Жанр: Любовные романы
Monpti
..., он был добрым человеком, правда, чересчур легкомысленным. Но теперь
он обрел вечный покой и уже не может бросать деньги на ветер. Но я ведь еще
жив.
Прочь отсюда, на свежий воздух, иначе меня задушат святые у колонн.
Где же есть дама в этом мире? Приличная женщина и...
Где? Та, что идет передо мной? Возможно, она прилична, но зато больна.
Вечером я возвращаюсь домой.
В моем ящичке в рецепции светится белый конверт. Я нервно тянусь за ним. На
голову мне падают два ключа: Мушиноглазый тоже хватает письмо, проверить,
мне ли оно предназначено. Вот я тебе залеплю в рыло, и не откроешь больше
свои выпученные глаза.
Письмо от Анн-Клер. Я узнаю ее почерк.
Я бегу с ним в комнату.
Ты уже дома сейчас? Хочешь поговорить со мной?
Сначала я закурю сигарету и только потом буду слушать тебя, бестия. Что ты
смогла сочинить на сей раз? Ты, наверно, долго ломала себе голову. Подожди-
ка, я выпью сперва глоток воды и выгляну в окно.
Прекрасная погода.
Я сажусь в невозможно раскрашенное кресло и беру в руки письмо. Оно довольно
увесистое. Бритвенным лезвием я аккуратно разрезаю конверт. Внутри восемь
убористо исписанных страниц.
Mon petit, прости меня, что я не живу на улице Пяти Алмазов. Я живу в
гостинице, в которую, как ты видел, я входила в тот раз. Я живу совсем одна,
так как мои родители давно умерли. Мне не исполнилось и шестнадцати, когда я
потеряла их. С той поры я обретаюсь совершенно одна..
Далее следуют три мелко исписанные страницы, полные размывов от слез, —
короткие болезненные фразы.
...Одинокую молодую девушку защитить некому, и каждый думает о ней, что она
плохая. Я лгала лишь затем, чтобы ты сильнее любил. В моей жизни были двое
мужчин, которые меня целовали, которых я любила — в разное время, — но
так, как тебя, я не любила никого. Я говорю это тебе, потому что, возможно,
позднее ты и сам узнаешь это. Да, я невинна. C'est bien la v?rit?. Я не
такая плохая, как ты думаешь. Каждый день я приходила к тебе в твердой
решимости отдаться; и я совсем не знаю, почему так все сложилось.
Теперь это уже не имеет значения, раз ты все знаешь... Я обещаю тебе никогда
не лгать больше. Я не знаю, почему я такая. Мне так стыдно. Однажды в бюро я
солгала, что у меня умерла сестра, которой никогда не было, только чтобы
выплакаться и чтобы другие меня пожалели. Должна также рассказать тебе, что
у нас на работе есть один молодой человек по имени Поль Делавье, он видел,
как мы однажды целовались. Я ему нафантазировала, что мы женаты. Я купила
обручальное кольцо. На работе я всегда носила ею и прятала лишь в моменты
наших встреч. Пишу это тебе лишь затем, чтобы ты снова не испытывал ко мне
отвращения, если случайно об этом узнаешь. Прости меня, Monpti. Жди сегодня
меня в шесть часов там, где обычно ждешь. Если ты не придешь, я буду знать,
что ты не хочешь меня больше видеть.
Твоя бесконечно скорбящая Анн-Клер
.
Постскриптум:
Сходи в мою гостиницу и справься обо мне. Тебе скажут, что я живу одна. Я
все время дома, если только не у тебя. Могу я еще приписать, что тысячу раз
целую тебя?
Хелло! Как чудесно светит солнце!
По улице идут исключительно веселые люди.
— Тетушка, букет прекрасных фиалок, пожалуйста!
— Да они все прекрасны, дорогой мсье, все прекрасны!
Пока только четыре часа. До шести у меня целых два часа. Я тем временем
отправляюсь посидеть в Люксембургском саду.
По извилистым тропинкам проходят дозором надзирательницы за креслами и
атакуют ничего не подозревающего приезжего или туриста, который благодушно
занимает место на стуле, поигрывая своими ключами, и не обращает внимания на
кресельного полицейского в юбке.
С местным гражданином подобное исключается.
Местный гражданин садится только на скамейку или просто приносит с собой
раскладной стул, ставит его на отличнейшем месте, там, куда из
предусмотрительности никогда не поставят бесплатную скамью, и ухмыляется в
лицо кресельной тетке, которая с презрением важно проплывает мимо него, как
графиня, только что лишившая своего сына наследства.
Коренные граждане позволяют себе стул в саду в крайнем случае по
воскресеньям.
Это не так просто. Господин коренной гражданин сначала добросовестно гуляет
— со своей толстой золотой цепочкой, перстнем с печаткой, своими скрипящими
ботинками, мягкой черной шляпой и черным зонтом, — чтобы устать и тем
самым успокоить свою совесть: теперь можно и посидеть. Но если уж его
вынудили раскошелиться, то он будет сидеть до самых сумерек. Не до тех пор,
пока это доставляет удовольствие, а до тех пор, пока выдерживает зад.
Конечно, он мог бы передать кому-нибудь другому свой билет на стул, но этого
коренной гражданин не сделает. Он против обмена. Он посещает вечерние мессы
и сдает в ризнице старые газеты в пользу бедных больных. Он готов также
участвовать пятью франками в каком-нибудь фонде, но лишь если его имя
попадет в газеты или перед ним рассыпаются в благодарностях особо
чувствительным образом.
Короче, он не обманывает, ибо чувствует, что должен сам отсидеть полностью
свои деньги, чтобы достойно отметить воскресный праздник. Если сидят
одновременно несколько таких граждан — ибо они появляются всегда, как
журавли, стаями, — то все осведомляются, вставая наконец, хорошо ли
было сидеть.
Forc?ment, ?a fait du bien. Несомненно, это действует благотворно
.
Вообще здесь вошло в обыкновение обо всем спрашивать, хорошо ли было или
нет. Едва освободившись от объятий, французская дама допытывается у своего
возлюбленного, хорошо ли ему было. Это так же повсеместно, как у женщин в
Будапеште вопрос:
Что вы теперь будете обо мне думать?
Это внимательные,
вежливые люди. Само собой, каждый может на такой вопрос дать лишь один
ответ:
Да, это было прекрасно
. Даже умирающий, когда справляются о его
самочувствии, отходит в мир иной со словами
Ca ва бьен
. Стоит лишь кому-то
случайно ответить
Ca не ва па
,
Мне нехорошо
, как все озадачиваются.
Французы не любят горе, даже если оно настигает другого.
Вот и еще одна покровительница кресел.
Как бы я хотел удрать от нее. Честное слово, не из-за двадцати пяти
сантимов, а из-за наслаждения, из-за возбуждения, которое доставляет
бегство. С другой стороны, и эта старая женщина должна на что-то жить.
— Скажите, дорогая, сколько вы имеете от этих двадцати пяти сантимов?
— Один сантим, — отвечает она апатично и стоит грустная в своих
стоптанных туфлях передо мной. Даже черное страусиное перо на ее шляпе
грустит.
Вот она уже ковыляет от меня в сторону, потому что засекла господина,
который только что уселся на ее объект. Однако господин тоже заметил ее, он
тут же встает и пускается в бегство. Тетка останавливается на полпути,
медленно меняет направление обхода и исчезает в аллеях.
Спустя десять минут рядом со мной на креслах удобно располагается целое
общество. Пять человек. Это уже урожай из пяти сантимов, мадам
надзирательница! Надо бы свистнуть ей, чтоб побыстрее пришла, пока и эти
клиенты не удрали. Хотя они не похожи на таких.
Ага, она уже торопится сюда на своих старых ногах. Страусиное перо весело
подскакивает на ее выцветшей шляпке. Наверное, она была в засаде.
Общество расплачивается медленными, натянутыми движениями. Безнаказанно
нельзя даже любоваться природой.
— Постойте, дайте мне тоже билет!
Тетка озадачена. Она еще очень хорошо помнит меня и потому потрясена. Такого
с ней еще не бывало — чтобы кто-то платил дважды, когда тут и один-то раз с
трудом расстаются с деньгами.
Она дает мне талон и ковыляет прочь. Спустя полчаса она снова проходит мимо,
инспектируя окрестности. Так, теперь позабавимся по-настоящему.
— Дайте мне, пожалуйста, билет!
Она смотрит на меня так, словно я укокошил одного из ее родственников.
— Вам я... никакого билета! — визжит она. — Я дожила до седин
в честности! У вас уже есть два билета! Память меня не обманывает! Нет...
нет... со мной у вас такие штучки не пройдут!..
Сказав, уходит, тряся головой; затем разговаривает сама с собой. От своей
кристальной честности она рехнулась. Потеряла всю сообразительность и уже не
знает больше, что разумно, а что нет.
— Ты дряхлая, старая какаду, я же только хотел тебе помочь!
В половине шестого я стою с букетиком фиалок перед бюро и ожидаю Анн-Клер.
Стрелки часов медленно подползают к цифре шесть.
Ровно в шесть я становлюсь напротив того места под въездом в ворота, где я
ее обычно жду. Я не хочу сразу подходить к ней, пусть подумает, что я не
пришел: тем больше будет радость, когда она меня увидит. Надо немножко ее
потомить. Хочу на минуту насладиться ощущением, что меня любят.
В шесть с двумя минутами — электрические часы рядом — Анн-Клер выходит из
бюро, пересекает улицу, оглядывается по сторонам, взволнованная, ищет меня.
Полная страха и ожидания, она смотрит то вправо, то влево. Вот здесь она
неизбежно должна пройти, когда пойдет домой... Вот здесь я и подожду ее, так
лучше всего.
Она стоит, замерев, не трогаясь с места, и ждет.
На проезжей части неожиданно возникло скопление машин и автобусов, за ними
ее не видно. Когда движение снова упорядочивается, ее там уже нет. Словно
сквозь землю провалилась. Куда она исчезла? Она же должна была пройти мимо
меня, направляясь к метро... и неожиданно испарилась в воздухе.
Я бегу вперед. Единственная станция метро, куда она могла спуститься, —
Лувр
. Наверняка она поехала в этом направлении. Если потороплюсь, то смогу
догнать ее. Не могла же она за это время далеко уйти. На улице много
прохожих. Мне приходится держать в поле зрения и другую сторону улицы, что
весьма нелегко. Анн-Клер нигде не видно. Лучше, если я не буду тратить время
попусту, а сразу двинусь к станции метро, там я не упущу ее.
Я отталкиваю в стороны идущих мне навстречу, протискиваюсь между людьми,
задыхаясь, бегу к метро и стою в ожидании, фильтруя всех пассажиров.
Целые толпы проходят мимо меня — люди смеются, теснят друг друга, счастливые
тем, что освободились от принудительного дневного труда. Составы вагонов
хватают и заглатывают людские массы и мчатся прочь, чтобы освободить место
для следующих вагонов. Кондукторы едва поспевают — так много людей, и всем
они должны проколоть проездные билеты. Костюмы их выглядят нереально и
празднично — словно усыпаны конфетти.
Ее нет.
Уже три четверти седьмого. Я даже не заметил, как много времени прошло.
Возможно, она пошла домой пешком. Ожидание уже не имеет никакого смысла. Я
сажусь в первый поезд метро. К счастью, я знаю, где она живет.
На станции
Одеон
я случайно выхожу — сам не знаю, инстинктивно или по
привычке. Так как я уже вышел, я иду домой. Я хочу тут же написать Анн-Клер
письмо и забросить в отель
Виктория
. Да, это лучшее, что можно сделать. Я
спешно пересекаю рю Мсье ле Принс, сворачиваю на улицу Сен-Жакоб и в
гостинице за один прием одолеваю по три ступени сразу.
На втором этаже мне показалось, что кто-то прошмыгнул мимо меня и спрятался
в коридоре, чтобы остаться незамеченным.
Я останавливаюсь. Возможно, я ошибся, и это всего-навсего постоялец,
вернувшийся в свой номер.
Как только я достиг третьего этажа, я услыхал шаги.
Кто-то спускался со второго этажа. Я свешиваюсь через перила.
Это Анн-Клер.
В следующий миг я настигаю ее. Она прислоняется к стене и улыбается мне
сквозь слезы:
— Это ты?
Неожиданно она теряет равновесие; если бы в последний момент я не подхватил
ее, она бы просто рухнула на пол. Я несу ее в мою комнату, кладу на постель
и быстро делаю мокрый компресс.
Медленно она приходит в себя.
— Анн-Клер, я ждал тебя около бюро, но ты неожиданно исчезла. Тебе
лучше?
— Да, сейчас немного лучше.
Лицо ее бледно, под глазами глубокая синева.
— Что с тобой? У тебя болит что-нибудь?
— Нет, ничего.
— Посмотри, я принес тебе цветы.
— Мне?
Она смотрит на меня большими, влажными от слез глазами. Такой красивой она
еще никогда не была.
— Я хочу выплакаться.
— Ну, не будь ребенком, Анн-Клер.
Лицо ее медленно искажается, она беззвучно рыдает, слезы катятся ручьем по
щекам.
— Перестань плакать, все же хорошо.
Постепенно она успокаивается, обессиленная, затихает, словно готова вот-вот
заснуть. Слышно лишь тиканье часов. Рядом кто-то кашляет.
— С тобой действительно все в порядке?
— Я голодна. Со вчерашнего дня я ничего не ела.
— Отчего? У тебя не было денег?
— Деньги были, но я была в трансе.
— Подожди, я сварю тебе чашку какао. Есть еще немного сыра.
— Возьми, прошу тебя, деньги из моей сумки и принеси для нас ужин.
Я, задетый, молчу. Она смотрит на меня и говорит тихо:
— Не смущайся, делай спокойно, что я говорю. Сегодня ночью я все равно
буду спать у тебя.
— Мне ничего не надо.
— Как это? Я остаюсь эту ночь у тебя.
— Я не улавливаю здесь никакой связи.
— Я хочу спать у тебя. Я так рада, что могу быть у тебя. Я так устала.
Своими прекрасными синими глазами она смотрит на меня изумленно.
— Ты не хочешь спать со мной?
— Больше нет.
— Нет?
— Ты можешь оставаться, раз ты устала. Я буду читать свой словарь в
этом невозможно выкрашенном кресле. Зачем ты сейчас-то плачешь? Ты же всегда
так хотела!
— Я и не плачу вовсе.
— Тогда хорошо. И если тебе будет недостаточно чашки какао и сыра, которые я тебе предложил...
— Да нет, мой сладкий, конечно, достаточно, более чем достаточно. Мне
помочь накрыть на стол?
— Нет, лежи спокойно.
Какао пригорело и на вкус отвратительно. Она пьет его.
— Чудесно, — говорит она и улыбается благодарно. Она ведь всегда
лгала.
Если выпил гость, я, конечно, тоже должен вкусить того же. Бррр...
— Я не виновата, Monpti.
— В чем ты не виновата?
— Я чувствую себя так, будто я себя продала частями. Меня это словно
бьет наотмашь.
— Кому продала?
— Тебе.
— Мне?
— Да. Перед этим я сказала: возьми деньги из моей сумки. Это было
естественно. Я не хотела тебя этим обижать. Послушай, если ты не разрешаешь,
чтобы я тратила на тебя деньги так же, как ты делаешь это для меня, тогда я
чувствую себя так, словно продавала себя по частям. Ты чувствуешь то же
самое и поэтому уже не просишь меня стать твоей любовницей.
Что на это сказать?
— Деньги для того только и существуют, — заявляет она поразительно
мудро, — чтобы облегчить жизнь. Когда кто-то кого-то любит, то
составляет с ним одно сердце и одну душу и считает все естественным. Есть
грешная и есть святая любовь. В основе своей обе одинаковы, и только от
обстоятельств зависит, станет ли любовь грехом или добродетелью. Ты не
думаешь, что точно так же и с деньгами? Я не смогла бы любить тебя больше,
чем теперь, если бы даже мы были женаты. Если ты именно в этом пункте,
являющемся основой совместной жизни, стал бы отделяться, не знаю, насколько
большой была бы тогда твоя любовь.
— Где ты это вычитала?
— Нигде.
После небольшой паузы она тихо говорит:
— Это неправда. Я где-нибудь это вычитала. Я читала, что истинная
любовь не знает никаких условностей и никакого ложного стыда, не страшится
никакого закона и никакой силы. Любящие во всем хотят быть едины, даже в
грехе. Любовь стоит выше всех сил.
— Прекрасно. Но если ты меня любишь и хочешь мне угодить, ты прежде
всего должна думать, как думаю я. Если ты считаешь, что ты таким образом
продаешь себя по частям, то я должен тебе признаться, что напоминаю себе
сутенера, когда между нами возникает разговор о деньгах. Я здесь ни при чем.
А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом.
Она бросается поперек кровати и всхлипывает.
— А сейчас отчего ты плачешь?
— Я не знаю... Я боюсь, что я все испортила... Я прикуриваю сигарету.
— Скажи, кто была та женщина, о которой ты мне во время рождественской
мессы сказала, что это твоя мать?
— Откуда я знаю?
— А мальчуган, о котором ты рассказала, что он твой крестник?
— Понятия не имею. Я его никогда раньше не видела.
— А печенье, которое ты на Рождество принесла... якобы твоя мать
испекла?..
— Купила его.
— Тебе не стыдно тратить деньги на мужчину? — (Да, правильно,
грог.)
Пауза.
— Но хоть родственники есть у тебя?
— Нет, никого.
— Друзья?
— Тоже нет.
— Твой жених?
— У меня его никогда не было.
— Письмо, которое ты однажды писала какому-то Жоржу?
— Это я так просто писала, несуществующему адресату. Вообще-то я писала
его тебе.
— Зачем ты лгала?
— Чтобы ты меня любил.
— Когда я представляю себе, как последовательно ты играла роль
осторожной девушки, у меня разум отказывается понимать что-либо. Я не мог
тебя провожать, иначе бы нас увидели. А весь этот театр с улицей Пяти
Алмазов. Ужасно. Я не сомневался ни минуты в твоей правоте. Это просто
страшно, как ты умеешь лгать.
Она закрывает глаза и не произносит ни слова.
— Если у тебя нет родителей и вообще знакомых, то где же ты находилась,
когда мы не были вместе? Все эти вечера, когда вы якобы принимали гостей?
Она молчит и не отвечает.
— Да говори же! Как ты проводила эти вечера? Тишина.
— Анн-Клер, будь искренна! Даже в Библии говорится...
— Не надо про Библию, я совсем не в том настроении.
— Ты осмеливаешься говорить о Боге в таком тоне?
— Такой он меня создал.
— Я хочу знать правду. Где ты находилась все вечера, когда ты
рассказывала, что должна быть с родителями?
Ответа нет.
— Ты все лжешь. Декарт говорил: cogito, ergo sum. Ты могла бы сказать о
себе: я лгу, значит, я существую.
— У Декарта была совсем другая жизнь.
— Оставь Декарта, ответь на мой вопрос.
— Нет.
— Нет?
— Нет.
— Всего хорошего, любовь моя.
— Что случилось?
— Я вежливо прощаюсь с тобой, потому что ты уходишь. Поняла? Между нами
все кончено.
— Боже мой... Боже мой... — говорит она. — Мы же только что
помирились.
Она берется за пальто. Я мог бы убить ее.
— До свиданья.
Она тихо прикрывает дверь за собой.
Подлая душа. Завтра куплю себе револьвер.
Молодой венгр застрелил свою любовницу-
француженку в отеле Ривьера
на улице Сен-Жакоб
. По крайней мере в газетах
я не буду выглядеть простофилей.
Минуту спустя в дверь стучат.
— Войдите! Анн-Клер.
— Это было твое последнее слово?
— Да, всего хорошего.
— О Боже мой, Боже мой, oh, ce n'est pas rigolo du tout. Но ведь это
совсем не смешно.
Она ждет какое-то время, наконец говорит очень тихо:
— Я скажу тебе это.
— Ну, говори!
— Я стирала.
— Что?
— Свое белье; и кроме того, я варила, шила, гладила и готовила еду на
завтра. Я зарабатываю всего два франка в час, а на это вряд ли проживешь.
Дьявольски трудно. Ты подлая свинья. Зачем ты хотел это знать?
Теперь она смотрит на меня так, словно ненавидит меня.
— Мне не надо ничьей жалости. Даже от тебя. Стучат.
На пороге появляется Штефан Цинеге, Иштван.
— Здрастуте. У меня писмо милостивому гаспадину. Надо бы его когда-
нибудь раз и навсегда вышвырнуть. Письмо опять написал мой друг. Он вернулся
в Париж (вот непоседа, нигде не засиживается), его нашел Штефан Цинеге и
хотел переночевать у него. (Этот крестьянин считает, что мы у себя в
деревне.) Ему очень жаль, но он не может предоставить ему квартиру, даже на
ночь, потому что он живет с одной женщиной и это никак не устраивает их
обоих. Я же одинок и без проблем мог бы это устроить. Земляк спит на полу,
даже может спать стоя или прислонившись к стене. В армии спал даже на марше
— он совершенно не избалован.
Я уже прочитал письмо, но еще долго блуждал глазами по строчкам. Что мне
делать? Просто ума не приложу. Осторожно кидаю взгляд на Штефана, он стоит
передо мной с опущенной головой, комкая шляпу в узловатых, натруженных
руках. Он ничего не говорит, он ждет. От меня зависит, придется ли ему всю
ночь прогуливаться под открытым небом.
— Анн-Клер, извини, но сегодня я не смогу остаться с тобой.
— Я хотела тебе сказать, что мне нужно домой. До свиданья, —
говорит она, обращаясь к Штефану Цинеге.
— Цлую ручку! — Цинеге отскакивает в сторону, давая ей пройти, и
щелкает каблуками.
Анн-Клер проскальзывает мимо него, как принцесса, на ходу накидывая пальто
на свое гибкое тело. В воздухе поплыл нежный аромат духов. Штефан Цинеге с
почтением внюхивается.
Я провожаю Анн-Клер до двери. Она быстро шепчет мне:
— Жди меня завтра перед бюро.
В сумраке лестничной площадки я украдкой целую ее и возвращаюсь к Цинеге.
— Мой друг пишет мне, что вам негде переночевать.
— Н-да. Покорнейше докладаю.
— То есть вам нечем было платить за гостиницу?
— Это я не сделать, прошу вас.
— Тогда неудивительно, что вас выставили за дверь.
— Простит, милст'гсударь, что я не перебиваль вас, но кто мог мне такой
позор учинять, хе?
— Ну, естественно, гостиница, где вы не заплатили.
— Какой гостиница, если позвольт мой вопросен, пожалста?
— Там, где вы жили!
— Я еще нигде не жилось вед.
— С какого времени вы без квартиры?
— Я никгда не имель воще не мог.
— Где же вы тогда спали, с тех пор как в Париже?
— Я спаль немног, пожалста. Я один за другой гуляль на мужской манир.
— Боже милостивый! С каких же пор?
— Но, итак уже несколько неделя, прошу вас.
— С ума сойти.
Действительно, если приглядеться к нему, у него явные трудности. Лицо его осунулось, щеки ввалились.
— У вас нет денег?
— Но есть, но если я мои деньги проспать, то не знай, что делать, когда
проснусь.
— Зачем вы, собственно, в Париж приехали, Цинеге?
— Ну, прошу вас, это быль итак... что...
— Садитесь, не стойте колом.
— Нет, милст'господин, мои ноги выдержат, я знай, как положено.
— Да сядьте же!
В гостинице
Ривьера
о
положено
не может быть и речи. То, что крестьянину
это еще не бросилось в глаза, меня удивляет. Впрочем, он привык спать даже в
конюшне.
Он неловко присел на край кресла. Не знает, куда девать руки. Мне кажется,
что сидеть в моем присутствии ему более неловко, чем стоять передо мной
навытяжку.
И тут он рассказывает многословно о том, как несколько лет назад служил
парадным кучером у отца моего друга. Недавно он узнал, что молодой хозяин
живет в Париже, ну и
вдумал
приехать сюда — может, тот найдет для него
здесь
применение
.
— Чем же вы собирались здесь промышлять?
— Я ведь парадный кучер, милст'сдарь. Хорошенький парад...
— Мой друг ездит на автомобиле, если спешит куда-нибудь.
— Но это неправилно, думаю, милст'сдарь. Если настоящ венгр, он должн
ездить на повозке, впереди которой лошадь.
— Боюсь, что здесь вряд ли потребуются кучера, милейший Штефан Цинеге.
— Но, прошу вас, я сам вижу, глупость сделал. Люди здесь совсем не
знать, что им хорошо. Черт бы побраль все это модерное.
— Ну и что вы теперь намерены предпринять? Сплевывайте, не стесняйтесь,
мне это не мешает.
— Я делать обратно концентраций на Зала-Апати.
— Когда вы хотите ехать?
— Я бы лучше целиком пешком ходить, осмелюсь доложить. Но хорошо б мне
сказаль, милст'сдарь, куда я должен идти, я не зналь направление.
Мне плохо уже при одной мысли о подобном предприятии.
Но не могу же я показывать, к тому же наугад, дорогу в Венгрию — он ведь
пойдет галсами и допрет до Испании.
— Это не так просто. Дороги здесь такие извилистые, вы определенно
заблудитесь. Вам надо обратиться в венгерское посольство, там вам объяснят,
как вам попасть в Зала-Апати. Для этого у нас есть посольство. А теперь вы,
наверное, хотите спать, вы, должно быть, устали.
— Да это я живу как ночная сова, мне это не так над.
— Завтра я напишу вам адрес посольства и объясню, как туда добраться.
Я чуть не сказал: ка туд'дэбрац. Не из иронии, а как это делают государи, из
уважения надевающие мундир другого. Он так на меня действует, что я тоже
каждую вторую фразу начинаю с
да, итак...
.
— Я не знаю только, где мне вам постелить.
— Я
...Закладка в соц.сетях
