всмятку в рюмке
.
Прошу вас, сей момент!
Два дебреценских и половинку темного пива для господина доктора!..
Накрашенные женщины кладут свои обнаженные руки на мраморные поверхности
столов и кокетничают с собственным отображением, улыбающимся им в отблеске
огромных хрустальных люстр. Их фигуры аппетитно изгибаются даже при сидении.
Цлуручку, милст сдарыня!
Как жизнь, как дела, господин Лебицкай?
Помаленьку. Что стряслось с Имре?
Его тактично пинают под столом.
Пожилые господа пьют
мокко
. На сверкающем подносе приносят шесть стаканов
воды для двух гостей, и каждые полчаса — свежей.
Мориц, свежей воды и вечерние газеты!
Бог мой! Кафе в Будапеште!
Сузихен, дорогая, небольшая неприятность, я забыл дома бумажник
.
Я могу вам одолжить, Ферри, но вам придется вернуть мне — у нас дважды в месяц сокращают зарплату
.
Будапештские воспоминания танцуют у меня в голове. Они носятся, они
обступают меня, сбивают меня с толку. Будапешт, улица Ракоци...
Я жду вас завтра на Берлинской площади, Манцика
.
Путцерль, вот наслаждение: никто не подозревает, что я твоя любовница.
Вчера Нора начала об этом болтать... я покатилась со смеху!
Весна приближается с Йоханнисберга. Трамвай, скрежеща, заворачивает за угол.
Что делают эти две собаки, фройляйн?
Простите, ваше лицо кажется мне таким знакомым. Мы не встречались где-
нибудь раньше?
В закоулочках Табаня ветер играет обрывками бумаг и приносит запах с
Офнеровых гор. Старухи сидят перед старыми воротами своих желтых домиков.
Разбитые оконные стекла заклеены бумагой.
Господин Кенесси вчера опять пришел домой в подпитии и разбил свои очки.
Теперь он передвигается вблизи домов и гладит стены так же, как старый дядя
Шмицвейг гладит маленьких девчушек, когда угощает их конфетами.
Можешь не бояться дядю Шмицвейга
.
Будапешт!
Пожалуйста, полкило поджаристого хлеба
.
Просьба сильнее стучать, звонок
сломан
.
Разносить по квартирам и играть на шарманке запрещается
.
Вы только послушайте, тетушка Кати. Доходный дом, что напротив, разрушили,
и все клопы перебрались сюда. Такого шествия я в своей жизни не видел.
Приходилось их сметать со стены. Все жильцы выскочили на улицу и рыдали
.
Два неполных билета до площади Борарош
.
Почему это мой билет
недействителен?
Я дал вам два пенгё!
Позовите полицейского, я не буду выходить
.
Проходите, пожалуйста, проходите, вагон впереди совсем пустой
.
Йо, господин Краузенфирцфюртиг, я не видел вас тысячу лет, вы настоящий
венгр
.
Посторонним вход воспрещен
.
Сударыня... на благотворительные цели... в кожаном переплете... три геллера
в месяц...
Клавир, восемьдесят геллеров раз, восемьдесят геллеров два... кто больше?
Три!
Пощади свои нервы, мама
.
Высокий суд! На обвинения господина депутата парламента, моего уважаемого
предшественника, у меня есть лишь один ответ. Давайте передадим дело в
независимый венгерский суд! Я уже давно знаю, что являюсь кое для кого
бельмом на глазу. Речь идет о политической травле, и ни о чем другом. Мы не
собираемся предъявлять обвинения здесь, в парламенте, — нет, только
перед независимым венгерским судом. Если же моя безупречная политическая
деятельность высветится ярче солнца, тогда долой клеветников!
Господин доктор, однако, вы блестяще выглядите!
Завтра я тебе определенно верну это, дорогой друг!
У Лене, оказывается, связь с Ферри!
А кто этот Ферри?
Ее муж. Ну, что ты теперь скажешь?
Ты должен дать мне денег на платье. В конце концов, не могу же я ходить
голой
.
Не читай, когда я с тобой разговариваю, не то я швырну книгу тебе в
голову!
Господин профессор, клянусь всей душой, то была моя сестра!
Тише! Тише! Министр будет говорить!
Высокий суд! Предварительное следствие начинается немедленно. У меня в
руках нет конкретных фактов, и я не буду высказываться по делу. Одно лишь
хочу констатировать: пока я нахожусь здесь, на своем месте, — (выкрик:
Уже недолго!
), — я буду с несокрушимой железной строгостью наказывать
всех, кто злоупотребил всеобщим доверием, полученным благодаря
государственным должностям. Если обвинители окажутся правы, виновные понесут
наказание за свое преступление!
Очень правильно! Очень правильно!
Будапешт!
Картофельный суп с клецками. Жареная капуста со сметаной по-клаузенбургски.
Пирожки с творогом.
Будапешт. Городские газовые заводы. Зоопарк. Медведь поднимает голову. Гиена
безостановочно ходит туда-сюда.
Летающая африканская собака-охотник
. Ее клетка пуста, виден лишь вход в ее
пещеру, перед ней порция дерьма, и больше ничего.
Ты видел это, Лаци? Она на меня посмотрела
.
Однако, у нее высокоинтеллигентное тело, дорогой. Как ты думаешь, у нее уже было или еще не было?
Скажи, где ты живешь, собственно говоря?
Анн-Клер далеко, где-то совсем далеко. Я лежу на этой черной постели, как
больной, разбрасывающийся в лихорадке и с высохшей глоткой, умоляющей о
капле воды.
Вещи Иштвана Цинеге перевязаны бечевкой. Что может быть там? Старые штаны,
зубная щетка и сломанная расческа. Расческа специально завернута в
отодранный клочок газеты:
От наших читателей (за сообщения в этой рубрике редакция ответственности не
несет)
ПУСИК, вернись назад, все простили. Директор ни о чем не знает. ТВОЯ МУСИК.
Около Пантеона стоит старейшая церковь Парижа — Сент-Этьен-дю-Монт. Она
построена в тринадцатом столетии. Сохранилась башня, все остальное за
прошедшее время перестраивалось, но и обновлениям уже не менее четырехсот
лет. Церковь выглядит издали как ржавый утюг. Но и внутри она очень
причудлива. Подобие роскошной галереи соединяет в нефе две могучие колонны;
вдоль одной из колонн к ней ведет винтовая лестница, посреди которой
расположен амвон, кафедра.
Святая Женевьева, заступница Парижа, вынудившая к отступлению войско Аттилы
перед городскими воротами, похоронена здесь, в боковом алтаре.
Слева от Сент-Этьен-дю-Монт находится старейшая часть Парижа. Узкие древние
переулочки тянутся вдоль берегов Сены, старый завод на углу, диковинной
формы дома. Здесь еще незнакомы с водопроводом и электрическим светом. Здесь
еще жгут керосин и достают воду из водоразборных колонок.
Не знаю почему, но всякий раз, когда я сюда прихожу, сердце мое сжимается.
Старые ворота тут и там кажутся мне столь знакомыми, словно я в немыслимо
далекое время уже жил здесь. Смешно, но меня охватывает ностальгическое
чувство, когда я рассматриваю эти дома. Почему мне все кажется знакомым?
Ведь мне это ни о чем не напоминает. Люди, жившие здесь, мне незнакомы,
только дома и улицы, и то внешне. И все же, я думаю, если я дольше пробуду
здесь, мне наряду со старыми воротами откроются и старые лица. Возможно,
даже фамилия. Постой-ка, фамилия, фамилия... Медленно приближается ко мне
отдаленная мысль. Безумие. Сердце мое дико колотится. Лучше, если я пойду
назад, в гостиницу.
На улице Сен-Жакоб я встречаю Анн-Клер, она несет небольшую дорожную сумку.
— Что случилось?
— Я жду тебя уже целых полчаса. Идем скорее. Мне нужно уезжать.
— Ты уезжаешь? Куда?
— В Лион, но я вернусь. Ты можешь проводить меня на вокзал. Моя сестра
очень больна.
— У тебя есть сестра? Ты никогда об этом не говорила, то есть ты всегда
это говорила, и именно потому...
— Нам надо срочно идти.
— А твои родители?
— Они уже уехали.
Прежде чем я успеваю вмешаться, она подзывает такси.
— Побыстрее, иначе я опоздаю.
Пока я с диким ужасом пытаюсь пересчитать деньги в кармане, Анн-Клер безо
всякого перехода бросается мне на шею и целует меня как одержимая.
— Боже мой, я вижу, ты тоже грустишь.
— Да. Скажи, мы поедем на этом такси еще далеко?
— На Лионский вокзал. У меня для тебя небольшой сувенир.
Она вынимает малюсенький медальон и подносит к губам, чтобы поцеловать.
Недавно мы видели такую сцену в кино. Любовники прощаются, она целует
небольшой медальон и дарит ему. Анн-Клер хотела повторить это, но ей эта
сцена не удалась. Она поцеловала медальон. Потом повсюду принялась искать
его, но нигде найти не смогла. Он был так мал, что приклеился к ее губе.
Она не разрешила мне платить за такси. Не знаю, что было бы, если бы она это
разрешила.
Она мчится прямиком к вокзалу и бросает в весы-автомат двадцать пять
сантимов.
— Для чего ты делаешь это?
— Ой! Я думала, здесь покупают перронные билеты. Я хотела тебе купить
билет.
Черные поезда стоят на перроне. Носильщики носятся, обвязанные по шею
вещами, отъезжающие целуются с родственниками.
— Напиши сразу, как приедешь.
— Газеты, газеты не угодно ли?
— Этот поезд на Лион?
— Дети, смотрите не простужайтесь!
— Значит, ты все-таки уезжаешь, мой дорогой Жюль?
— Следи за собой... и пиши! Я не знаю, как я смогу существовать без
тебя.
— Видишь вон ту стерву, блондинку? Она провожает своего хахаля. Я ей
мигнул, и она мне в ответ тоже.
— Не садитесь в это купе, оно как раз над колесами.
— Другое купе уже занято.
— Этот поезд на Лион?
Мсье в сером дорожном костюме и спортивной шапочке, упитанный, во рту
серебряный мундштук с сигаретой, презирая все и вся, прогуливается вдоль
вагона.
— Я ведь тебе говорил, что мы придем слишком поздно, но тебе приспичило
рассиживаться у парикмахера!
— Не лапай мое лицо, а то я заеду тебе!
— Носильщик!
— Ну вот, опять начинается.
— Этот поезд на Лион?
— Справа впереди — первый путь.
— Куда опять этот озорник спрятался? Может, тебе влепить парочку, ты,
дерьмоед?
— Большой привет тетушке Люси.
— Вагоны третьего класса — в голове поезда.
— Этот поезд на Лион?
— Анн-Клер, не спрашивай так часто, на Лион ли поезд, иначе я сойду с
ума.
— Оставь, пожалуйста. Вот так я один раз по ошибке уехала в Марсель.
Я поднимаюсь с ней в вагон. Люди, глазеющие из окон, уже немного спокойнее.
Они болтают с родственниками, стоящими на перроне, которые в данный момент
стараются почему-то казаться равнодушными.
— Хелло! Носильщик! Пятьдесят два! Вот идиотизм. Малый реагирует как
чучело.
— Дорогуша, у тебя есть мелочь?
— Главное — у вас хорошее место.
— Поистине нам будет очень не хватать вашего милого общества.
— Ма-а-ма! Я хочу смотреть в окошко!
— Замолчи!
— Поезд до отказа переполнен. Как хорошо, что вы вовремя пришли.
В первом купе еще есть места. Даже священник здесь, тоже едет и читает уже
свой псалтырь.
— Садись сюда.
Она не слушает меня, идет дальше. В следующем купе никого, но все места
заняты, кругом лежат вещи. Третье пусто.
— Я хочу сесть здесь.
— Вот как? Пожалуйста.
— Что с тобой? Почему ты сердишься?
— Когда молодая девушка едет одна, она напрашивается на случайные
знакомства.
— Ну, в моем случае ты можешь быть совершенно спокойным.
— Я совсем не беспокоюсь, ибо вижу, что ты как раз заинтересована в
этом.
— Я?
— Да, да, ты! Я сказал тебе: садись в купе со священником, но ты не
садишься туда, где уже другие сидят...
— Этого ты даже не говорил...
— ...потому что там ты не сможешь провоцировать такие сомнительные
знакомства. Тебе нужно пустое купе, чтобы каждый сразу понимал, что ты едешь
одна и не против...
Она тотчас вынимает свой кофр из сетки и идет назад в первое купе. Тут еще
одно место свободно, напротив священника. Только теперь я замечаю, что в
этом купе едут двое детей. Во время всей поездки они будут шуметь. Она
занимает место и выходит со мной.
— Не сердись, об этом я совсем не подумала. Ты был прав.
— Тебе хорошо удалось испортить последние минуты. Она начинает плакать.
— Ты этим меня не проймешь. Я очень хорошо знаю, что ты можешь
заплакать в любую минуту. Впрочем, здесь это не так уж редко, каждая вторая
женщина плачет. Вон видишь ту малышку в красном берете, которая обвивается
вокруг пучеглазого, как плющ вокруг дерева? Я бы отхлестал по щекам этого
малого!
— En voiture! Просьба заходить в вагоны! Поезд отправляется!
Двери вагонов по очереди захлопываются.
Анн-Клер уже стоит наверху, низко наклоняется из окна и смотрит на меня,
словно хочет загипнотизировать.
Паровоз свистит, пыхтит и фыркает; колеса начинают медленно проворачиваться.
Руки, сомкнутые в пожатьях, снизу вверх и сверху вниз, размыкаются, стая
белых носовых платков взмывает в воздух, поезд катится все быстрее, все
быстрее.
Анн-Клер машет дольше всех.
Она уехала.
На обратном пути меня спросил пожилой мсье, где находится улица Бонифация. Я
не смог ему сказать. Он в течение четверти часа пожимал мне руку и смотрел
на меня так странно, словно никак не мог проснуться.
Спустя два дня пришло письмо. Она еще не может приехать. Только через
неделю. Сестра очень больна.
...Я гуляю здесь в большом саду, где много елей, и ужасно часто думаю о
тебе. Вечерами я гляжу из открытого окна на звездное небо. Ты видишь его
таким же, как и я, и в то же время мы так далеки друг от друга. Здесь всегда
хорошая погода. Любишь ли ты меня?
Теперь я снова одинок, и жизнь тяжела. Еще одна неделя. Целый день не знаю,
что делать. Одиночество еще страшнее, чем раньше, потому что в последнее
время я привык к общению с Анн-Клер.
Я все брожу вокруг нашего места встреч и жду, что она вдруг появится здесь.
Я понимаю старых дев, которые обзаводятся кошками или птичками. Одна из
жизненных потребностей человека — любить и быть любимым. Присутствие
зверюшки разгоняет сумрак одиночества. Оно привносит чуточку красок и
радости в жизнь отшельника.
Старые женщины оттого особо привязаны к кошкам и пернатым, что в этих
животных есть что-то женское. Владелицы же собак, напротив,
...Закладка в соц.сетях
