Жанр: Любовные романы
Monpti
...ресторанчик. Засаленное меню висит на
двери. Так, этот ресторан не должен быть дорогим. А в остальном да хранит
нас всех Господь.
Внутри за маленькими мраморными столиками сидят люди и шумно едят. Рабочие в
синих блузах, с длинными, свисающими усами, тонкошеие чиновники в
крахмальных воротничках и галстуках-регатах и несколько слишком молодых и
слишком старых женщин. Все пьют красное вино.
Кельнер приносит сразу двадцать блюд, выстроив башню из тарелок,
расположившихся одна над другой: чесночные колбасы свисают в персиковый
компот, кусок бифштекса соскользнул с края тарелки и устало прислонился к
уху официанта.
Отступление уже невозможно. Ничего, главное — спокойствие, здесь должно быть
дешево.
Я сижу напротив пожилого лысого мсье, который сразу начал кашлять мне прямо
в глаза — он как раз ел шпинат, между прочим.
Скатертей тут нет. Другие уже приняли это к сведению.
Я, правда, вынужден был обходиться уже совсем без других вещей, но в том-то
и дело, что со временем совершенствуется вкус человека.
Мне принесли мясо а-ля Маренго. (Бедный Наполеон, ведь он все-таки победил
при Маренго. Что же тогда было бы за мясо, проиграй он ту битву...)
— Сыр, пожалуйста...
Я получаю небольшую дольку сыра Грайер, из которой выглядывает что-то
черное. Рассматриваю сие поближе. Ну да, это, должно быть, род жучка. Должно
было быть, в прошлом надо говорить, так как вторая половина туловища
отсутствует. Она осталась в другой дольке сыра. Кто-то другой получил ее,
возможно, даже уже съел. Интересно, кто бы им мог быть среди этакого
скопления людей?
Должен признаться, я сожалею не о насекомом — в конце концов, зачем ему
понадобилось прогуливаться именно между двумя порциями? Мне жаль сыр. Я
говорю кельнеру, что он должен взглянуть на мой сыр.
— А что там смотреть?
— Здесь половина маленького червячка.
— Ну и что?
— Червяк. Точнее: invert?br? ? corps mou et d?pourvu de membres,
представитель цефалоподов. Будь он еще жив и ползал бы, я мог бы вместе с
римлянами воскликнуть:
Vera incessu patuit dea!
Моей образованности никто не удивляется. За соседним столом мужчина в белом
галстуке замечает:
— Этого надо бы тоже в банку со спиртом.
— Пожалуйста, но отсутствует половина.
— Да не эту вещь, а вас.
Мсье в очках, с грязными руками говорит просто
Пардон
. Он берет пальцами
мой сыр с тарелки и подносит его к носу, изучая, он близорук.
— Вы заблуждаетесь, мсье, — объявляет он затем, — это никакой
не цефалопод... ха-ха-ха... и уж конечно, не ламеллибранхиат или гастропод,
если быть точным. Во всяком случае, надо бы иметь и вторую половину.
Это ученый. Теперь любой может легко представить, как выглядят руки ученого
в ресторане, когда он ест.
— Если вы хотите видеть насекомых, молодой человек, то приходите ко
мне! Я покажу вам пелециподезов — вы поразитесь. Мои
моллюска вермис
неповторимы.
— Вы коллекционер?
— Моя коллекция так богата, что вы будете хлопать глазами и рот
разевать.
— Вы ее здесь собрали?
Кельнер возвращается, забирает сыр и, в высшей степени негодуя, показывает
его еще кому-то.
— Совсем крохотная мушка, мсье, и даже вряд ли она, ибо у нее совсем
нет крыльев.
— Надеюсь, вы замените мне мой сыр?
— Но я просил бы вас, этакое мальчишество, — говорит с укором
кельнер и прочищает нос с помощью салфетки. — Неужели это стоит
разговора?
— Червяк небольшой, ничего не говорю, вы правы. Но я клянусь, что я не
хочу его и в таком виде — вообще, я просто боюсь всех червей. Я не мстителен
по природе, я знаю, что в свое время черви и меня сожрут, но тем не менее я
не хочу их есть, en attendant.
Толстый мсье рычит мне:
— Ну, недурно! Червяк, подумайте! Так вы только поэтому и не хотите
есть сыр? А что говорить тогда моему кузену, которого вчера переехал
трамвай? А дяде Лефакару, который уже шесть недель как помер?
— Свети ему вечно свет небесный, мсье, но шутки в сторону — даже ради
вашего кузена я не буду есть червей.
Появляется новый посетитель. Кто-то кричит ему навстречу:
— Жорж, если хочешь посмеяться, взгляни на сыр у этого типа!
Неприязненная атмосфера сгущается вокруг меня. Я быстро заказываю слоеный
яблочный пирог. Кто-то тянет руку к моему сыру.
Pla?t-il? Вы позволите?
— должен он был бы сказать, согласно моему
словарю, однако он говорит:
— Passe-le moi, salaud, et pis ta gueule, hein! Дай сюда, ты, мерзавец,
и заткнись!
Он съел его. Это был апаш. Надо быть начеку! Я слегка кланяюсь.
Здесь едят яблочный пирог ложками, но не потому, что он мягкий. Наоборот,
твердый, дьявольски жесткий. Маленькая ложечка, собственно говоря, здесь,
скорее, чистый символ; трогательно, но неуместно, так как ложкой едят только
изысканные кушанья.
Я вонзаю ложку в пирог. Оттуда выкатывается небольшая черная вещица и падает
на стол. Я хватаю ее.
— Славно! — говорит мужчина в белом галстуке. — Этот опять
что-то нашел. Неплохо!
— Ничего я не нашел!
— За что вы хватаетесь тогда? Вы ловите мух? Ma parole, quel type!
Честное слово, ну и тип!
Я быстро поедаю пирог, чтобы избежать линчевания, и расплачиваюсь. На улице
я с облегчением констатирую, что маленькая черная вещица была не чем иным,
как дробинкой. Они сшибают яблоки дробью!
Домой я иду пешком.
Минуло десять вечера. Предместье уже спит. Ветер шуршит оборванными
плакатами на стенах ветхих, подпертых черными балками домов.
Бездомная собака с поджатым хвостом молча бежит посреди мостовой. Мужчина
бурно целует женщину в воротах дома.
— Ты любишь меня?
— Не могу жить без тебя!
— Скольким ты уже говорил это, негодник?
— Еще никогда, никому.
Дальнейшее я уже не слышу. Крупными шагами иду домой и забавляюсь тем, что
стараюсь наступать точно в середину больших каменных плит тротуара.
Отель
Ривьера
уже затих; это значит, он храпит, сопит и шипит.
Не знаю почему, но сегодня моя комната кажется мне совсем чужой.
Я открываю окно и всматриваюсь в темное море крыш и в сияющее звездное небо
над ним.
Дворы спят в черном безмолвии.
Завтра я начинаю новую жизнь.
Двадцать третья глава
Только сейчас мою комнату убирают.
Горничная девушка как раз заправляет постель.
Молодая женщина с сильным торсом. Она, верно, приехала в Париж из провинции,
у нее характерный диалект. Роскошный экземпляр бабы. Талия стройная, бедра
широкие и готовые к любви. Лицо некрасивое, маленький нос картошкой, но вся
она лучится здоровьем и молодой силой.
— Bient?t, Monsieur. Сейчас, мсье, — говорит она и наклоняет во
время работы свое крепкое тело то вправо, то влево. Она тихо напевает под
нос, ничуть не смущаясь моим присутствием. Обе ее голых ноги купаются в
слабом солнечном свете, пробившемся сквозь открытое окно.
Я хочу ей что-то сказать, но слова задыхаются во мне. Слова, с которыми я
сейчас все равно ничего не смог бы предпринять. Моя глотка словно сдавлена,
ноги начинают медленно дрожать. Я часто и тяжело дышу. Скоро исполнится год,
как...
— Ну вот, я закончила, — говорит она неожиданно и идет к двери.
При этом ее мощные бедра колышутся, своей голой рукой она задевает меня,
проходя мимо в узком месте, но не произносит ни слова.
Она не знает светских манер. Она невежлива. Это совершенно здоровая женщина.
Родись она в высших кругах общества, она имела бы дюжину любовников.
Я потихоньку открываю дверь и смотрю ей вслед. Она уже убирает следующий
номер, весело выбивает постельное белье и насвистывает. Боже праведный, я
подсматриваю за горничными! Холодной водой я смачиваю голову, чтобы
успокоиться, и ложусь на кровать, чтобы... рассматривать плафон на потолке.
Где же те бабы, которым нужен мужчина? Где они? Потому что здесь не хватает
женщины. В следующий раз, когда у меня появятся деньги, Анн-Клер должна
напиться. Почему бы нет? Я такой же кавалер, как остальные. Один из моих
предков...
Вечером я простудился.
Совсем не понимаю, каким образом. Вечера, правда, холодные, это верно. Но я
дал своему организму достаточно времени привыкнуть обходиться без пальто.
— Сегодня я не буду целовать тебя, я простужен, — говорю я Анн-Клер, когда мы встречаемся.
— Нет, поцелуй меня, я еще никогда не получала насморка таким образом.
— О чем ты? Ты еще никогда не заражалась насморком через поцелуй?
— Я не так сказала... а что никогда бы не получила!
— Ты сказала, что еще никогда не получала.
— Нет! Я сказала, никогда бы...
— Скажи, зачем ты лжешь? Я слышал собственными ушами!
— Ты плохо слышал.
— Надо бы каждое твое слово записывать на граммофонную пластинку. Тогда
ты не смогла бы спорить. Любая ложь отвратительна. Почему ты не берешь
пример с меня? Скажи, я разве лгу?!
— Monpti, у тебя нет пальто?
— Да, но я спортсмен.
— Ты? Да ты ведь такой тонкий!
— Именно поэтому я закаляюсь.
— Обещай мне, что ты сейчас же пойдешь домой и ляжешь в постель. Завтра
тебе тоже нужно побыть в постели. А сейчас срочно домой, иначе ты ужасно
заболеешь и даже можешь умереть. Завтра вечером я навещу тебя.
У меня нет желания противоречить, я действительно чувствую себя отвратно.
Я иду и сразу же зарываюсь в постель. Но и под одеялом я долго еще мерзну,
меня пробирает дрожь. (Заболеть — мне только этого недоставало.) Ночью меня
охватил такой жар, что я не мог спать.
Ранним утром в полусне я слышу, как кто-то стучится в мою дверь.
Сонный, растрепанный, я приподнимаюсь на локтях. Кто там может быть?
Дверь осторожно открывается. Анн-Клер просовывает в нее голову. Она дышит
часто и прерывисто.
— Что-нибудь случилось?
— Я спешу... только на десять минут... я так беспокоилась за тебя...
поэтому решила забежать.
Она быстро сбрасывает пальто и кладет на камин два пакета.
— Я приготовлю тебе грог. У тебя есть кипятильник?
— Мне ничего не надо. Очень мило с твоей стороны, что ты пришла, но...
— Немного грога — это неплохо.
— Кроме того, я швырну
немного грога
в окно. Будь так добра, Анн-
Клер, не трогай ничего.
Она уже открывает стенной шкаф. Там все реквизиты, которые необходимы, чтобы
есть, не выходя из гостиницы.
Она обнаружит мою нищету.
— Там... — я хотел сказать: там ничего нет, я ем на стороне. Но
слишком поздно. Она вытаскивает треснувший кофейник с остатками какао,
помятую, видавшую виды кастрюлю, тоже с засохшим какао на дне, подобным
древесной корке. Есть там и искривленная ложка и бутылка из-под молока.
Я закрываю глаза, чтобы не видеть эту ужасную картину.
— Я сейчас вымою это, — говорит она совершенно спокойно, без тени
удивления в голосе.
Она подворачивает рукава своей блузы и мчится в коридор к водопроводному
крану.
— Тсс! Анн-Клер!
Мушиноглазый может настигнуть ее в любой момент. Кроме того, она просто
соскребает слой какао из кастрюли, чтобы выбросить его. Я же умею
использовать этот слой не один раз.
— Анн-Клер!
Слышно, как плещет вода в коридоре, она моет посуду как угорелая. Придется
срочно выбираться из постели и принимать меры.
— Анн-Клер! Пойди сюда!
— Ты меня больше не увидишь, если не разрешишь сварить тебе грог. Не
протестуй, этим ты только утомляешь меня, а у меня мало времени. У тебя есть
большая ложка?
Я лишь с грустью смотрю на нее.
— Ой, глупая я! Большая ложка вовсе не нужна. Она распаковывает пакеты;
на камине стоит бутылка рома в соломенной оплетке и коробка сухарей.
— Ты с ума сошла, Анн-Клер? Ты что задумала?
— Не ссорься со мной сегодня; я очень волнуюсь и совсем тебя не слушаю.
— Пойми же, я совсем не болен! Когда ты уйдешь, я сразу же встану и
пойду на ветерке прогуляться. Я не позволю, чтобы женщина тратилась из-за
меня! — рычу я. — Мои деньги из банка еще не пришли!
— Я тебя научу, как кричать в присутствии такой милой маленькой
женщины. А если ты пойдешь гулять на таком ветру, с тобой случатся ужасные
вещи. Покажи язык.
— Чего ты хочешь от меня?
— Посмотрю, не обложен ли он.
— Нет!
— Не кричи! У тебя жар?
— Да. Сорок пять градусов.
Она садится на край кровати, и слезы капают в грог.
— Наш... домовладелец... тоже... от инфлюэнцы... умер...
Неожиданно она становится на колени перед кроватью и говорит:
— Monpti, ведь правда, ты выпьешь это? Ты будешь послушным мальчиком и
выпьешь грог?
Она по-матерински и неуклюже гладит мою щеку.
— Я ставлю грог на ночной столик, потому что убегаю. Сухари тоже. Где
твои сигареты и спички? Я все поставлю сюда, чтобы тебе не приходилось
вставать, но обещай мне, что не будешь много курить. Обещаешь?
Она губами изображает легкий поцелуй, хватает пальто и, не надевая его,
убегает. В дверях она оборачивается.
— Вечером я приду еще раз.
Она сбегает по ступенькам. Ее каблучки проворно стучат, но все тише и
отдаленнее, пока вовсе не стихают.
Сквозь закрытое окно я слышу звонок в девичьем пансионе. Начинаются занятия.
Начинается также дождь, и толстые капли робко стучат в оконное стекло. Рядом
кто-то разговаривает, монотонные слова становятся постепенно тише.
Настоящий мужчина не стал бы прикасаться к грогу, в лучшем случае вылил бы
его из окна. Но кто это увидит? Никто не смотрит сюда, один Бог. Смирение —
добродетель. Это так. А я болен. Выпить грог — это подлость. Когда женщина
отдается сама, то принять этот подарок — корректно, правильно; принуждать к
нему — прямо-таки по-мужски. Но когда она преподносит кому-то воду с ромом —
это совсем другое.
Размышляя об этом, я засыпаю. Когда я пробуждаюсь, снова слышен звонок в
пансионе для девушек.
Из четырехугольника окна струится туманный умирающий свет и слабо
обрисовывает контуры мебели.
На моем будильнике половина третьего.
Я смотрю в окно, плотный туман покрывает море крыш. Тут и там светящиеся
точечки окон борются за свое выживание. Короче говоря, еще всего-навсего
вторая половина дня и на улице просто очень сильный туман.
Что мне делать до половины седьмого — пока придет Анн-Клер?
Недавно она попросила старые рисунки, чтобы повесить их в своей комнате. Я
заберу рисунки из редакции
Альманаха
, если они еще там и не выброшены в
корзину. Их я хочу подарить ей. Иначе мне и без того нечего делать.
Эта мысль вдруг ведет к другой. Что вообще со мной будет? Очень скоро
произойдет катастрофа в моих отношениях с Мушиноглазым. Но помочь я себе уже
ничем не могу, лучше всего просто не думать об этом.
А что, если неожиданно начать совершенно новую жизнь?
Одним словом, нужно искать работу. Может быть, стать актером? Например,
киноактером. Я пробую сделать перед зеркалом несколько движений. Получается
неплохо, даже сверх ожиданий.
Мне надо обязательно стать киноактером.
Я начну новую жизнь. В семь часов утра встаю. В половине восьмого шведская
гимнастика. Основная стойка: руки тесно прижаты по швам, наклоны туловища,
приседания. Раз-два! Раз-два! Для укрепления мышц живота стойка на голове,
ноги развести — ноги выпрямить! Прыжок с места, руки скрестить назад! Раз-
два, раз-два! Глаза открыты! Завтра начну с этого.
Завтра я встану на рассвете в семь утра, замаскируюсь под Клемансо и явлюсь
в фирму Пате. Будет немного трудно, ибо у меня нет прогулочной трости с
серебряным набалдашником, и потом, я не знаю, как Мушиноглазый выпустит меня
из гостиницы в виде Клемансо. Два глотка рома, и я свободен от этих забот.
Подгоняемый надеждой на новую жизнь, я хватаю свою шляпу и мчусь на улицу.
Видимость едва ли полметра. Я еду на метро до Оперы и дальше иду пешком,
причем стараюсь подражать походке восьмидесятичетырехлетнего старца. Но тут
происходит нечто незабываемое, от этого я лишь сильнее укрепляюсь в своем
замысле.
— Хелло, что с тобой, ты, кажется, совсем дошел! Мой друг, тот, с
тремястами франков, вырастает передо мной.
Значит, мне удалось. Даже он купился. Я неожиданно распрямляюсь и говорю, положив руку на его плечо:
— Через две недели можешь смело обращаться ко мне, если в чем-либо в
жизни будешь нуждаться! Я буду в твоем распоряжении! Servus!
Он остается стоять как идиот и обалдело смотрит мне вслед. Если бы я
попросил у него два франка, ему бы это, наверно, больше понравилось.
В редакции меня принял секретарь.
— Я даже не знаю, посмотрел ли господин редактор ваши рисунки, —
говорит он, мило важничая.
У этого я еще могу поучиться актерскому мастерству. Почему такие люди играют
ничтожные, маленькие сцены? Нужно воспринимать роль связанной в единое
целое, иначе она распадается.
Ага, он уже несет мои рисунки.
— Прошу. Господин редактор просмотрел рисунки и девятнадцать из них
оставил у себя.
— Ага. И когда я должен их забрать?
— Мы их купили, мсье.
— Купили? Что же теперь?
— Потрудитесь обратиться в кассу, вам сейчас же выплатят деньги.
Гм-гм... Это, должно быть, недоразумение. Такого не может быть, чтобы мне
дали денег. Моя рука начинает дрожать. Поначалу незаметно, потом она совсем
перестает слушаться. Мне удается расписаться в получении гонорара лишь с
помощью трюка — я с дьявольской скоростью набрасываю свою фамилию.
Кассир протягивает мне пять сотенных, одну пятидесятку и две бумажки по
десять франков. Я делаю равнодушное лицо и запихиваю деньги в наружный
карман пиджака, потом ухожу. В своем неслыханном возбуждении я вместо двери
на выход едва не вошел в большой шкаф.
На бульваре я обнаруживаю, что забыл наверху свою шляпу. Но вряд ли стоит
из-за этого возвращаться, возможно, это вызовет раздражение. Разумеется, они
уже спохватились, что ошиблись, и теперь только и ждут моего появления.
Лучше куплю себе другую шляпу.
У меня ощущение, будто меня преследуют. Полицейский не смотрит на меня.
Я дрожу всем телом. Сую руку в карман: деньги еще там.
Только спокойствие и хладнокровие! Важно одно: как можно скорее выбраться из
района, где помещается редакция!
— Такси!
Шофер широко распахивает дверцу передо мной.
— Остановитесь на углу авеню дель Опера и рю Пти Шан!
Я заберу Анн-Клер из бюро. Она должна сейчас же узнать, что я привлек к себе
внимание Парижа. Лучше всего, если я буду все время держать деньги в руке,
иначе я так долго стану перекладывать их из одного кармана в другой, пока не
потеряю. Нет, так тоже нехорошо. Анн-Клер все равно придет вечером. Лучше
поехать домой и все приготовить к ее торжественной встрече.
— Эй вы, шофер, сначала поезжайте на улицу Сен-Жакоб, отель
Ривьера
!
Я куплю шампанское и цветы. Лилии. Нет, это ерунда. Я куплю золотые часы. Их
я могу позднее заложить. Еще лучше было бы пойти с ней куда-нибудь
поужинать. Мне надо будет купить Анн-Клер какой-нибудь подарок.
А также шляпу. Квартплату надо внести за два месяца вперед. Я куплю мешок
какао. Сегодня Анн-Клер должна напиться... напиться...
Мы уже перед отелем
Ривьера
. А что мне теперь делать дома?
— Шофер, назад, на Большие Бульвары!
С деньгами нужно непременно что-нибудь предпринять.
Причем именно сегодня, иначе я сойду с ума от сплошных забот.
Сначала что-нибудь купить для Анн-Клер.
— Эй, шофер, поезжайте на рю Сан-Оноре. Я скажу, где остановиться.
Это улица модных магазинов для дам. Но что мне покупать? В каком модном
товаре женщина нуждается прежде всего? Придумал!
Сенсационная идея. Я куплю ей шляпу. У первого же шляпного салона я прошу
шофера остановиться.
— Пожалуйста, — говорю я спешащей ко мне красивой белокурой
девушке, — я хотел бы купить шляпу.
Две стройные, элегантные дамы как раз примеряют шляпы перед зеркалом и тут же оборачиваются ко мне.
— Вы ошиблись, мсье, это салон дамских шляп.
— Олл райт! Я как раз хочу купить дамскую шляпу! Все женщины в магазине смотрят в мою сторону.
— А где же дама, мсье?
— Дома. Это должно быть сюрпризом. Очень приятным сюрпризом. Я
рассчитываю на вас, мадам. Мне хотелось бы купить очень красивую шляпу.
Какие теперь в моде?
— Какой размер у дамы?
— Размер чего?
— Головы, мсье.
— Ах да, правильно. Скажем так: речь идет о нормальной женской голове.
Вот эти вещицы там — это сейчас современно?
— Мсье, может быть, вы можете нам принести старую шляпу дамы, тогда
дело будет намного проще.
Сверху тоже группками подходят девицы и почтительно оглядывают меня.
— Это абсолютно не нужно, мадемуазель, я опишу вам даму. Она мне по
плечо, а голова примерно вот такого размера. Я даже могу вам сказать, что
это должна быть небольшая шляпка. Я считаю, что мне она должна быть чересчур
мала. Я знаю это, потому что однажды я примерял шляпку дамы, о которой
речь, — она была слишком мала. Лучше всего, если я примерю все шляпы.
Сразу почувствую, какая из них подойдет.
Владелица магазина начинает дико волноваться.
— Пожалуйста, мы можем позднее обменять шляпу, когда ваша знакомая
преодолеет первые впечатления от сюрприза. В каком жанре вы хотите,
собственно, выбрать, мсье?
— Я хотел бы купить красивую, небольшую шляпку. Цена не играет роли.
— Пожалуйста, взгляните на наши шляпы.
— Вот эта мне уже нравится. Там, на каркасе, за лиловой шляпкой та, от
которой виден один бант. Вот это я хочу. Сколько она стоит?
— Восемьдесят франков. Я плачу.
— Oy! — вздыхает все дамское общество и трепещет с закрытыми
глазами.
В другом магазине я покупаю три пары шелковых чулок. Это намного легче:
здесь я уже мог сказать, что могу обхватить рукой лодыжку дамы.
— Отель
Ривьера
, — говорю я шоферу.
На перекрестке нас застопорило движение транспорта. Я выглядываю в окошко.
Туман медленно рассеивается. Мы стоим как раз у магазина патефонов. Бог мой,
именно у патефонного магазина.
Я что-то говорю шоферу и выхожу из машины. Через две минуты я выхожу, за
мной несут патефон и набор пластинок, все это аккуратно укладывается в
автомобиль, словно речь идет о младенце, которому исполнилось пять дней от
роду. Музыка — важнейшее дело в жизни. Я вообще не понимаю, как я мог до
этого обходиться без нее.
Любимые песни Анн-Клер я купил, среди них и
Le temps des cerises
,
Сбор
вишен
.
В шесть я уже у гостиницы.
Я расплачиваюсь с таксистом, у меня остается пятнадцать франков пятьдесят
сантимов. Зато у меня нет шляпы, я совсем про нее забыл.
Перед воротами отеля стоит морщинистый ветхий старичок. Иссохшими дрожащими
руками он трет лоб, словно у него нервный припадок. Один глаз закрыт,
крупная слеза выкатывается из него и на ходу чернеет, прежде чем исчезнуть в
седой бороде. Это опять будет стоить мне денег.
Неожиданно старик поворачивается и идет, не дожидаясь меня. Его обтрепанные
брюки выглядят как отделанные кружевами дамские штаны из девяностых годов
XIX века. Я тогда еще не жил, но знаю. Во время уроков географии много об
этом читал.
Старик обут в черные полуботинки — хотя они могли когда-то быть и
желтыми, — и черная вода вытекает из них на уровне щиколоток.
— Эй, дедушка, остановитесь же!
Но он не останавливается. Пожалуй, он еще и глухой. Ах ты, несчастный! Я
хватаю его за руку и кричу в ухо:
— Хелло, гранпер!
Старичок вздрагивает и вздымает вверх руки, чтобы защитить хотя бы голову.
— Возьмите вот этот пустяк, старина. На жизнь этого, правда, не хватит,
но три-четыре раза вы сможете основательно накачаться.
— Да, да, да, да...
— Вам ведь неважно, сколько вы еще проживете...
— Нет, нет, нет, нет...
— Главное — чтобы у вас было хорошее настроение...
— Да, да, да, да...
Я поднимаюсь наверх, на четвертый этаж, с патефоном и пластинками.
Что случилось? Смена запахов на моем этаже? Тигровый запах сменился диким
бычьим запахом. (Разница между обоими так же велика, как различие в размерах
между тигром и быком.)
Только в комнате я спохватываюсь, что совершенно забыл про ужин. Ужасно...
Кроме того, Анн-Клер должна сегодня быть в опьянении. Я мчусь по ветхим
ступеням. Последний этаж я проезжаю одним махом на собственных пятках. Я
потребую у нищего назад пять франков из пятнадцати.
Старик уже стоит перед витриной итальянского магазина деликатесов. Он еще
покупает себе что-то из еды! И у итальянца! И за мои деньги! Так далеко я
еще никогда не заходил. Я дал этому мошеннику денег не для того, чтобы он
ел, а
...Закладка в соц.сетях
