Жанр: Любовные романы
Monpti
...звращаюсь в отель
Ривьера
, то на этом отрезке улицы Сен-
Жакоб, где расположена итальянская лавка, спугиваю огромную крысу. Она
скачет впереди меня большими прыжками, но, как только я отдаляюсь, снова
пробирается назад и занимает сторожевой пост перед спущенными магазинными
жалюзи.
Это стало настолько привычным ритуалом, что я сразу же вспоминаю о ней,
когда сворачиваю с Рю Суффло на улицу Сен-Жакоб. Перед лавкой я замедляю
шаги, чтобы она не наткнулась на меня и имела время для бегства.
Однажды я возвращался домой поздно, было что-то около часа ночи. Я шел
пешком от Монпарнаса и по дороге ел кусок хлеба.
Стояла тихая теплая осенняя ночь.
В непосредственной близости от итальянского магазина я укорачиваю шаги и
останавливаюсь. Крысы нигде не видно. Я осторожно приближаюсь, и тут она
выскакивает из темноты, пробегает несколько метров, но затем останавливается
и пригибает голову. Я тоже продолжаю стоять, мы наблюдаем друг за другом.
Я кидаю ей кусок хлеба, чтобы напугать ее и освободить путь, ибо она сидит
как раз там, где мне нужно пройти. Хлебный ломтик и в самом деле пугает ее,
она скрывается. Позднее я оборачиваюсь и вижу, как она возвращается к хлебу
и жрет его.
На следующий день мне снова случилось поздно возвращаться домой, и у меня
уже был припасен кусок рогалика. Крыса снова появляется. Я бросаю ей то, что
осталось от рогалика. Та же самая штука. Она отбегает, но, как только я
ухожу, возвращается и жрет.
В другой день я провожал Анн-Клер домой. Была такая чудная погода, и мы
прогуливались по набережной Сены. Пока я оттуда пешком добрался до своей
улицы, было уже поздно. У меня не было ни хлеба, ни рогалика.
У итальянской лавки Лео пунктуально отрекомендовался, и едва я успеваю
удалиться, он галопом возвращается назад и отчаянно рыщет по мостовой. Я
фантазирую или он действительно ищет кусочек хлеба? У этой грязной,
отвратительной крысы есть разум?
Я решил отныне систематически приносить что-нибудь Лео и как следует изучить
этот случай.
При следующей нашей встрече я рассказал об этой истории Анн-Клер, но ее она
совсем не заинтересовала. Наоборот, она отодвинулась от меня и округлила в
испуге глаза.
— Скажи, зачем ты проделываешь такие вещи?
— Какие вещи?
— Связываться с крысами! Когда-нибудь она укусит тебя.
— Ну если и укусит? Тебе-то что? Она вдруг цепляется за меня.
— Это причинило бы мне очень большую боль.
— Значит, ты любишь меня?
— Немножко.
— Почему только немножко?
— Потому что больше не хочу.
— Почему?
— Ты же меня совсем не любишь!
— Я не люблю тебя? Отчего ты решила?
— Ты никогда мне этого не говоришь.
Но я люблю тебя, даже если не говорю об этом. Я очень люблю тебя.
— Правда?
— Да. Ты сегодня очень красива, Анн-Клер.
— В самом деле? Я нравлюсь тебе?
— Очень. Хочешь пойти ко мне?
— Нет-нет. Лучше останемся здесь, в саду... Позднее мы прогуливаемся по
обоим обсерваторским садам. Говорю только я. Она почти не отвечает, будто
совсем не обращает на меня внимания.
— Что с тобой? Почему ты такая странная?
— Я совсем не странная.
— Не спорь! Я знаю тебя достаточно хорошо и заметил: с тобой что-то
происходит! Я тебе наскучил?
Она молчит недолго, потом тихо произносит:
— Monpti, я уезжаю.
— Когда?
— Сегодня вечером.
— Куда?
— В Гренобль.
— И все-таки ты могла бы прислушиваться, когда я с тобой говорю. Я
провожу тебя к поезду.
— Нет-нет, я не хочу.
— Нет? И когда ты возвращаешься? Она опускает голову и не отвечает.
— Когда? Молчание.
— Почему ты не отвечаешь? Когда ты возвращаешься?
— Не знаю.
— Ты не знаешь, когда будешь снова в Париже?
— Нет.
— И писать мне не будешь?
— А, писать?.. Нет, я не напишу тебе. Это было прекрасно, просто хорошо
— быть с тобой, ты был очень мил, но теперь все кончено. Когда-нибудь все
равно все кончилось бы. Ты бы уехал, а теперь именно я уезжаю. Это еще
прекраснее.
— Ну тогда... прощай, Анн-Клер.
— Не грусти, Monpti. Ты найдешь другую. Новую Анн-Клер.
— Прекратим эту комедию! Прощай!
— Ты даже не хочешь проводить меня?
— Нет. Какой смысл? Адье!
Она держит меня за руку и не выпускает ее.
— Пусти меня.
— Нет.
— К чему этот спектакль?
— Я ведь вовсе не уезжаю.
— Ты не уезжаешь?
— Нет.
— Тогда зачем ты это все говорила?
— Я не хотела тебя больше видеть.
— Но почему?
— Потому что... Подожди, это так странно. Давай сядем, но не в кресла,
за которые надо платить. Сюда, на скамейку... Обещай мне, что спокойно
выслушаешь меня до конца... Я солгала тебе. Это неправда, что я целый день
ничего не делаю. Я работаю.
— Ты работаешь?
— Да.
— Зачем ты лгала мне?
— Чтобы больше понравиться тебе. У меня было две недели отпуска, и
здесь в саду я провела свой летний отдых. Отныне я не смогу приходить, время
вышло. Если не веришь, спроси у моего шефа в бюро. Мелкие служащие получают
свой летний отпуск всегда только осенью.
Анн-Клер — мелкая служащая.
— И ты вовсе не живешь у своих родителей?
— Живу, но мне приходится работать. Я думала, что я не так уж и люблю
тебя и мы расстанемся. Не хотела тебе говорить, что работаю и потому не
смогу больше приходить сюда днем. А теперь чувствую, что не могу расстаться
с тобой. Я привыкла к тебе. Ты даже не знаешь, как можно к тебе привыкнуть.
Я так часто думаю о тебе!
Что там сейчас поделывает мой маленький
иностранец...
Боже ты мой, у нее есть работа, и она еще стыдится из-за этого.
— Когда ты занята на работе?
— С восьми до двенадцати и с двух до шести.
— Кем ты работаешь?
— Я младший бухгалтер в одной конторе.
— Тяжело?
— Нет. Только приходится очень рано вставать, потому что контора далеко
отсюда.
— Скажи... гм... сколько ты зарабатываешь?
— Два франка в час. А что?
— Да так, меня интересует, можно ли на это прожить.
— Очень трудно, Monpti, притом я все делаю сама — убираюсь, готовлю,
шью и даже глажу.
— У вас нет служанки?
— Есть, Monpti... но... Скажи, ты проводишь меня? Мы расстаемся на
авеню де Гоблен.
— Дальше тебе нельзя. Если папа тебя заметит, все пропало.
— И что было бы?
— Он может даже убить тебя.
Я приосанился. Я становлюсь важной персоной в Париже, меня даже хотят убить.
Определенно папочка говорит после ужина, затянувшись сигарой и уставившись
на клубы дыма:
Я пристрелю его как бешеную собаку
.
Как раздобыть деньги? Искать работу я сейчас не могу. Я должен каждый день
встречать Анн-Клер в саду, а это уже занятие. Неожиданно я вспоминаю, что у
меня есть небольшой золотой медальон с Мадонной. Его можно было бы продать.
(Нужно было появиться женщине, чтобы я вспомнил об этом.)
Перед отъездом в Париж я получил его от одной девушки в качестве сувенира:
Вот увидите, медальон поможет вам, если вы попадете в беду!
Правильно. Поможет, если я его продам. Я полагаю, что при этом не совершу
никакого свинства. Ведь и дальше буду вспоминать ту, что подарила мне его. Я
тоже ей подарил маленькое золотое колечко на память.
Нет. Все-таки это свинство. Я не продам медальон за бесценок.
Я пошел в ювелирную лавку на Буль'Миш и показал его ювелиру, протоптавшись
перед тем с полчаса в смятении перед витриной. Ювелиром оказался тонкошеий
человечек с птичьей головой. Он вставил в глаз лупу и обстоятельно изучил
медальон с Мадонной. Наконец он заявил, что с цепочкой вместе он дал бы за
него тридцать франков. Тогда как вещь по меньшей мере стоила франков сто.
В интересах любви я должен поддерживать свой организм. Кроме того, через две
недели предстоит вносить квартплату, что составляет сто тридцать пять
франков. На эти тридцать франков я пока проживу еще одну неделю, еще неделю
сверх того я буду располагать своей комнатой. Что будет потом, я так и так
узнаю.
А может, не следовало бы мне это знать?
У нас теперь всегда так получается, что я встречаю Анн-Клер в шесть часов
перед ее конторой и провожаю домой, то есть лишь до определенного места —
дальше она идти не позволяет. В субботу после обеда она свободна, и мы можем
до вечера находиться вместе. По воскресным дням мы не видимся, так как Анн-
Клер в это время у своих родителей. На мои тактичные расспросы о семье она
отвечает, что мать ее очаровательна и очень мила, отец же напротив — весьма
строг.
— Кого ты любишь больше?
— Маму, — говорит она, и голос ее делается удивительно мягким.
Прогулки после трудового дня утомляют Анн-Клер, она заходит ко мне, или я
провожаю ее на метро домой. Каждый вечер я жду ее перед конторой в половине
седьмого. В шесть работа кончается, но, пока она приводит себя в порядок,
проходит еще полчаса. В бюро работает около двадцати человек, и на всех один
умывальник; конечно, возникает толкотня — каждый хочет пробиться первым.
Однажды я увидел синяк на ее руке. Она сказала, что кто-то толкнул ее об
угол умывальника. С тех пор ровно в шесть она уже выскакивала из конторы как
была, с запачканными чернилами пальцами, косо надетой впопыхах шляпкой. Руку
во второй рукав она просовывала уже на улице; мы мчались к станции метро, и
приводить себя в порядок ей доводилось уже у меня или дома. Лишь бы выиграть
время, чтобы дольше побыть вдвоем.
Кросс к станции метро тоже имеет свой смысл. В шесть часов закрываются
большие магазины, масса учреждений. Настоящее людское море вливается в
станции метрополитена. Каждый едет в метро, это самое дешевое и быстрое
средство передвижения. В шесть часов ценой усилий и лишений еще можно
раздобыть место в вагоне, в половине седьмого это почти невозможно. К этому
времени люди уже на улице стоят в очереди, хотя вагоны метро курсируют
каждую минуту. Поэтому нам приходится идти быстро, чтобы за три минуты
покрыть расстояние между конторой и ближайшей станцией метро, на что уходит
десять минут при обычной ходьбе.
Поездки в метро в любом случае оставляют массу впечатлений. Иногда
пассажиров так много, что ногами пол совсем не достаешь, а на больших
станциях тебя просто выносит масса выходящих из вагона, хочешь ты или нет.
Случается, что Анн-Клер на полметра приподнималась в воздух и отдалялась от
меня на некоторое расстояние. Она еще успевала крикнуть мне:
— Следи, милый, куда меня несет, и пробирайся за мной!
Сначала нам очень не хватало безмятежных часов раннего после полудня:
Люксембургский сад... и так далее. Все это пришлось забыть. Нам удавалось
провести вместе лишь один час, и то не каждый день. С каждым днем оставалось
все меньше надежды, что когда-либо она будет принадлежать мне целиком.
Однажды она ввалилась ко мне в отель сразу после полудня, с раскрасневшимся
лицом и сияющими глазами.
— Целуй меня скорей, и как можно сильнее!
— Почему? Что случилось?
— Сильнее... еще... еще!
— Хватит! Что с тобой?
— Солнце выглянуло, и от этого голова кругом пошла. Открой окно, на
улице так прекрасно, а ты сидишь здесь в душной комнате.
— Да что с тобой, почему ты здесь?
Она отворяет окно. Теплый свет разливается по закопченным крышам и черным
трубам. Маленький пучок лучей проникает даже в комнату.
— Вот видишь, Monpti.
Она распахивает руки и в чисто гимнастическом прыжке бросается мне на шею.
— В чем дело? Да отвечай же наконец! Каким образом ты здесь в такое
время?
— Сегодня после обеда мне не нужно в бюро. Я отпущена и могу остаться у
тебя до вечера. У тебя нет срочной работы?
— Нет.
— Тогда я тебе дам небольшую приятную работу. Ты садишься сюда в
кресло, а я — к тебе на колени, и ты рассказываешь мне, как ты меня любишь.
Сначала поцелуй меня. Еще... еще... еще.
— Но все-таки что произошло?
— Мне повысили жалованье.
— Ах вот оно что. Значит, только поэтому.
— Да нет, неправда. Мне совсем не повышали жалованья.
— Так ты теперь получаешь больше или нет?
— Нет. Я останусь до пяти у тебя, а потом пойду в контору.
— Ты только что сказала, что тебе не надо в контору.
— Когда я это сказала?
— Когда пришла.
— До пяти часов мне не надо...
— Ты опять лжешь. Вчера ты тоже лгала. Ты сказала, что у твоего шефа
длинная борода, а через пять минут показала мне гладко выбритого старика на
улице — вроде бы он твой шеф.
— А он тем временем сбрил бороду.
— Перестань. Ты его сразу узнала, но не сказала:
Смотри, у него
исчезла борода
, ты сказала:
Этот омерзительный тип — наш шеф
. Кто же
тогда из нас двоих в дураках?
— Шеф.
— Давай не будем острить, любовь моя. Ты вообще всегда врешь. Я
предупреждаю тебя, мы расстанемся, если и дальше так пойдет.
— Послушай, Monpti, я больше никогда в жизни не буду лгать!
— Ой!
— Да-да, я уже приступила к этому.
— Как это понимать?
— Очень просто, Monpti: отныне я вру только другим людям, тебе же
никогда. Посмотри, что я тебе принесла!
Из сумочки она достает фотографию.
— Только что снялась. Как она тебе?
— Ты очень красивая.
— Прочти мое посвящение, я написала его на обратной стороне:
La petite
folle ? son grand fou
.
Моему большому дурачку. Маленькая дурочка
.
Поухаживай за мной, Monpti. Ведь ты даже льстить не умеешь.
— Да что, бесполезно ухаживать...
— Откуда ты знаешь? Ах, если бы ты был французом! Эти умеют говорить!
Правда, половина — вранье, но все-таки... От тебя мне достаточно услышать:
Ты очаровательная
.
— Ну, ты очаровательная.
— Но не так же!
— Подойдем к окну, Анн-Клер. Видишь, это Париж. Серая масса домов-
чудовищ и табуны крыш, под которыми люди живут как муравьи. У каждого
мгновенья своя печаль и своя радость. В любую минуту в мозгу возникает
преступная мысль. В любое время молятся и в любое время распутничают. В
любой момент целуют женщину и обманывают мужа. По-французски это звучит так:
L'homme cocu
.
При этих словах Анн-Клер яростно цепляется за меня. Что это? Может, она меня
уже обманула?
— Скажи, ты меня уже обманывала?
После небольшой паузы она тихо произносит:
— Да.
Лицо ее неподвижно, она закрыла глаза.
— Как часто?
— Всего однажды.
— Когда?
— Вчера.
— Вчера?
— Гм-м.
Лица ее мне не видно, она положила голову мне на грудь и с силой обнимает
меня.
— О Monpti, — вздыхает она.
Сердце мое стучит предупреждающе: хватит, пора кончать, достаточно волнений.
Но мне хочется знать подробности.
— Ты ходила к кому-нибудь домой?
— Нет.
— У себя дома?..
— Да.
— Кто это был?
— Я не знаю.
— Француз?
— Не знаю.
— Что это значит? Вы что, не разговаривали друг с другом?
— Нет.
— Ты немедленно расскажешь, как это случилось, ты...
— Он тотчас ушел.
— Конечно — зачем ему оставаться с тобой, грязнухой...
Она вдруг задирает голову, ее лицо горит.
— Что ты сказал? Так знай: я невинна!
— Я отведу тебя к врачу, больная ты душа. Впрочем... не стоит время
тратить.
— Куда ты направился, Monpti? Послушай меня, это была лишь шутка. Это
мне просто пригрезилось. Вчера вечером я грезила. Не сердись на меня.
— У невинной девушки не может быть таких пошлых видений.
— Ну, мой милый, только не рассказывай мне, какие видения посещают
девственниц. Скажи, тебя это очень задело?
— Очень.
— Тогда ты любишь меня. Я уже давно задумываюсь, любишь ли ты меня.
Осторожно, ты с ума сошел, ты же рвешь мне платье... Веди себя тихо, иначе я
уйду.
— Я больше не выдержу этого.
— Разумеется, выдержишь. Рассказывай дальше: что еще случается каждую
минуту в Париже?
— Каждую минуту кто-нибудь сходит с ума, и теперь, вероятно, очередь за
мной.
— Ты не сойдешь с ума. Если ты такой, ты не заслуживаешь даже поцелуя.
— Мне двадцать шесть лет — я не могу жить с тобой как отшельник.
— Ну, тогда раздобудь подружку, которая отдастся тебе. Тогда ты не
будешь таким взбудораженным, а со мной станешь обходиться вежливее и
приличнее.
— Подружку? И это говоришь мне ты?
— Только для одного.
— Тогда я забуду тебя.
— От этого ты меня еще не забудешь. Это знаю даже я.
— Много ты понимаешь в таких вещах. И ты еще смеешь мне говорить, что
любишь меня? От такой любви я отказываюсь.
— Если тебе такая любовь не нужна, тогда ты должен чисто по-человечески
обо мне заботиться.
— Чисто человечески ты меня не интересуешь.
— Ах так? Спасибо!
Она берет пальто и собирается уходить. Пудрит лицо, подводит помадой губы;
движения ее становятся все медленнее и растянутее. Когда с приготовлениями
покончено, она тихо стоит передо мной, словно ждет чего-то.
Я не произношу ни звука.
Она еще медлит некоторое время, потом резко поднимает голову, идет к двери,
открывает ее, на мгновенье останавливается, поворачивается ко мне и говорит
по-венгерски:
— Servus.
— Servus.
Она затворяет за собой дверь, но я не слышу, чтобы она уходила.
Пару минут я выжидаю, потом выхожу из комнаты. Она прислонилась к стене в
темном коридоре и плачет. Я беру ее за руку и веду в комнату.
— Я не хотел тебя обижать, глупая. Не плачь, пожалуйста. Я люблю тебя и
просто как человека. Да ты и сама не знаешь, какой ты хороший человек.
Неожиданно плач переходит в судорожное рыданье.
— Я так несчастна... целый день... работаю... и мчусь к тебе... как
безумная... а ты... мне такое...
— Да не реви же.
Сейчас ее нельзя утешать, иначе она заревет пуще прежнего. Стоило мне забыть
про ее слезы, как она тотчас прекращает плакать, еще всхлипывает пару раз,
сморкается и затихает. Нужно говорить с ней о каких-нибудь пустяках. Как
только она увидит, что ее слезы меня не трогают, боль тоже пройдет.
— Знаешь, что я сделаю, когда у меня будет сто тысяч франков? Анн-Клер,
послушай! Ты слышишь?
Она медленно поднимается с шаткой кровати, на которую, всхлипывая, бросилась
в пальто и шляпке, и смотрит на меня полными слез глазами.
— Что бы ты сделал?
— Прежде всего я купил бы отель
Ривьера
и выбросил бы Мушиноглазого,
как мертвую крысу, в соседний двор.
— А что бы ты потом сделал с гостиницей?
— Продал бы. Посуди сама: что остается делать с этой обшарпанной
клеткой? Я купил бы отличную автомашину. Я бы приоделся пошикарнее. Потом
пришел бы в твое бюро и влепил бы твоему шефу две пощечины.
— Зачем?
— Чтобы тебя уволили.
— Но на что мне тогда жить?
— И ты об этом спрашиваешь, когда у меня сто тысяч франков?
— К тому времени у тебя не останется ни сантима.
— Ладно, оставим это. А что бы ты сделала, если бы имела сто тысяч
франков? Подожди-ка. Скажем так, ты сидишь однажды в бюро и тебе вручают сто
тысяч франков. Что ты делаешь для начала?
— В двенадцать я ухожу из конторы...
— Что? Ты способна проработать до полудня, имея так много денег?
— А что делать? Иначе меня выставят за ворота. И я бы немножко
нервничала.
— Хорошо, считай, что я ничего не говорил. Что дальше?
— Я выхожу из бюро, иду к метро...
— Ты садишься в метро — со ста тысячами франков?
— Ты забываешь, у меня недельный проездной!
— Ты его сейчас же выбросишь! Говори же!
— Выбросить? Ты сумасшедший? Чтобы его кто-нибудь нашел?
— Ну, хорошо. А потом?
— Потом я купила бы тебе большой букет роз и пошла бы обедать.
— Куда?
— В
Julien
.
— За три франка пятьдесят сантимов?
— Нет. За семь франков. Ты был бы со мной. А потом на остающиеся
девяносто девять тысяч и еще сколько-то франков скупила бы все твои рисунки.
— Анн-Клер, эти рисунки ничего не стоят... слушай, не кусайся!
— Хочешь, я скажу тебе кое-что?
— Говори.
— Я сегодня в конторе размышляла о жизни.
— Лучше не задумывайся, любимая, ты знаешь, с этого начинается Любой
спор.
— Когда-нибудь ты уедешь, я, возможно, даже не буду знать об этом. Когда-
нибудь я тщетно буду стучать в твою дверь. Каждый счастлив, когда он молод.
Я еще ни разу не была счастлива. Теперь мне уже двадцать лет.
— Двадцать?
— Девятнадцать.
— Оставь это, я сам уже не помню, сколько ты называла.
— Я тоже хочу когда-нибудь быть счастливой. Где же счастье? —
спрашивает она. — Где оно? O? est-il? — И оглядывается в комнате,
словно собирается здесь найти его.
— Здесь лучше не искать. Я свое тоже потерял в этой комнате.
— Вот так я размышляла о жизни, — добавляет она нерешительно; по
ней видно, что она давно сожалеет о всей истории.
— Выходит, я должен жениться на тебе?
— Какая наглость!
В данный момент я не могу понять, в чем дело. Оскорбил ли я ее, потому что
мысль о браке пришла мне в голову лишь в такой связи, или она обиделась,
потому что я столь недооценил нашу любовь, что уже говорю о браке.
— Я хочу доказать тебе, что я тебя люблю. Предоставь мне эту
возможность.
— Изволь — одну уже имеешь: прекрати этот разговор!
— Не бойся, я не хочу, чтобы ты на мне женился, я хочу лишь быть с
тобой, проводить время вместе. Я бы привела в порядок твои вещи и готовила
бы тебе венгерские блюда. Я только не знаю, где берут паприку. Не бойся, я в
восторге от паприки, но она мне пока еще непривычна. Запиши мне все твои
любимые кушанья на листке бумаги. Нам надо снять совсем крохотную квартирку
и обставить ее. Клетку с канарейкой купить на всякий случай. Там, в этой
квартирке, я хочу быть целиком твоей.
— Канарейку мы назовем Эвкалиптусом.
— Ну вот видишь? Совсем просто — быть счастливым, нужно только желать
этого. О Monpti, нам ничего не надо, кроме совсем небольшой комнаты и
крохотной кухоньки. Комната будет принадлежать тебе, кухня мне. Ты сможешь в
комнате целый день рисовать без помех, пока я в бюро. Я буду экономить, ты
же не умеешь обращаться с деньгами. А если ты однажды уедешь, ты снова
вернешься и застанешь все таким же, как было перед отъездом. Меня тоже.
Иначе видишь: я только ношусь целый день между моей квартирой, бюро и твоей
комнатой как загнанная мышь. И это жизнь?
— А что твои родители скажут на это?
— Да, ты прав, — говорит она и сразу становится серьезной. —
Нам придется сбежать из Парижа.
— Куда?
— На твою родину — не пойдет?
— Нет.
— Тогда мы подадимся в Лондон.
— Ты разве говоришь по-английски?
— Нет, но это ничего не значит. Я завтра же куплю себе английскую
грамматику.
— А что будет, если от меня уйдешь ты, Анн-Клер, а не я от тебя?
— Я? Pas possible! Совершенно невозможно!
— Да, ты.
— Ты... ты не оставишь меня?
— Нет.
— Тогда поцелуй меня, и не будем об этом больше говорить.
Я обнимаю ее стройное тело в тонком платье; она совсем плотно прижимается ко
мне и подставляет мне свои губы.
— Ведь правда — у нас с тобой впереди еще так много всего? —
говорит и спрашивает она этим страстным долгим поцелуем.
— Анн-Клер, посмотри еще раз на Париж. — Я показываю в открытое
окно на море крыш за черными трубами, в туманной дали. — Однажды этот
город узнает, кто я такой, — пока он этого не знает. Ты меня тоже не
знаешь, Анн-Клер. Даже я сам еще не знаю себя.
Она проводит пальцами по моим волосам и целует меня в глаза.
— Видишь, когда ты так мил и так славно говоришь со мной, я ужасно
люблю тебя и плюю на будущее. Je m'en fous de l'avenir. Но ты не должен это
заучивать, это жаргонное выражение.
— Хочешь пойти поужинать со мной?
— Если ты меня приглашаешь.
— Мы идем в
Julie...
Закладка в соц.сетях
