Жанр: Любовные романы
Жизненная сила
...еской болезни, ни разоблачения, ни
развода, ни остракизма, ни позора, ни ненависти к себе. Ничего, если не
считать чудесного и беспокойного лета и отложенного отпуска. Мы уехали
отдыхать в сентябре.
Когда я вернулась от Розали, успев подробно рассказать ей о моем романе с
Лесли Беком, был час ночи, в кухне еще горел свет. Я мгновенно
встревожилась. Эд все знает! Я разговорилась с Розали, а он подслушал нас.
Мои мысли пропутешествовали по Долримпл-стрит, через Госсамер-роуд и вверх
по Хоттай-лейн к дому, подчиняясь непознанному феномену супружеского осмоса,
и вот теперь Эд поджидает меня, чтобы убить.
Я сразу прошла в спальню. К счастью, Эд уже спал. Досадный эпизод остался в
прошлом. Эд прекрасно выглядит, когда спит, являя собой наглядный пример
спокойствия мирного обитателя Ричмонда, регулярно, но умеренно упражняющего
ум, убежденного, что в книгах описана реальная жизнь, а события в мире — не
что иное, как истерическое трепыхание по ту сторону телевизионного экрана.
Благодаря привязанности к детям он не замечает их проказ и доверяет мне, а
сам спит с безмятежностью обожаемого ребенка.
Я решила, что свет на кухне оставил включенным кто-то из детей. Просунув
руку в щель кухонной двери, я щелкнула выключателем и услышала испуганный
возглас. Посреди кухни стояла совершенно голая девушка, крепкая, белокожая,
с рыжим кустиком на лобке, кудрявыми рыжими волосами и поблескивающими
скобками на передних зубах. Она поедала огромный ломоть, отрезанный от
булки. Булка лежала на столе. Стоит уйти на несколько часов, и все в доме
забывают о порядке. Голой девушкой была Аманда, дочь Сьюзен. Ко мне сзади
подошел Колин, из приличия обернувший вокруг талии полотенце.
— Ты не против? — осведомился Колин. — Аманда останется у
нас. Она опоздала на последний автобус в Кью.
— Конечно, я не против, — отозвалась я. — Рада видеть тебя,
Аманда.
Я и вправду обрадовалась Аманде, внебрачной дочери Лесли. Детям свойственно
обживать ниши, вырубленные их родителями в твердой породе городов, жениться
и размножаться в них. Безжалостный и самозваный феодал Лесли, установивший
для обитателей ниши свои правила, породил прекрасную незаконнорожденную
Аманду, и у Колина, симпатичного местного паренька, хватило смелости
ухаживать за ней.
— Надеюсь, хлеба хватит к завтраку, — произнесла Аманда, ничуть не
стыдясь наготы. — Видите ли, по ночам на меня часто нападает голод.
— Охотно верю, — кивнула я.
Лесли Бек тоже вставал по ночам и жевал белый хлеб. предпочитая корочку. К
утру от батона оставался только неприглядный мякиш. Об этом рассказала мне
Сьюзен, которой однажды выпала честь провести в обществе Лесли всю ночь.
В последний раз я видела Аманду двенадцатилетней девочкой-дурнушкой с
крупными чертами лица. Теперь ей было лет восемнадцать, она стала скорее
привлекательной, нежели миловидной, и вполне уверенной в себе девушкой, о
чем свидетельствовали металлические скобки у нес на зубах. Мало кто
соглашается носить их в таком возрасте, несмотря на рекомендации ортодонтов.
От Лесли Аманда унаследовала жизненную силу, и ее тело расцвело, кожа стала
нежной. Колину повезло, подумала я, оставила их вдвоем и ушла в спальню. Я
смертельно устала.
Другое время, другое место. Середина семидесятых, Дордонь, Франция. Винни и
Сьюзен сняли там фермерский дом — приземистое каменное строение, окруженное
широким двором, с неровными стенами, низкими потолочными балками, простое,
деревенское, удобное, бесподобно вписавшееся в ландшафт. В кухне было темно
и прохладно, поскольку стояло лето, обитатели дома чаще всего ели на свежем
воздухе, за длинным дощатым столом в тени виноградных лоз. К завтраку
подавали свежий хлеб, бруски местного масла, сливовый джем и кофе, к ленчу —
снова хлеб, местный сыр, фрукты и вино, а ужин, если только на Винни не
нападала охота похозяйничать, проходил в каком-нибудь ресторане по
соседству, где предлагали блюда французской провинциальной кухни, каких
больше не попробуешь нигде в мире. Убирать в доме приходила из деревни Мари
— молодая, свежая, смышленая, но не слишком жалующая приезжих. Дважды в
неделю появлялся Жан-Поль, чтобы взрыхлить грядки с овощами, полить из
шланга двор, увезти мусор. Мы жили в одном из самых дорогих домов, какие
значились в списке местного агентства. Водопровод был исправен.
Фермерский дом стоял на холме, откуда открывался живописный вид: на юге —
высокий утес на берегу реки и черные устья доисторических пещер на склоне
утеса, на западе — холмы и виноградники, а чуть поодаль — желтоватые
каменные стены средневековой крепости. Дети помешались на динозаврах, в
полуденную жару никому не хотелось спорить и ссориться, по вечерам все
купались в тихой речной заводи. Утром кто-нибудь отправлялся на рынок в
Периге: изобилие слив, персиков, баклажанов, мясистых помидоров, паштетов,
сыров, птицы (битой и живой) не удивляло сельских жителей, но неизменно
вызывало радостное восхищение у горожан.
В фермерском доме хватало места двенадцати обитателям В том году Винни и
Сьюзен пригласили нас с Эдом, Уоллеса с Розали, Мэрион Лоуз и Энтони
Спарвински — издателя Винни, от которого только что ушла жена. Все мы
надеялись, что тридцатилетний Спарвински, возвышенная натура, к тому же
иностранец, найдет общий язык с Мэрион. Мы уже начинали беспокоиться за нее,
считали, что на нас лежит ответственность за ее судьбу. Ведь это мы
выхватили ее из естественной среды обитания, пообещали лучшую жизнь и теперь
подозревали, что она несчастна.
Когда Мэрион чистила огурцы для салатов Винни, на ее лбу прорезалось
несколько морщинок недовольства. Винни считал, что огурцы следует есть с
кожурой, в которой содержатся ферменты, помогающие переваривать остальные,
даже самые плохоусвояемые, овощи, но заявлял, что нежный вкус мелко
нарезанного очищенного огурца стоит незначительных возможных проблем с
пищеварением. Мы охотно соглашались. Винни был нашим авторитетом в области
вкуса и культуры. Если он говорил, что можно примириться с неудобствами — к
примеру, необходимостью чистить и резать свежий, только что выкопанный на
огороде хрен — ради натурального аромата и вкуса, мы даже не пытались
спорить: он заражал нас энтузиазмом, увлекал за собой, утверждал, что лучше
подавать еду на выщербленном и потрескавшемся двухсотлетнем белом, с
голубым, фаянсе
Минтон
, чем на новом фабричном веджвудском фарфоре, и мы
не возражали.
Винни любил старину, все повое нервировало его, и потому наши дома
переполнял антиквариат. Даже полотенца мы покупали у антикваров. Винни
объяснял, что старые ткани лучше впитывают влагу, и был прав. Только
благодаря Винни в наших ванных комнатах белое мыло лежало на простых белых
фарфоровых подставочках, а ванны стояли на ножках, что позволяло мыть под
ними пол. Винни считал, что функциональные вещи красивы — при условии, что
им больше пятидесяти лет. Никто из нас не осмеливался объяснять покупку тех
или иных предметов практичностью — пластмасса постепенно завоевывала наши
дома. Одно время Сьюзен хранила средство для мытья посуды в глиняном
кувшине. Теперь, когда мужчины стали брать на себя часть работы по дому,
даже Винни соглашается пользоваться стиральной или посудомоечной машиной.
Нашу компанию можно сравнить с тормозной колодкой. Только благодаря нелепой
непрактичности, любви к старине, подозрительности к новинкам мы вклинились
между немыслимым (тем, что наша история будет погребена под обломками) и
неизбежным (получением прибылей) и помешали вечно спешащим новаторам
окончательно лишить нас прошлого. Пока мы ползали на коленях, полируя
древнюю крошащуюся каменную плитку, осторожно ремонтируя изъеденные
древоточцем оконные рамы, высмеивая соседей, не отличающих старый дуб от
новой сосны, они, истинные революционеры, стремились начать все заново,
залить бетоном тараканьи гнезда, похоронить туберкулез вместе с сыростью и
невежеством, предать прошлое огню, как в древности заживо сжигали ведьм. И
мы, и они были правы. Увы, мы, со своим снобизмом, мостили дорогу (мы,
пуристы до мозга костей, не могли этого не заметить) тематическим паркам и
воскрешению традиций, румяным молочницам и домашней выпечке, и это теперь
досаждает нам; но если наши города по-прежнему заметно отличаются, если на
земле сохранились зеленые луга, то лишь потому, что мы фыркали, задирали
свои культурные носы и свысока смотрели на все новое и удобное. Эта борьба
истощила паши силы. Мир вырвался из-под контроля. Нам осталось только
пользоваться экологически чистыми средствами для мытья посуды, которые
продают в бутылках из пластмассы, не подвергающейся биологическому
разложению. Винни был нашим кумиром.
А Лесли — нашим естественным врагом. Существование врагов противоречило
нашим принципам, мы проповедовали братство, делали все, что могли, чтобы
обратить его в свою веру. Некоторые из нас даже спали с ним, чтобы усыпить
его бдительность.
Мэрион, с ее инстинктивной восприимчивостью к живописи, была нашим другом.
Нашим долгом и удовольствием было оказывать ей всяческую помощь. Наряду со
стариной мы ценили и берегли интеллигентность и восприимчивость. Перед ними
мы распахивали двери своих домов и свои сердца. Вряд ли от этого мы стали
лучше.
Достойные бедняки
— те, кто признает принципы своих благодетелей,
умывается и следит за своими манерами, — преуспевают из века в век. В
нашей помощи нуждаются другие бедняки — не заслуживающие похвалы, не
желающие уподобляться нам и презирающие нас: нам следует обращать внимание
на
недостойность
духа. К примеру, на брата Мэрион, Питера, человека без
единой мысли, способного воспринимать лишь видеофильмы категории
только для
взрослых
.
Вообразите себе Мэрион, элегантную даже в застиранном оранжевом сарафане из
хлопка, длинноногую, большеглазую, надевающую резиновые перчатки, чтобы
почистить огурцы.
— Мэрион, — останавливает ее Винни, — нельзя чистить огурцы в
резиновых перчатках. Как тебе это пришло в голову? Огуречный сок полезен для
кожи.
Мэрион вздыхает, снимая перчатки и рискуя испортить маникюр. Она всегда
покладиста и вежлива — отчасти подруга, отчасти протеже и прислуга. Мы
доверяли ей наших мужей не задумываясь: предательство не в ее характере, и,
кроме того, ей не свойственна опрометчивость, а может, это одно и то же.
Несмотря на приятную внешность, в ней чувствуется целомудрие, отталкивающее
мужчин. Она не в состоянии завладеть их воображением. Я нервничала бы,
надолго оставив Эда с Розали, а тем более со Сьюзен, по Мэрион могла целое
утро провести с Эдом в Периге, делая покупки, и я не испытывала ни малейшей
тревоги, не чувствовала себя брошенной, не терзалась мыслью, что в нашей
компании появились новые секреты: я просто знала, что она вернется с
отборными, свежайшими овощами и редкостными, восхитительными сырами.
В то памятное утро Винни готовил ленч из пяти блюд и мобилизовал в помощь
всех нас. Эд брезгливо срезал пленки с мяса, Уоллес точил ножи —
вжик-
вжик
, я чистила помидоры, Мэрион резала огурец, Энтони вынимал из зеленой
кожуры свежие грецкие орехи. Сьюзен освободили от работы на кухне, она
сидела наверху и писала для
Нового общества
статью под названием
Благотворительность: опора существующей системы или верное решение?
Чем
более шумным гедонистом становился Винни, тем тверже Сьюзен следовала
принципам сдержанного и отчужденного эстетизма. Дверь была открыта, в нее
вливались солнечный свет, запах базилика, созревающего винограда и
раскаленных солнцем холмов. Мы были счастливы, только на лице Мэрион
отражалось недовольство. Внезапно в кухне потемнело — дверной проем заслонил
не кто иной, как Лесли Бек. Я не видела его с тех пор, как покинула офис
Эджи, Бек и Роулендс
, рассталась с ним, или, как говорил сам Лесли,
бросила его на произвол судьбы. Он был едет в джинсы, белую рубашку и
красный галстук и выглядел, как и полагается богатому пройдохе.
— Я случайно проезжал мимо на
роллсе
, — заговорил он. — И
подумал, что кто-нибудь из вас, интеллектуалов, согласится составить
компанию мне, простому бизнесмену. Я еду в Каор. Пожалуй, я мог бы
пригласить всех вас на ленч.
Мы были изумлены. Мы смотрели на него, вытаращив глаза. Никто не проронил ни
слова. Он принялся здороваться с каждым из нас.
— Привет, Розали, — произнес он. — Привет, Нора, давно не
виделись. А, Уоллес!.. Недавно я обедал с Джослин, я иногда встречаюсь с ней
и девочками. Она попросила напомнить тебе о ней — ей понравилась новая
программа. Привет, Эд, твоя фамилия попалась мне в разделе лучших цитат
воскресной газеты. Здорово, просто здорово! Что-то лаконичное и
остроумное. — И он перевел взгляд на Энтони Спарвински, невысокого,
полного, нервного и энергичного: — Привет, Энтони. Знаете, Энтони издает мою
книгу. Конечно, ее написали
негры
— мне объяснили, что литературных
способностей у меня нет. Это издание в серии
Сделай сам
. О том, как
разобраться в отчете землемера. За грехи меня сослали на рынок популярной
литературы, но ведь именно она приносит немалые прибыли, верно, Энтони?
Энтони подтвердил. Значит, он предатель.
— Вот уж не думал, что ты так быстро закончишь книгу, Лесли, —
сказал он. — Как ты нас нашел?
— Взял и нашел, — ответил Лесли, — и привез с собой рукопись,
чтобы тебе было что почитать на досуге.
— Спасибо, — кивнул Энтони, который выглядел виноватым и
беспомощным. Не понимаю, почему мы решили, что он понравится Мэрион.
Затем Лесли повернулся к Винни:
— А как дела у шеф-повара? Пахнет вкусно. Жаль, Анита не умеет
готовить. Дары Франции пропадают зря! А где Сьюзен?
— Наверху, работает, — пришлось ответить Винни, и нам, всем
остальным, осталось только смириться с визитом Лесли и даже почувствовать
себя польщенными. — Останься на ленч, Лесли, — предложил
Винни. — Располагайся как дома. Анита с тобой?
— Анита в Каоре, с малюткой Полли, — объяснил Лесли, и все мы
вздохнули с облегчением. — Правда, крошка уже успела подрасти. Я как
раз еду к ним. Ба, Мэрион! Вижу, у тебя все по-прежнему. Тебя, как всегда,
эксплуатируют вовсю? А я думал, у тебя давным-давно появилась собственная
галерея.
Мэрион не побледнела от гнева, как с ней часто случалось, а спокойно
ответила:
— Мне не обойтись без спонсора. Когда-нибудь я его найду. — И
продолжила чистить и резать огурцы.
— Но как мне быть с проголодавшимся шофером? — осведомился
Лесли. — Вы же не захотели принять мое приглашение.
Он прекрасно знал, что если он публично напомнит о наших принципах
равенства, нам не останется ничего другого, кроме как следовать этим
принципам.
— Позови его сюда, — решил Винни. — Еды хватит на всех.
— Ее, — поправил Лесли, и все мы опять вздохнули.
Читатель, позволь мне в этот напряженный момент предложить тебе покинуть
душную, романтичную, пропитанную запахами вина, чеснока и салата,
сбрызнутого оливковым маслом, французскую кухню и перенестись в сырой,
холодный полдень, в Норфолк, где Эд познакомился с Мэрион и привез ее на Брамли-
Террас.
Эду поручили составить альбом под названием
Художник и деньги
. И он
отправился вместе с фотографом и художественным редактором в Норфолк, на
передвижную выставку
Банк и художник
, спонсором которой был один из банков
с Хай-стрит. Их задачей было сделать снимки маленькой гравюры Рембрандта
Ростовщик
и нескольких сцен в кафе, написанных Ван Гогом за обед и бокал
вина.
Выставка не пользовалась успехом. Лишь несколько человек бродили по залам,
пока фотограф, покончив с Рембрандтом, брал в кадр одну из картин Ван Гога.
Рослая миловидная девушка, предлагавшая посетителям теплое белое вино и
заветренные бутерброды, толкнула Эда в бок и произнесла:
— Не выставляйте себя на посмешище. Это подделка. Фальшивка.
В те дни сильный норфолкский акцент Мэрион можно было резать ножом, в чем
было свое преимущество: выставка кочевала по провинциям, а банк переживал ту
самую фазу становления, когда кредитная центрифуга и низкая процентная
ставка успешно вытягивают деньги из рядовых клиентов, чтобы потом изменить
направление вращения и отдать деньги тем, кому они принадлежат по
праву, — влиятельным и богатым. Помимо привлечения клиентов, выставка
имела цель продемонстрировать, что знаменитые художники тоже были людьми и
сталкивались с простыми человеческими проблемами, и тем самым сделать
искусство более понятным широким массам. По крайней мере банк рассчитывал
именно на такой результат. Руководство искало в филиалах девушек, готовых
сопровождать выставку, и Мэрион вызвалась взять на себя эту задачу, а
поскольку она была миловидна и общительна, ее начальство согласилось. За
сверхурочные ей не полагалось никакой платы, в то время она работала
шестьдесят восемь часов в неделю. Об этой детали Мэрион не забывала ни на
минуту.
— Фальшивка? Что вы имеете в виду? Откуда вы знаете? — опешил Эд.
— Посмотрите сами, — предложила Мэрион. — Даже полуслепому
ясно, что картина поддельная.
Эд посмотрел, но ничего не заметил. Впрочем, живопись не по его части.
— Она слишком зализана по краям, — объяснила Мэрион. —
Выписана чересчур тщательно для человека, зарабатывающего обед. А взгляните,
как свет расходится от лампы! Лучи вроде азбуки Морзе — точка-точка-тире,
точка-точка-тире. Слишком правильно. Нет, это подделка. А рядом, слева,
настоящий Ван Гог. Тема одна, художники разные, и разница в возрасте картин
— около ста лет.
И она прошла мимо с тарелкой бутербродов.
Фотограф сказал:
— На всякий случай сниму ту, что слева. — И принялся переставлять
аппаратуру.
Эд последовал за Мэрион в служебное помещение, где хранили вино, и спросил,
знает ли она толк в живописи. Мэрион ответила отрицательно: в чем может
разбираться банковский клерк, кроме снижения реальной стоимости банкнот и
того, как раз и навсегда отказать в кредите недостойному клиенту? В этот
момент вошел директор выставки, серьезный мужчина с ноздреватой кожей, и
посоветовал Мэрион работать, а не тратить время на разговоры с посетителями.
Этот диалог мне известен со слов Эда.
Мэрион. Этот посетитель сам обратился ко мне. Я с ним не заговаривала. К
тому же за эту неделю я уже отработала на выставке сорок восемь часов, а
сегодня еще четверг. Думаю, я имею право хотя бы поговорить?
Директор.
Видимо, у вас сложилось превратное представление о своих
обязанностях, Мэрион. Вам выпала великая честь — работать с нами, среди этих
прекрасных, известных всему миру произведений искусства.
Мэрион. Почти все они — грубые подделки, Бастер. Вас обманули. Как, по-
вашему, почему картины застрахованы на такую ничтожную сумму? Сведущие люди
исподтишка посмеиваются над вами.
Директор. Вы пьяны?
Мэрион. Нет, просто устала как собака. Вам не по карману платить деньги,
которые запрашивают национальные галереи, вот вы и собрали картины из
частных коллекций, и вам всучили кучу дряни. Эти гравюры — дешевка;
пластины, должно быть, собирали по кусочкам. Бедным художникам приходилось
при жизни терпеть притеснения банкиров, и вы не перестаете мучить их даже
после смерти!
Директор. Едва ли вы вправе высказывать свое мнение об искусстве. Немедленно
отправляйтесь в зал и займитесь тем, за что вам платят, больше вы ни на что
не годитесь. Разносите вино.
Мэрион. Мне стыдно предлагать его. Оно теплое. Даже мне известно, что белое
вино положено подавать холодным. К тому же оно приторно-сладкое. Посетителям
обеспечена головная боль. Хуже, чем от тонизирующего бальзама моей матери!
Директор. В таком случае немедленно покиньте зал и не трудитесь
возвращаться.
Мэрион. Вы хотите сказать, я уволена?
Директор. Да. (Мэрион уходит.) Жаль, что все так вышло. Руководство
настояло, чтобы я выбрал помощников из числа младших служащих банка. Я
твердил, что этого лучше не делать, и оказался прав.
Эд, художественный редактор и фотограф решили подвезти Мэрион до вокзала на
такси. Машину удалось поймать сразу.
Мэрион объяснила, что у нее нет ни денег, ни жилья. Нет, к родителям она не
вернется. Опускать руки она не намерена. В банк вряд ли ее примут обратно, а
если и предложат вернуться, она не согласится. В атмосфере банка она
задыхалась, продвижение по служебной лестнице ей не светило. Умение
оперировать цифрами в лучшем случае обеспечивает женщине место кассира, но
не бухгалтера. Мэрион бесила необходимость выполнять распоряжения тех, кто
глупее ее. Нет, уж лучше она пойдет на панель.
Счетчик такси продолжал щелкать. Издательский коллектив рисковал опоздать на
поезд. Мэрион согласилась сесть в такси и отправиться с новыми знакомыми в
Лондон, откуда Эд привез ее к нам домой, на Брамл и Террас. У нас не было
свободной комнаты, но мы нашли ей жилье в подвале дома Лесли Бека. По
вечерам Мэрион присматривала за Хоуп и Сереной, а также за моими сыновьями
Ричардом и Бенджамином, за Кэтрин, дочерью Розали, и за Барни, сыном Сьюзен,
днем училась на курсах при
Куртолде
, объединяла нашу компанию, переходила
из одного дома в другой, впитывала принципы тех, кого сейчас в попытке
принизить называют
болтливым классом
, а я бы назвала
сознательным
классом
, — людей, подобных этим, мир вряд ли когда-либо увидит вновь,
они исчезают, как французская провинциальная кухня.
Мы составляли особый слой общества, располагаясь где-то между уличными
протестантами и буржуазным истеблишментом. Мы служили амортизаторами нации,
от нас зависел исход голосования: когда наше терпение иссякало, мы
переходили на другую сторону. Это было наше единственное преимущество — если
не считать ощущения явного могущества благонамеренного общества и праведного
негодования, которое оказывало некое волшебное воздействие на ход событий.
Мы бывали в театрах, читали романы, беседовали о политике, укреплялись в
своем возмущении, следили за новостями, слушали радио, проявляли активность
на родительских собраниях, воспитывали детей в духе отрицания расизма и
полового шовинизма — когда всем нам стало ясно, что он существует, — и
симпатизировали окружающим. (
Колин, почему Джордж подрался с тобой на
детской площадке? Нет, не надо давать ему сдачи. Поговори с ним. Постарайся
попять и простить его. Подружись с ним
.) Мы разочаровались в своем
поколении, наконец осознав наше бессилие и ограниченность, словно
непреодолимые силы мира захлестнули и потопили пас, как океанские волны
захлестывают тихую бухту среди камней. Мы возлагали надежды на будущее,
которое создадут наши дети, если только мы правильно воспитаем их. Думаю,
эти убеждения были и остаются благородными. И я продолжаю верить в Аманду и
Колина, которые сидят у меня на кухне, — в обнаженную, жизнерадостную,
чуждую стеснения Амапду с металлической скобкой на зубах и в Колина с
полотенцем вокруг талии. Дети будут лучше нас.
Эд привез Мэрион к нам домой; мы полагали, что она достойна лучшей участи.
Мы относились к ней как к машине с неисправным двигателем, считали, что если
будем стараться изо всех сил, втащим ее на гребень холма и спустим оттуда,
то двигатель пробудится к жизни и дальше машина поедет сама. Беда
заключалась в том, что она скатилась с холма и попала в колею, которую
выбрала не она, а мы, а двигатель так и не завелся. Мэрион стояла у кухонной
раковины и чистила огурцы, надев резиновые перчатки, пока Винни не заставлял
снять их; в свои почти тридцать лет она была незамужней и бездетной, жила в
одной комнате, спала на диване, работала ассистентом то в одной, то в другой
галерее, пока однажды не высказывала начальству все, что о нем думает, и
либо уходила, либо бывала уволена. Мир. галерей тесен, репутация Мэрион
вскоре стала всем известна.
Какая Мэрион? Мэрион Лоуз? Нет, она нам не
подходит
. Впрочем, с нами она никогда не бывала резка и груба. Мы
оставались ее надеждой и опорой.
Она доверяла нам и тем усугубляла лежащую на наших плечах ответственность.
Шофер
Лесли прошлась по дорожке,
на каждом шагу давя муравьев
, как
позднее выразилась Розали. На вид ей было лет сорок
...Закладка в соц.сетях
