Жанр: Любовные романы
Monpti
... больше.
Тринадцатая глава
Когда-нибудь я стану богатым, я знаю это, только это произойдет слишком
поздно. К тому времени я буду уже страдающим желудком несчастным стариком.
Жан, меня ни для кого нет дома. Понял?
—
Да, господин тайный советник...
Если бы я встретил свое будущее
Я
на улице Сен-Жакоб, я загородил бы ему
путь перед лавкой итальянских деликатесов.
Минутку, почтенный мсье. Я дам тебе мою юность, которая мне теперь не
нужна. Когда человек в летах, он наверняка не всегда испытывает голод. За
тысячу франков я заберу у тебя даже твой плохой желудок. Даже за пятьсот
франков. Погоди, не уходи; изволь, за сто. Ничего не давай на
благотворительные цели, таким путем добывают деньги для администрации и для
родственников, я же вот он — здесь
.
Старик совсем не слушает меня, отстраняет с дороги и, бессердечный,
продолжает идти.
Почтенный мсье, любовь... Я не требовал, чтобы купить что-нибудь поесть.
Перед этим я лгал, поверьте
.
Ах, пустое
.
Полдень. Время обеда. Я уже могу идти в Люксембургский сад, чтобы поесть
видимости. Конечно, даже в этом есть свой глубинный смысл, как и во всем в
жизни, только я пока еще не добрался до него.
В два часа я в Обсерваторском саду.
Анн-Клер здесь нет. Я ведь это предвидел, не так ли?
Как может красивая французская девушка пойти на свидание со мной,
чужеземцем?
Преклонных лет священник прогуливается по аллее и читает молитвенник. Волосы
его белы как снег, глаза излучают доброту. Сутана в сальных пятнах, ботинки
стоптаны. Нет, на этого падре я не сержусь, он не толст, не ухожен и не
пахнет одеколоном. Постойте, а как звали того святого, который никогда не
мылся?
Короче, Анн-Клер не пришла.
Все-таки немного досадно. Но и это пройдет.
Я иду гулять в обратном направлении. Через полчаса я возвращаюсь назад. Она
здесь, она сидит точно там, где сидела вчера, и перед ней стоит элегантный
молодой человек; он опирается на трость, которую он за спиной воткнул в
землю. Некоторое время он говорит с ней, потом откланивается и отваливает
восвояси.
Кто этот молодой человек? Знакомый?
Я с минуту выжидаю, потом подхожу.
Она что-то вышивает. Итак, будем равнодушны, но в то же время вежливы.
— Qu'est-ce que vous faites de joli?
(Это такая тупость, что я не буду переводить.)
— Я вышиваю скатерку.
— Такая вещь требует, наверное, много труда?
— О нет.
— Для кого это вы?
— Для себя самой. Хочу положить на свой столик — это будет хорошо
смотреться.
Небольшая пауза.
— Что вы делали сегодня до полудня? — (Она скажет о молодом
человеке.)
— Писала письма. Я принесла вам интересные фото с альпийскими мотивами,
мы отдыхали там на даче. — (Она ни слова не говорит о молодом
человеке.)
Из своей сумочки она вытаскивает кипу снимков.
— Очень красиво.
— Видите ли, я писала сегодня своему жениху вот это письмо, —
говорит она и протягивает мне убористо исписанный лист.
— Вы помолвлены?
— Да. Но мне он не нравится. Вы можете это прочитать.
Она показывает письмо. Я взглянул на обращение:
Mon tout petit Georges
.
Возможно ли, чтобы женщина так писала мужчине, которого не любит? Я в
растерянности.
— Он не в Париже, можете не волноваться. Вот это Франция. — Она
очерчивает пальцем большой круг на подоле юбки. — Вот здесь Париж, а
здесь, в пятистах километрах от него, мой жених.
Милая невеста, можно сказать.
Когда она наклоняется, я вижу ее небольшие груди, стянутые тонкой кофточкой.
Господь хочет подвергнуть меня испытанию, поэтому он послал мне именно
невесту.
— Я не люблю своего жениха.
Зачем она говорит это? И все же, может быть, она любит его?
— А кто был тот молодой человек, с которым я вас застал?
— Меня? — спрашивает она таким тоном, словно приготовилась все
отрицать.
— Да, до того как я пришел.
— Он заговорил со мной, пока я здесь ждала вас. — (Конечно, ему
она тоже посылала улыбки.) — Я сказала ему:
Пожалуйста, оставьте меня, я
жду кое-кого
.
Тем временем я вижу, что молодой человек медленно идет по противоположной
аллее и наблюдает за нами. Он тоже видит, что я заметил его.
— Вы не верите мне? Пойдите и спросите его. Типично. Я должен его
спрашивать! Она прекрасно знает, что я никогда не сделал бы это. Через
некоторое время она говорит:
— Ну вот, мне пора.
Улыбаясь, она встает. Я тоже принял решение.
— Мы больше не увидимся, мадемуазель.
— Почему? — спрашивает она удивленно.
— Я не поддерживаю знакомства с дамами, которые позволяют кому угодно
заговаривать с собой. — (Какая чушь! Кто я такой? Принц Уэльский? Но
теперь уже все равно.)
Ее лицо вздрагивает и краснеет.
— Вы не верите, что я сказала правду? Я этого молодого человека впервые
вижу.
Не верю.
Она нервно теребит перчатки с длинными узкими пальцами и кусает губы. Слеза,
совершенно неожиданно, сбегает с ее щеки. Потом она стремительно
поворачивается и порывается уйти, но, пройдя несколько шагов, прислоняется к
стволу дерева и дает волю слезам. Как река в половодье, прорвавшая плотину,
ручьи слез хлынули из ее глаз. Я знаю ее всего два дня, а она уже плачет.
Очень нежно и виновато беру ее за руку.
— Не плачьте... Я не то хотел сказать.
Она кусает перчатку, и слезы катятся, как толстые дождевые капли во время
летней грозы.
— Простите, если я вас обидел.
В конце концов мы миримся. Я провожаю ее до выхода из сада, потом она идет
домой. Я долго смотрю вслед, пока она спешит по аллее.
Она не обернулась ни разу.
Шесть грязных черных вагонов метро бешено мчатся под землей, оглушительно
скрежеща, как сумасшедший, чувствующий приближение приступа — жуткая дрожь
пробегает по его телу, — или как опьяненная солнцем и весной влюбленная
женщина.
Ту-у-у-у-у... тит...
Мы несемся под землей, кружим по темным тоннелям, красные и белые глаза
фонарей слепят нас то справа, то слева, и извилистое рельсовое полотно
теряется вдали. Приближение станций угадывается уже издали по сгустку ярких
огней и длинных рекламных плакатов по обе стороны тоннеля, красными буквами
по желтому полю: Дюбонне, Дюбонне...
Ту-у-у-у-у... тит...
Мы под Монмартром. Здесь самая глубокая линия метро. Подвально-сырые,
дымящиеся паром станции, стены покрыты искрящимися бисеринками.
Я должен был съездить на Монмартр. Эй ты, старина Париж, у меня тоже есть
девушка! Прощай, Одиночество!
Ночью я не мог заснуть. Je vous aime — это означает: я вас люблю. Je t'aime
— я люблю тебя. Женщина может на это ответить: Moi aussi — я тоже тебя. В
конце концов она говорит: Prends-moi — я твоя. Простите, мсье. Ах вот что —
это был фонарь.
Белым и выцветшим высится над городом собор Парижской богоматери, словно
умирающий, в последний раз приподнявшийся в постели, чтобы проститься с
миром.
Узкие тихие переулочки набегают один на другой и гоняются друг за другом
среди причудливых домов. В старых домах живут люди — они живут в замкнутом
мире. Курносые милые парижаночки — ле монмартруаз — семенят, щелкая
каблучками, между старых стен; их точеные ноги неуверенно ступают по
мостовой.
Вот эта малышка весьма красива, но моя девушка еще красивее. Ее волосы
светлы, как чистое золото, глаза синие и влажные, словно она готова вечно
плакать. Губы алые, о таких можно только мечтать. А один голос чего стоит,
когда она говорит:
Vous dites, Monsieur? Как вы говорите, мсье?
Она даже
уже плакала. Анн-Клер!
Ну, милый мой, что сказать тебе, случай
фантастический... Красива
? Это ни о чем не говорит! Одно ее тело, мой
мальчик, ее тело... Ее талия стройна... одни ее изящные формы
. (Я должен
непременно написать моему трехсотфранковому другу.)
Пожилая женщина в черном идет вдоль кирпичной стены; над стеной склонились,
с любопытством разглядывая дорогу, темноствольные деревья. Старая нищенка.
Через каждые пять шагов она останавливается и испытующе смотрит на людей, но
не отваживается просить милостыню. Эта старая тетка тоже была когда-то
молодой... Маленькая влюбленная девочка, а теперь прошлое доставляет ей
боль. Она стала старой и бедной. У меня два франка, один я даю ей.
— Madame, s'il vous plait.
Я вкладываю монету в ее протянутую руку. Старая тетка какое-то мгновение
смотрит на меня озадаченно, затем выпрямляется. Без передышки выпаливает:
— Кто вы такой? Как вы осмеливаетесь давать мне деньги, презренный тип?
Имейте в виду, я — графиня Леони.
Я спешу прочь. Больше ничего не происходит. Только графиня вопит. Сияет
солнце. Через пять минут я все это забуду.
На старой улочке, неуклюже спускающейся с горы, на меня воззрился пустынный
двор. Старый дедушка сидит тут и греется на солнышке. Рядом с ним, на столе,
стоит клетка для птиц. В клетке висит сушеная рыба. Что это?
Юмор или традиционная реклама старой пивной или бара? Но никаких признаков
увеселительного заведения во всем этом грязном доме-развалюхе.
Старик на солнце замечает мое удивление и смотрит на меня с презрением, как
старый морской волк на неопытного юнгу, который, дрожа всем телом, стоит
перед ним:
Папаша Мишель, приближается шторм!
Ад, хорошо же мы выглядим!
Есть, оказывается, такие люди на земле, которые даже не знают, что это такое
— клетка с сушеной рыбой внутри.
Неожиданно мне на память приходит небольшое французское стихотворение,
прочитанное мною недавно в библиотеке Св. Женевьевы. Там тоже речь о рыбе,
копченой селедке. Стихотворение принадлежит Шарлю Кро:
Le hareng-saur
Копченая сельдь
Монмартр — это сердце Парижа.
Здесь живут Жанетты, Люсьенны, Сюзанны, которые молятся на своих мужей и все-
таки обманывают их: Полей, Луи и Мишелей, которые не могут освободиться от
своих возлюбленных, хотя они стары и безобразны, не любят их и не любимы
ими. Наряду с этим они лучшие отцы семейств.
Мне вспоминается
Сафо
Доде.
И Mими Пинсонс тоже обитает здесь.
Француженка способна на все. Она может быть святой или чудовищем — или тем и
другим одновременно.
Она двигается между крайностями, играя и шутя, с мягкой улыбкой на устах.
В полдень всего за ничтожных двадцать су я побывал в изысканном обществе.
Я был вместе с Бессмертными в Пантеоне. Самым замечательным мне показалось
то, что я сумел удалиться оттуда и сразу же простил себе это.
Каждый четверг вход свободный, только
гиду
надо дать на чай.
Как всегда, многое зависит от подхода, но Бессмертные — хорошее общество,
даже если кое-кто из них пребывает здесь из-за безмерной любви своих
родственников или благодаря хорошим связям. Значит, они по меньшей мере были
из хорошей семьи.
Мысль посетить Пантеон пришла ко мне совсем неожиданно. В утренних солнечных
лучах стояли мощные экскурсионные автобусы на площади дю Пантеон. Элегантные
и хорошо одетые люди — одним словом, не французы — сидели в них, нервничая
как школьные юнцы в день экзаменов. Рядом с водителями стояли мсье и утешали
экскурсантов через длинные рупоры.
Я смотрел на туристов, этих странных творений Господа нашего, как они
спрыгивали с подножек высоких автобусов и с улыбкой оживленно разминали свои
затекшие от длительного сидения чресла.
Собственно говоря, я пошел в Пантеон вместе с туристами из-за одной женщины.
Она была очень красива, с выразительными светящимися глазами. Я никак не мог
насмотреться на нее. Конечно, я не первый, кто идет в Пантеон из-за женщины.
Бессмертные были сюда принесены, непосредственно или окольными путями, в
основном по той же причине. Вон тот стал Бессмертным из-за этой, а этот из-
за той. Разумеется, женщины здесь ни при чем, они в этом не виноваты,
бедняжки.
Женщины. Все наши страдания и наши радости так тесно связаны с ними, что в
каждом нашем вдохе в самой глубине таится женщина. Если она только таится,
можно уже говорить о счастье.
Мне удалось среди посещающих Пантеон иностранцев обнаружить супружескую пару
венгров. Оба молодые, не иначе как в свадебном путешествии. Молодая жена
громко смеется по всякому поводу, но быстро прикладывает руку ко рту, чтобы
подавить свою веселость, как школьница, которая беспричинно хихикает.
— Мутцикам, не смейся так часто.
— Нет, но ты только посмотри на шляпу, которую надела эта худая дама.
Разве тут выдержишь?
Сначала мы рассматриваем картины Пантеона. Гид, длинноусый, толстый француз,
строго, как генерал новобранцев, обозревает с ног до головы согнанных в
стадо туристов. Здесь сейчас важен только один человек, а именно — он. Пюви
де Шаванн написал картину, перед которой мы сейчас стоим, исключительно ради
того, чтобы гид смог рассказать о ней. Он говорит звучно, о возражениях
нечего и думать.
Пока мы разглядываем фрески, очередь доходит до портрета короля Аттилы во
главе своего войска перед Парижем.
Супруг-венгр не может сдержать волнения.
— Ты слышала, Мутцикам? Аттила... Наконец он не выдерживает и кричит
гиду:
— Мсье, я тоже венгр! Monsieur, je suis hongrois aussi!
— Кто это был? Lequel c'?tait? — строго осведомился генерал.
Венгр, переполняемый восторгом, протискивается вперед; пожалуй, он возомнил,
что теперь его тоже будут показывать как знаменитость. Во всяком случае, его
поздравят.
— Ну да, мы ведь были с Аттилой под Парижем! Если бы святая Женевьева
не молилась так беззаветно, кто знает, что бы здесь могло произойти. Вам
помог единственно только Бог.
Француз строго глядит на венгра, но неожиданно становится добрее: он
чувствует, что от этого получит больше чаевых.
— Ничего, мсье. Ca n'fait rien, Monsieur. Француз полагает, что венгру
стыдно за эту историю. Мы не можем понять друг друга.
— Переведи мне скорее, что он сказал.
— Мутцикам, есть обороты, которые нельзя перевести на венгерский: как
раз то, что важно, при этом теряется. Что тебе сказать — он был в
восхищении.
После этого мы переходим в крипту, где Бессмертные спят своим вечным сном.
Правда, это показывают уже не бесплатно. Даже Бессмертным приходилось
раскошеливаться, чтобы попасть сюда; мы тоже должны платить, чтобы получить
право немного вдохнуть воздуха на первой ступени вечности. По темным,
извилистым коридорам мы тянемся за сторожем. Англичане нюхают, как
взбудораженные собаки, каждый камень, в потемках иной раз даже друг друга.
В небольших, похожих на загончики помещениях — могилы Бессмертных, доступные
для обозрения. Даже здесь реноме посильнее, чем само дело.
— Дамы и господа, здесь покоится Виктор Гюго, величайший французский
поэт. Родился в 1802 году в Безансоне, умер в 1885 году в Париже. Член
Французской академии...
Следует полное жизнеописание. Гид даже называет его важнейшие произведения.
Некоторые нервно делают записи, другие в приятной задумчивости лишь
рассматривают рот, усы, нос, уши сторожа, ибо не понимают ни слова.
— Здесь покоится Франсуа-Северин Марсо, французский генерал. Родился в
1769 году в Шартре, скончался в 1796 году в Альтенкирхене. Он был умерщвлен.
Все съеживаются. Один даже бледнеет и проводит рукой по лбу. Этот из породы
нервных людей, которые всегда опасаются, что при обстоятельствах их сразу же
арестуют.
Предводитель командует:
— Снимите шляпы, господа!
Один немец даже хочет, чтобы его жена тоже сняла шляпу.
— Примирись, дитя мое. Французы очень чувствительны.
Жена смотрит на него с удивлением и слегка отодвигается в сторону.
— Лазар Карно, организатор победы, — (видимо, был умелый
парень), — родился в 1753 году в Нолаи, умер в 1823 году в Магдебурге.
Exile par la Restauration, — строго говорит сторож. — Снимите
шляпы, господа.
Здесь, в крипте, женщины не задерживаются, их не приходится то и дело звать,
чтобы группа могла идти дальше. Тут они усердно идут вместе со всеми, они
следуют по пятам друг за дружкой. Впечатление такое, будто они боятся, что
один из Бессмертных может потянуться за ними, потому что одно лишь
бессмертие слишком скучно. Милые, сбитые с толку зверюшки жизни!
Лихая американка, из-за которой я пришел в Пантеон, говорит своему соотечественнику типа
олд бой
:
— Слушай, что говорит гид. Эдна лопнула бы, будь она на моем месте!
Ни один из них не понимает по-французски. Парень скучает от незнакомого
языка, женщина наслаждается им. То, чего женщины не могут понять, они могут
тут же оценить и сразу жалеют тех, кто лишен этого наслаждения.
— Эдна умерла бы от счастья, если бы могла быть на моем месте!
— Зачем ты это говоришь?
— Потому что я терпеть ее не могу.
— Прости, я не понимаю этого.
— Марселей Вертело, химик и политик. Родился в 1827 году, умер в 1907
году в Париже. Господа, снимите, пожалуйста, шляпы.
— Чего ты не понимаешь?
— Связи. Эдна хотела бы оказаться на твоем месте, потому что ты ее
терпеть не можешь?
— Я не возьму в толк, ты же в принципе сообразительный, как это ты не
понимаешь?
— Ну хорошо, объясни мне — почему.
— Потому что нет никакой связи.
— Сади Карно, — (ага, родственники), — президент Республики,
родился в Лиможе в 1837 году. Он был убит в 1894 году в Лионе одним
итальянским анархистом. Снимите, пожалуйста, шляпы, господа.
Он это произносит таким тоном, словно выискивает среди нас итальянца.
Неприятно, уже второе убийство. А как у них в этом плане идут дела сегодня?
Когда называются более известные Бессмертные, например Золя, раздается
всеобщее
ах!
— в остальных случаях Бессмертные всем порядком наскучили.
— Здесь покоится Жан-Жак Руссо...
— Ах!..
— ...философ и писатель. Господа, пожалуйста, наденьте шляпы.
В первый момент я не понимаю, почему именно Руссо должен получить пощечину.
Позднее выясняется, что именно в этом месте в коридоре сильно сквозит;
значит, только поэтому.
Как можно помещать философа и поэта на сквозняке?
Правильно. Только философ и поэт стерпит такое.
Так, хватит бессмертия!
Гид стоит перед лестницей, ведущей в крипту; выйти может только тот, кто
уплатил чаевую пошлину. Для французов акцию, видимо, аранжировали бы
потактичнее, но с иностранными туристами тонкости неуместны. Они не поняли
ни слова, их можно просто схватить за грудки и указать на вытянутую пустую
ладонь. Чужестранцы все кретины (независимо от одежды). Некоторые так
напуганы, что по первому же слову отдали бы свои шляпы.
Наверху новая группа ждет, когда она сможет пойти вниз, и осматривает лица
выходящих из подземелья. Что там внизу с ними сделали?
Вот уже несколько дней как я страшно нервничаю.
Стоит кому-нибудь в метро громко обратиться ко мне:
Vous descendez a la
prochaine? Вы выходите на следующей остановке?
— или сложить с шуршанием
газету под моим носом, как я чувствую, что способен размозжить о стену
голову невинного, распахивающего двери вагона кондуктора. Как раз в том
месте, где висит небольшая дощечка:
Не забывайте, дамы и господа, что у
кондуктора тоже есть нервы
.
Раздражительность во мне все растет, и временами она прорывается по какому-
нибудь совершенно безобидному поводу.
Пожилой мсье идет навстречу по улице Сен-Жакоб и роняет свою трость перед
лавкой итальянских деликатесов.
— Дурак! — громко говорю я.
Старик не произносит ни слова. Он весьма тщательно оттирает носовым платком
палку, затем очищает нос и идет дальше.
Нельзя оскорблять пожилых людей безо всякой причины. Особенно тех, кто
переносит это с христианским терпением. Я тотчас же иду за ним и хочу
извиниться. Я догоняю его как раз перед гостиницей
Ривьера
.
— Мсье, я только что оскорбил вас. Я был взвинчен, я не хотел вас
задевать.
Он останавливается и смотрит на меня с изумлением.
— Что случилось?
— Я обозвал вас дураком и поэтому прошу прощения.
— Как так?
— Я только что сказал вам
дурак
!
Он делает из пальцев воронку и прикладывает ее к уху.
— Что сказали?
—
Дурак
!
Он беззвучно бьет меня своей палкой.
Я тут же поднимаюсь в гостиницу, чтобы приготовить свой какао-обед.
Надо обязательно начать новую жизнь. Надо углубиться в суть вещей. В Бытии
до Существования что-то есть. Даже этот старик с тростью... Человек добр.
Конечно...
После обеда я иду в сад Обсерватории, на место наших свиданий. После такого
нервного утра, как сегодня, ни на что хорошее я не могу уже надеяться.
Аллея пуста.
Анн-Клер здесь нет.
Этого можно было ожидать. Теперь наступает пора мучений.
Вчера я очень оскорбил ее. Она плакала от бессилия, а не оттого, что любит
меня и... После случившегося ясно, что она не придет. Что вообще со мной
творится, если я так жестоко обижаю людей?
Сенатские часы бьют три.
Я больше никогда не увижу ее. Теперь я снова одинок.
Кладу голову на спинку бесплатной скамейки, на которой сижу, и затихаю в
отчаянии.
Голуби воркуют и крутятся в танце ухаживания на газоне. Холодный ветер
продувает увядшую листву — большой шумный вентилятор. Деревья уже сильно
просвечиваются, аллеи полны желтых листьев... Американцы фотографируют
обнаженную статую на обочине газона. Высокого роста девица в очках громко
смеется. Интересно, что ей сказали?
Я снова остался в одиночестве. Есть ли у меня еще дома какао?
Двадцать минут четвертого. Кто-то идет по аллее. Это она или не она?
Я не хочу поднимать голову, лучше подождать, пока подойдет ближе, — но
не выдерживаю. Она пришла, пришла, пришла!
Стройная фигура Анн-Клер! Улыбаясь, она медленно приближается. Само солнце
идет по аллее, чтобы осветить мою убогую жизнь.
Сегодня она очень красива. До жениха мне никакого дела нет. Бог мой, он ведь
даже не супруг ей. Где мы живем? В средние века? Кстати, есть французская
поговорка: чего хочет женщина, того хочет Всевышний. А она хочет. На ней
легкое голубое платье без рукавов; о, эти полные руки! Бежевое пальто она
несет на руке. Свой беретик она сдергивает, как только видит меня. Быстрым
движением головы встряхивает волосы. Плотные, волнистые белокурые пряди
трепещут вокруг лица.
— Bonjour.
— Bonjour.
Она вытягивает гибкое тело, гордая — она знает, что молода и красива. Глаза
ее блестят, словно она чуть-чуть опьянела. Женщин иногда пьянит уже сам
воздух.
Я смотрю на ее платье. Как мило и красиво она одевается. Обычно я никогда не
рассматриваю одежду, которую носят люди. Я стал это делать с тех пор, как
сам испытываю затруднения со своим гардеробом.
На ее прекрасном платье множество пуговок. Освободить ее от платья,
расстегнув все пуговки, — вот было бы наслаждение!
— Пойдемте погуляем?
— Хорошо.
— У меня есть неплохая идея. Давайте будем друзьями.
— Давайте.
— Обещайте мне, что будете всегда корректны.
— Я обещаю.
— Я буду вас всегда называть mon petit, Малыш. Она уже распоряжается.
— А я буду говорить вам
ты
.
— О, какой нахал!
— Ты сердишься?
— Вы не смеете меня называть на
ты
. Только если я разрешу.
— Так мы хорошие друзья или нет?
В конце аллеи она вдруг берет меня под руку.
— Жорж, видишь вон там старую женщину?
— Что-что?
Она на мгновенье задумывается.
— Вы же хотите, чтобы мы были на
ты
?
Теперь она настроена примирительно. Берет мою руку и улыбается мне в лицо,
склонив голову.
Мимо нас проходят два студента. Один из них толкает приятеля локтем:
— Шикарная стерва! Как тут реагировать? Я оборачиваюсь к ним.
Один из студентов кричит мне:
— Поздравляю, дружище! Je t'en f?licite! Ne f?ches pas, hein? Ты ведь
не сердишься, a?
Анн-Клер обнимала относительную рубашку.
Вчера ночью я в полной тайне постирал ее. После стирки я как мог расправил
ее, повесив для просушки, чтобы она не высохла измятой, так как гладить
невозможно. Я чувствую, что я потерянный человек. Джентльмен ты либо
представитель богемы, но ночью стирать рубашки нельзя, это наводит на мысль
о мелкобуржуазных замашках.
После полудня Анн-Клер и я приходим в сад одновременно.
Она уже издали машет мне своей сумкой.
— Servus!
Да, она здоровается по-венгерски. Я научил ее вчера.
— Давай не будем садиться. Лучше немного погуляем.
— Могу я взять тебя под руку?
— Подожди, лучше я сама возьму тебя под руку. Она чуть ли не полностью
опирается на меня, я почти ощущаю тепло ее тела.
— Mo
...Закладка в соц.сетях
