Жанр: Любовные романы
Monpti
...sh; У тебя слабость?
— Ты давно здесь? Почему ты ничего не сказал?
— Как ты себя чувствуешь?
— Я немного устала. Ты принес молитвенник?
— Да.
— Дай сюда! Подожди! Раскрой его! Все равно где. Она медленно
высвобождает руку из-под одеяла и вцепляется пальцами в молитвенник. Она
разрывает, рвет в клочья и мнет страницы изо всех оставшихся у нее сил.
— Ты с ума сошла?
— Молчи! Этот молитвенник ты сейчас же разорвешь, немедленно. Разорви
его!.. Мне кто-то дал его... Я не хочу, чтобы он оставался у тебя... Разорви
его... Если ты любишь меня, ты разорвешь его! Мне его дал один мужчина...
Тогда я еще не знала тебя... Прости... что я тебе подарила эту книгу... но у
меня... совсем не было денег...
— Не надо плакать из-за таких глупостей.
— Я такая скверная...
— Не говори больше, иначе ты устанешь...
— Теперь у тебя нет рождественского подарка...
— Если ты не перестанешь плакать, я уйду...
— Дай мне руку.
— Ну, улыбнись же. Вот так. А ну-ка еще веселей.
— Monpti, я умру... Принеси мне три красных апельсина...
— Сейчас?
— Нет. Завтра рано утром.
— Здесь пускают посетителей лишь в час дня.
— Но ты должен прийти уже утром. Только спрячь апельсины получше, а то
у тебя отнимут их...
Ночью я видел странный сон.
Анн-Клер стояла на высокой скале, я пытался вскарабкаться к ней. Выступы
камней обламывались у меня под руками, когда я цеплялся за них, и с глухим
грохотом падали позади меня в бездну. Каждую секунду я снова сползал вниз,
окровавленные руки уже не удерживали меня на скале. Силы мои были уже не
исходе, я задыхался. Анн-Клер стояла высоко наверху и лишь улыбалась, глядя
куда-то вдаль, словно мы были совсем незнакомы.
Утром я проснулся и обнаружил, что плачу. Это был почти нервный приступ. Я
быстро, лихорадочно стал одеваться.
Чудесный весенний солнечный свет лился в окно. На дворе заливался дрозд:
тилио, тилио...
По улицам люди шли без пальто.
Enfin, un peu de beau temps. Наконец-то
такая чудесная погода
.
Pourvu que ?a dure. Лишь бы подержалась подольше
.
Маленькая девочка гуляет с собакой, и та волочет ее на поводке, отчаянно
порываясь к дереву.
В больничном саду рабочие с вымазанными черноземом руками высаживают цветы.
Jules, passe-moi une cigarette. Жюль, кинь мне сигарету
.
Небо чистое и безоблачное. Воробьи во всю глотку чирикают на покрытых
зеленым пушком ветках.
В бюро больничного отделения худощавая женщина разговаривает с мужчиной.
Здесь полагается испрашивать разрешение на внеочередное посещение.
— Она ни о чем не подозревает! — говорит она своему
собеседнику. — И это прекрасно. Поверьте мне, ей надо благодарить Бога.
У нее будет тихая смерть.
Она поворачивается ко мне. Мне надо быть чрезвычайно любезным, чтобы не
напороться на отказ.
— Что вы желаете?
Я объясняю, о чем идет речь. Я хотел бы посетить свою жену. Я совсем
ненадолго.
— Да-да, — отвечает она, неожиданно посерьезнев, и перебирает
бумаги на своем столе. Потом поворачивается ко мне, смотрит пристально и
тихо произносит: — Она скончалась сегодня утром. Elle est d?c?d?e ? trois
heures du matin.
Мужчина, с которым она только что говорила, уже ушел. Значит, это адресовано
мне.
— Вы хотите еще раз увидеть ее?
Она делает знак сестре, и та ведет меня куда-то.
Через больничный двор мы направляемся к мрачному зданию у каменной стены —
это амфитеатр, морг.
Перед нами открывают матово-стеклянную дверь. Мы попадаем в коридор с двумя
дверями, справа и слева. Своеобразный, сладковатый запах стоит в помещении.
— Эй, Луи, — кричит сестра в глубь коридора, и я слышу шаркающие
шаги, которые приближаются. — C'est pour le 23. Просят номер 23.
Она уходит, не дожидаясь даже, когда мужчина подойдет.
От другого конца коридора ко мне медленно движется огромный, мускулистый,
безобразного вида человек в белом халате.
— Номер 23? — спрашивает он мягко. Неожиданно на меня накатывает
слабость — такая, что я едва стою на ногах.
— Вы хотите ее увидеть, — констатирует безобразный мужчина со
смиренным сочувствием в глазах.
У него желтое пятно спереди на белом халате. Вторая пуговица болтается, она
оторвется, если ее вовремя не пришить.
Эта пуговица оторвется.
Он открывает дверь.
Мы входим в огромный, совершенно пустой зал, разделенный на две части
большим белым занавесом. Мужчина на цыпочках подходит к занавесу и
раздвигает его. Там лежат мертвецы, выложенные в ряд, покрытые покрывалами.
Их головы и ноги высовываются из-под простынь.
Он подходит к одному из трупов и осторожно обнажает его. Неуклюжие, тяжелые,
большие руки его составляют странный контраст с белым покрывалом. Он делает
мне знак глазами, словно стараясь избежать любого шума, который мог бы
разбудить лежащих здесь.
Вот лежит Анн-Клер, с исказившимся лицом, недвижно. Ее белокурые волосы
рассыпались, спутаны, падают на лоб. Она ужасно изменилась.
И это — Анн-Клер? О Бог мой... Я не могу смотреть на нее...
Мужчина вынимает из кармана сломанный гребень и причесывает ее. Он
придвигает стул, выходит на цыпочках, оставляя меня одного.
Дверь со скрипом закрывается. Слышно, как медленно защелкивается дверной
замок.
В полной тишине лежат мертвые и ждут. Их одиннадцать в зале, и еще много
свободных мест. Кандидаты на них еще хнычут в различных отделениях, строят
планы, а некоторые из них еще носятся по жизни за стенами больницы.
Анн-Клер шестая от стены, рядом с ней лежит очень длинный труп.
В конце стола, в изголовье, я вижу ее одежду, ее чулки и шляпку. Все это
связано и в виде подушки подложено ей под голову.
Рот ее слегка приоткрыт, чуть видны белые зубы. Один глаз закрыт не
полностью, осталась щель, сквозь которую видно глазное яблоко, плавающее в
слезах.
Слезы сопровождали ее до последнего дыхания.
Обнаженные плечи спокойные и застылые; эти красивые круглые плечи, которые
она все время весело вздергивала, когда смеялась. Узкие длинные нервные
пальцы так странно закоченели. Один палец поднялся кверху и так и застыл
безо всякой опоры.
— Анн-Клер... А-анн-нн... Кле-ер...
Муха села ей на щеку, идет вдоль рта и в углу рта замирает. Она моет
передние лапки, потом голову и ласкает бескровные губы.
Дверь открывается, тяжелыми шагами вносят нового обитателя этого скорбного
пристанища.
— Луи, номер 14 надо одеть. Прошу вас, вам больше нельзя здесь
находиться.
Я выхожу в коридор и снова чувствую тот же сладковатый запах.
Мне бы надо поцеловать ее лоб. Надо бы попросить отрезать локон. Почему я не
погладил рукой ее платье, ее рубашку, чулки — вещи, сопровождавшие ее в этой
безрадостной, непостижимой жизни?
Почему я не был с ней ласковее? Теперь со мной случится что-нибудь страшное.
Меня должен покарать Бог, не она. Бог... Нет никакого Бога. А если и есть,
то он жестокий и старый, ему много миллионов лет... Он сидит на своем троне
и молчит... Где теперь Анн-Клер? Где? Возможно, ее душа еще цепляется за
мертвое тело, но не может больше ничего выразить...
Monpti, не оставляй
меня... меня хотят увезти... они так грубы...
— Эй, молодой человек, вы забыли свою шляпу! Скоро двенадцать. Время
обеда... Анн-Клер, время обеда... Я принес тебе три апельсина... Но я не
могу их дать тебе... Эти не понимают... это сплошь негодяи и живут себе...
Что ты делаешь сегодня вечером? Я позвоню тебе... Подлецы... Я подам в
суд... Подлость... Почему мне не сказали, что она умрет?.. Почему я не мог
бы быть возле нее в последний момент?.. Она меня наверняка звала... Ей надо
было мне что-нибудь сказать. Может, она что-нибудь написала... для меня... А
они отобрали это... уничтожили... Я уверен в этом... Но с помощью
посольства... Женщина, которая мне первая сказала... Она испугалась... И
этот длинный мертвец... К чему это было?.. Однажды я... Все... все это... к
черту!.. А ты там, наверху, слышишь меня... Я ненавижу все... попов...
церкви... Понял? Я буду бороться с тобой... Ты жесток... ты несправедлив...
ты бессердечен... ты...
— Вам нехорошо? Может, дать воды?
— Нет... нет... спасибо...
Кто-то в больничном дворе касается моей руки. Женщина в белом халате.
— Вы муж номера 23, которая сегодня рано утром умерла?
— Да.
Она вручает мне небольшой пакет.
— Это сумочка вашей жены.
Может быть, Анн-Клер написала мне что-нибудь, это должно находиться в сумке.
Я лихорадочно роюсь среди бумаг, писем и фотографий. Ничего, ничего...
Неожиданно я замечаю голубой конверт. Таинственный конверт. Она всегда
прятала его от меня, поэтому не разрешала заглядывать в свою сумку. Я сразу
узнал его по оторванному уголку.
Открывать этот конверт я не имею права. Анн-Клер этого не хотела. Я должен
уничтожить. Но когда я собираюсь разорвать его, я чувствую, что-то мешает,
конверт не пустой.
Очки.
Я ничего не понимаю. Тут же начатое письмо:
Дорогая Жанетта, я очень прошу
тебя, будь так добра и дай мне взаймы еще десять франков. Я сразу же верну,
как только получу свое жалованье. На днях я только потому с опозданием
вернула двенадцать франков, что со мной приключилось несчастье. У меня
разорвались чулки. Это я тебе, правда, говорила. В залог я отдаю тебе мой
любимый сувенир, очки моего отца. Ты можешь подумать, что...
Больше ничего... Господи, помоги мне... Нет, нет... Вон церковь... Нет, не
сниму я шляпу... Ты, там наверху!.. Слышишь? Я не сниму шляпу!.. Убей
меня... пусть будет что угодно... нет... Нет!
Тридцать восьмая глава
Сквозь открытое окно я слышу шелест листвы на ветру. Весна.
Где-то цвинькает птаха, я слушаю ее, лежа в постели. Руки мои, измотанные,
лежат на одеяле. Сегодня я встану. Сколько я лежу вот так? Не постучав, в
дверь входит горничная.
— Ну как, вам лучше?
— Спасибо. Где моя одежда?
— Вы хотите вставать? Я повесила ее в шкаф. Подождите, я дам вам ее.
Головокружение прошло?
— Благодарю, мне уже лучше.
Она кладет мой костюм на постель и ставит перед ним ботинки.
— Еще чего-нибудь?
— Спасибо... Какой сегодня день?
— Вторник.
— Вторник?.. Ах да. Вчера был понедельник, а завтра будет среда.
— Не очень-то красиво со стороны вашей подружки, что она теперь не
показывается здесь. Одевайтесь уж. Это намного лучше, чем лежать в постели.
Помочь вам?
— Нет... нет...
У меня еще здорово кружится голова. В девичьем пансионе звонят... Какао...
нормандский сыр... мэрилендский табак... Сколько лет может быть
Мушиноглазому? Здоров ли он?
Он тоже знал ее.
Я стою перед домом номер 6 по улице Пяти Алмазов и поглядываю наверх, на
балкон второго этажа, на пять темных окон. Собственно говоря, она жила
здесь, а не в переулке Луговых Мельниц.
Бедняжка Анн-Клер!
Три месяца назад в полночь мы, тесно обнявшись, вместе смотрели на эти окна.
Monpti, последнее окно мое, в балконной комнате стоит рождественская елка,
она макушкой достает до потолка. О, если бы мама знала, что мы двое...
Я почти чувствую аромат ее волос.
Я верю в потустороннюю жизнь. Могу себе представить, как Анн-Клер стоит
рядом со мной и плачет оттого, что я грущу. Если сейчас одно из пяти окон
засветится, тогда загробный мир существует и Бог есть.
— В мае дом снесут, — говорит кто-то сзади меня, — там уже
никто не живет. — Это сказал бакалейщик, который стоит на улице перед
своим магазинчиком.
Я недвижно смотрю на дом и верю, что рядом стоит Анн-Клер, берет меня под
руку и спрашивает своим приятным альтом:
Alors, tu viens, Monpti? Ну, ты идешь, Monpti?
Иври-Бисетр.
Сюда ездят на восемьдесят четвертом.
Трамвай выезжает за кольцевой вал. Безобразное, унылое предместье.
Неподалеку от кладбища ресторан под открытым небом с длинными деревянными
скамьями. Мужчины и женщины в траурных одеждах сидят тут, едят pommes frites
и пьют к нему красное вино. Одна из женщин откинула назад траурную косынку,
нос у нее блестит, когда она ест; глаза надломлены от боли. На столе
большими лужицами разлито красное вино.
В воздухе пахнет астрами.
— Один франк — букет. Слева канцелярия кладбища.
— Мадемуазель Анн-Клер Жовэн.
— Когда она скончалась?
— Двадцать девятого марта.
Ее ищут в большой книге. Анн-Клер стала рубрикой, строчкой в большой книге,
толстом фолианте. На писаре грязный воротничок. Его тоже однажды внесут в
эту книгу.
— 5 отделение, 17 линия, 38 захоронение.
— Спасибо.
Я иду по аллее могильных памятников. Мавзолеи, братские могилы, цветочные
грядки, ивы. Могилы строго отделены одна от другой, обнесены белыми и
серебристыми решетками, они выглядят как клетки. Тут и там мраморные доски:
Pour sa f?te. Pour son No?l
.
На день ангела
.
Рождественский привет
.
Я нахожу ее могилу. Желтая глинистая почва совсем плоско утрамбована.
Вероятно, недавно шел дождь. Два следа от обуви на могиле. Кто-то наступил
на нее, чтобы быстрее добраться до могилы любимого покойника. Забавный жучок
выскакивает у меня из-под ног и устремляется прочь.
Ici g?t Anne-Claire Jouvain. Здесь покоится Анн-Клер Жовен
. Было ей от
роду двадцать три года.
Светит солнце, и длинная волосистая гусеница сжимает свое тело как
гармонику, когда переползает через ком земли по пути к кресту.
Высоко в синем небе жужжит самолет.
На глубине пять футов лежит гроб.
Нет ни цветочка на ее могиле. Пахнет паленым, где-то сжигают старые сухие
венки, ветер разносит странный запах.
Мне вспоминается другой весенний день.
Я сбегаю за сигаретами, Анн-Клер.
Быстро вернусь
.
Я могу сама их купить, подожди, я схожу. Идет?
Нет,
подожди меня
.
Я возвращаюсь, перескакивая через три ступеньки, вхожу в комнату.
Анн-Клер лежит на постели, кофточка расстегнута, белокурые волосы
растрепаны, мне видна ее белая грудь.
Что с тобой? Что у тебя?
Она не шевелится.
Анн-Клер!
Я трясу ее. Она недвижима.
В один прыжок я у двери.
Monpti!
Я оборачиваюсь.
Улыбаясь, она сидит на постели.
Что случилось?
Я хотела знать, больно ли тебе будет, если я вдруг умру...
Это больно, Анн-Клер... Анн-Клер, это страшно больно... Я этого не
перенесу...
Старуха набирает в пустую банку из-под какао воды из кладбищенского колодца,
чтоб полить могилу. Она осторожно ступает, чтобы не пролить ни капли.
Неожиданно солнце прячется, над могильными крестами повеяло холодом.
Начинает моросить.
Мужчина и женщина возвращаются к выходу. Она обнимает его:
— Monpti, ты не должен плакать. Она говорит ему
Monpti
.
Я остался один. Теперь меня никто не видит. Я опускаюсь на колени перед ее
могилой.
— Отче наш, что на небе, да святится имя твое, да приидет царствие
твое, исполнится воля твоя...
Если я пойду домой пешком, на сэкономленные деньги я зажгу свечу в часовне
Вожирар.
— Вы не будете любезны позвать вниз мадемуазель Люсьенн Ребу на минуту?
— Кто хочет с ней говорить?
— Ее знакомый.
Домовладелица идет во двор и кричит:
— Mademoiselle Reboux! On vous demande en bas. Мадемуазель Ребу! Вас
спрашивают.
Она возвращается:
— Поднимитесь, пожалуйста. Барышня ожидает вас. Sixi?me, premi?re porte
? gauche. Шестой этаж, первая дверь слева.
Обшарпанная лестничная клетка. Непривычно пахнет керосином. На шестом этаже
стоит вторая Анн-Клер, живая, и смотрит на лестницу.
У меня темнеет в глазах — настоящее безумие.
— Вы искали меня, мсье? Даже голос тот же самый.
— Не понимаю. Сказали, знакомый...
— Да...
— Я ведь не знаю вас... то есть... подождите... так странно... Что вам
угодно?
— Хотелось взглянуть на вас.
— На меня? Зачем?
— Не знаю.
— Это очень оригинально, мсье. Я не признаю таких знакомств... Я живу
одна... Не знаю, что теперь обо мне будут думать...
Она произносит это не категорично, а тихо и мягко, словно догадывается, как
это ранит меня. Одна... она тоже живет одна.
— Да и смысла никакого не имеет.
— Конечно... никакого смысла. Простите. Я поворачиваюсь и иду вниз по
лестнице. Я еще слышу, как она говорит самой себе:
— C'est ?trange. Странно.
Я стою на углу небольшого узенького переулка и оглядываюсь на этот старый
дом. Шестой этаж — мансарда.
В окне неподвижно стоит мадемуазель Люсьенн Ребу и смотрит мне вслед.
Справа от нее в окне висит птичья клетка, слева стоит цветочный горшок —
вечные спутники одиноких девушек, этих маленьких француженок, отстаивающих
свое достоинство, которые могут быть помолвлены с пятью мужчинами, не
являясь любовницей ни одного из них.
Прости, Анн-Клер, что я продолжаю искать тебя. Лишь иногда, в минуты
отчаяния, во мне пробуждается ужасная мысль, что тебя больше нет.
Анн-Клер, я сейчас возвращаюсь в жизнь и хочу покаяться, и за тебя тоже.
Мадемуазель Люсьенн Ребу наверху наклоняется над клеткой и ласкает невидимую
птицу.
Я отправляюсь пешком к отелю
Ривьера
.
...И на следующее утро он проснулся знаменитым
. Этой фразе не суждено
устареть, ибо она точно воспроизводит обстоятельства, часто сопутствующие
появлению нового яркого дарования, а таланты, слава богу, рождаются во все
времена и чаще всего без предварительного уведомления.
Примерно так было и с автором романа
Monpti
Габором Васари. Когда в 1934
году его произведение — первое, если не считать фольклорной
Книги
сказок
, — увидело свет в Будапеште, многие критики, и не только в
Венгрии, почувствовали, что родился крупный прозаик, мастер диалога, с
завидным чувством юмора и острой наблюдательностью в передаче портретных
характеристик. Печать Европы сразу окрестила его
заметнейшим и
занимательнейшим повествователем
. В одной из статей об авторе романа
Monpti
говорилось:
Смесь чаплинского юмора, улыбчивой меланхолии и
сердечной теплоты делает его одним из немногих поистине оригинальных
рассказчиков
.
Роман
Monpti
, написанный на автобиографической основе, повествует о
приключениях молодого студента, приехавшего в столицу Франции учиться
изобразительному мастерству. Начинающий художник Жорж часто голодает — у
него нет денег даже на обратный билет домой, в Венгрию, — он не слишком
изобретателен в добывании средств к существованию, нередко попадает в
смешные,
пиковые
ситуации (когда, например, пытается выиграть приз на
ярмарке или, получив от приятеля 300 франков, отваживается пообедать в
лучшем парижском ресторане), он добр, наивен, застенчив, мечтает о любви, но
как-то ничего у него не складывается. Но вот он наконец знакомится в
Люксембургском саду с девушкой по имени Анн-Клер, и эта встреча все
перевернула в его жизни.
Предоставим слово одному из более поздних критиков:
Monpti (Мой малыш) —
это ласковое прозвище, данное маленькой парижанкой Анн-Клер молодому
венгерскому студенту, к которому рому она трогательно привязана и который
тоже пылко любит девушку с ее скромными украшениями, ее невинной ложью и ее
чистой душой. Среди шумного Парижа, в бедности и грязи, в отсветах фонарей
Больших Бульваров расцветает чудо между двумя большими детьми, и мы познаем
все, что составляет эту любовь: маленькие споры, немыслимые проблемы, сцены
ревности, духовное примирение. Все это описано с широким размахом,
грациозно, одухотворенно, наполнено юмором и тихой грустью и тем самым так
притягательно и смело, что, как и заново увиденный Париж, западает в душу
читателя
. К сожалению, роман двух влюбленных оказался недолговечен, история
заканчивается трагически (спеша на очередное свидание, Анн-Клер попадает под
колеса автомобиля), но образы главных героев надолго остаются с нами, словно
напоминая, что существует любовь возвышенная и чистая.
Несколько слов о приметах времени в романе. Автор весьма точно Передает
атмосферу парижской жизни начала тридцатых годов — тут и пользующееся особой
привязанностью парижан метро, и появление первых в Европе специальных автомобилей-
мусоросборщиков (одна из самых грязных стран в средневековье, Франция первой
стала проявлять повышенное внимание к проблеме чистоты улиц, что ощущается
туристами до сей поры), всеобщее увлечение патефонами и граммофонными
пластинками, заменявшими в ту пору сегодняшние музыкальные центры,
транзисторные приемники и радиолы, использование пневмопочты в учреждениях и
т. п. А наряду с этим — замусоренность парижских улиц, потертые
гостиницы и арендные дома с отвалившейся штукатуркой, какие уже давно не
встретить в нынешнем Париже, старьевщики, которые, обходя дворы, скупают
вышедшие из моды вещи, — все это тоже признаки эпохи. Однако и в речи
персонажей она просматривается неплохо, главный герой, к примеру, передает
свое состояние строчкой известного шлягера из кинофильма
Петер
(
Heute
f?hl' ich mich so wunderbar!
), очень популярного в 1934 году, главную роль
в котором исполнила знаменитая венгерская актриса Франческа Гааль; в другой
раз он напевает
Адью, мой маленький гвардеец
— популярную тогда песенку
австрийского композитора Роберта Штольца...
Центральная фигура в романе, конечно, сам рассказчик — художник Жорж. Это
именно его глазами читатель видит Париж и его улочки, обитателей
третьеразрядной гостиницы
Ривьера
, в которой он проживает, это в его
воспроизведении оживают диалоги с Анн-Клер, его возлюбленной, и вообще чаще
всего он непосредственно выходит
на связь
с читателем, повествуя о своих
переживаниях и впечатлениях. Задержимся на этих переживаниях.
Герою, казалось бы, можно предъявить упрек в излишней рефлекторности,
слабоволии и малодушии. Он много и зачастую правильно рассуждает, но особых
выводов из этого для себя не делает, да и вообще малоактивен. Но это на
первый взгляд. Не забудем, что он иностранец, да к тому же без гроша в
кармане, очутившийся по воле случая в
подвешенном состоянии
. Как всем
образно мыслящим натурам, ему вечно рисуются дополнительные преграды и
трудности, которых в реальной жизни может и не существовать, — отсюда
пространные внутренние монологи, сомнения
вслух
. Во всем же остальном наш
герой — типичный юноша начала тридцатых годов, когда, например, к
ухаживанию, как прелюдии любви, относились с большей долей романтизма и,
может быть, инфантильности, а увертюрой знакомства вовсе не было обладание;
когда не было ни секс-шопов, ни дискотек, ни телефонных
герлс
, а самым
откровенным журналом для Мужчин считался
Париж иллюстрированный
, в котором
верхом эротичности было опубликование снимка, где мужчина в смокинге и
цилиндре полуприникает к светской даме, всего-навсего осмелившейся обнажить
грудь.
Несмотря на
бульварное
знакомство наших героев, действие в романе
развивается отнюдь не в ожидаемом или стандартном направлении. У иностранца
без гроша в кармане свои комплексы и свои проблемы, у юной француженки Анн-
Клер, как выясняется ближе к концу повествования, свои. Во всяком случае, в
этот образ девушки, которая, несмотря на нищету, не пошла на панель, веришь,
хотя иногда ловишь себя на мысли, что порой уж очень навязчиво автор
заставляет героиню признаваться в своей невинности. Однако не будем
забывать, что время действия — тридцатые годы, это время других измерений,
иных скоростей. Окончательно побуждает уверовать в искренность героини
решающая сцена сближения, когда Анн-Клер, краснея и заплетающимся языком,
спрашивает возлюбленного:
Скажи... что мне делать?
В то же время автор словно издевается над рассказчиком, вкладывая в уста
героя убийственную иронию по отношению к самому себе: так долго он добивался
близости от девушки, столько напрасных усилий потратил (когда кругом, стоит
только захотеть...). Но в том-то и дело, что своей свежестью и наивностью,
искренностью несмотря на маленькие обманы — Анн-Клер притягательнее жриц
продажной любви, и Жорж, этот мнимый ловелас и знаток женских душ, не может
пересилить себя, он остается верен нарождающейся любви, находя отраду даже в
невинной лжи своей подруги, в бесконечных сценах ревности.
Вообще ирония и самоирония — одна из сильных сторон авторской манеры
повествования, ею он пользуется весьма умело и охотно. Без иронии вся
история производила бы впечатление слащавой картинки на тему бедной девушки
и ее донкихотствующего рыцаря. Но автор беспощаден не только к себе — какой
уби
Закладка в соц.сетях
