Жанр: Любовные романы
Жизненная сила
...пять, она держалась
томно, словно устала от продолжительной битвы, ее рост превышал шесть футов.
Эта женщина явно не могла оценить ни приготовленный Винни ленч из пяти блюд,
ни деревенскую грубоватость местного вина. Ленч был непоправимо испорчен,
безмятежность дня улетучилась.
Лесли Бек представил свою спутницу как леди Анджелу Петтифер.
Ролле
принадлежал ей, она направлялась в Бордо через Каор и согласилась подвезти
Лесли. Скоро мы поняли, что ошиблись насчет нее. Лесли Бек попытался было
принести шампанское, но она прогнала его вместе с бутылкой.
— Шампанское не сочетается со свининой и бобами, — заявила она.
Одна из пас! Ее заинтересовала судьба Мэрион, она разузнала все подробности
прежде, чем мы успели преломить свежий хрустящий хлеб и доесть салат из
помидоров и базилика. — Вам бы надо иметь собственную галерею, —
заявила леди Анджела. — Вам необходим спонсор.
Мы с надеждой обратили на нее взоры. Титул,
ролле
...
— Не я, — продолжала гостья. — Я вечно прогораю. Но у меня
есть друзья...
И мы стали с ней еще любезнее, чем прежде.
— Кстати, на всякий случай: я не любовница Лесли, — неожиданно
заявила она.
Мы с Розали обрадовались. Наличие жены еще можно вытерпеть, появление других
наложниц внушает тревогу.
Читатель, можно напомнить тебе кое-что? К тому моменту Лесли уже успел
побывать в интимных отношениях со мной и Розали; его восьмилетняя дочь
Кэтрин пила
оранжину
вместе с другими детьми, сидя за дальним концом
стола, вежливо игнорируя гостей — точно так же, как почти всех посторонних
взрослых. Дети не вспоминают о родителях до тех пор, пока те выглядят
счастливыми. Посматривал ли Лесли на Кэтрин, пытался ли разглядеть среди
детей свою дочь? На этот вопрос Розали отвечала утвердительно. Я — нет.
Сьюзен была не в настроении. Она лучше всех нас умела выказывать
недовольство. Уоллес мог помрачнеть, но в этом не было ничего личного. Винни
внезапно взрывался и становился агрессивным, а потом искренне раскаивался.
Эд бледнел, начинал говорить ледяным тоном, а потом спохватывался и брал
себя в руки. Мы с Розали были миротворцами. Мэрион умела притворяться
обиженной и часто делала это, но когда раздражалась Сьюзен, даже солнце,
казалось, переставало греть. В том году она коротко подстригла свои прямые
каштановые волосы — попыталась вернуться из мира молодых матерей в мир
женщин, и обнаружила, что это нелегко.
Тем летом ее выводил из себя наш образ жизни, раздражали поглощенность Винни
приготовлением пищи и увлечение стариной. Со мной и Розали Сьюзен
разговаривала, словно с идиотками, и мы уже были готовы поверить, что мужья,
поддерживающие нашу связь с внешним миром, за которыми мы послушно брели,
хлопоча и болтая чепуху, заменяют нам матерей. По-настоящему Сьюзен нравился
только Эд: они часто увлекались беседами о Геродоте и социологии, пока мы с
Розали пытались вникнуть в суть их разговора, Уоллес грезил о горах, а Винни
подливал себе вина. Я думала, что Эду следовало бы жениться на Сьюзен. Но
это не означало, что мы с Винни — удачная пара. Для него я слишком
придирчива и педантична. Впрочем, я не подходила никому, даже Лесли Беку,
хотя и провела с ним почти целое лето.
Помню, за время этого ленча Сьюзен успела высказаться, обращаясь к Винни:
Пусть Лесли откроет шампанское. Все лучше, чем та кислятина, которая так
нравится вам. Неужели люди с возрастом теряют не только слух, но и вкус?
К Мэрион:
Скажи, Мэрион, тебе нравится Энтони? Мы пригласили его специально
для тебя. Смотри же, не подведи нас
.
К Энтони:
Как ты находишь Мэрион, Энтони? У нее британское гражданство...
Ко мне:
Я пригласила Эда на открытие новой галереи при Музее истории
человечества. Надеюсь, ты не против
.
К Лесли:
Ну, сколько прекрасных старинных зданий вы снесли в этом году?
Но кульминацией стало ее обращение к леди Анджеле Петтифер:
В вашем
роллсе
найдется место для меня? Здесь мне все осточертело. Если бы вы
довезли меня до Бордо, я смогла бы самолетом вернуться в Лондон и взяться за
работу. А Винни пусть занимается машиной и детьми. Им это пойдет на
пользу...
Именно так она и поступила. Сложила вещи в сумку и уехала вместе с Лесли и
леди Анджелой, даже не оглянувшись на Винни, застывшего с разинутым ртом.
Эта унизительная сцепа потрясла всех пас, не только меня.
Розали зашла в
Аккорд риэлтерс
, собираясь на очередное свидание с мистером
Кольером. Она купила себе новый плащ. В последнее время она одевалась в
дешевое тряпье, но эта вещь выглядела более чем прилично. Мало того, плащ
был подозрительно похож на тот, что я недавно видела в витрине одного
магазина, на этикетке значилась цена — пятьсот двадцать три фунта. Помню, я
еще задумалась, кто в наше время в состоянии позволить себе такую покупку, и
заключила, что везде найдутся женщины, готовые потратить на одежду последний
пенс. Но мне и в голову не приходило, что такой легкомысленной особой
окажется Розали.
— В чем дело? — спросила Розали. — Что ты хмуришься?
Мистер Кольер в своем кабинете отправлял факс.
— Я думала о прошлом, — пояснила я, — и о том, как оно
переплетено с настоящим. Аманда, дочь Сьюзен, танцует голышом с моим Колином
у нас на кухне.
— Ну и что в этом такого? — удивилась Розали. — Лесли Бек не
отец твоему Колину. Конечно, если я не ошибаюсь.
— Ты совершенно права, — подтвердила я.
— Кое-кто, — заявила Розали, — утверждает, что любовник
портит женщину раз и навсегда. И что дети наследуют черты всех ее
любовников.
— С научной точки зрения это невозможно, — возразила я, с трудом
удержавшись, чтобы не добавить:
А кое-кто считает, что ты встречаешься с
убийцей
. — Помнишь, как Сьюзен уехала с Лесли Беком в Бордо? У них был
роман?
—
Роман
, — саркастически передразнила меня Розали. Сегодня она
держалась бесцеремонно, почти нахально. — Какая ты все-таки
сентиментальная! Скорее всего они переспали пару раз, не больше. Если это
позволено нам с тобой, почему нельзя Сьюзен?
Я не стала напоминать, что Розали провела с Лесли Беком всего-навсего часа
два и забеременела от него совершенно случайно, а мы с ним любили друг друга
все лето.
Я лишь произнесла:
— Мне нравится твой плащ.
А Розали откликнулась:
— Я знаю, о чем ты думаешь, Нора, бедняжка Нора! Надеешься возродить
свой роман с Лесли Беком? А если ему это ни к чему? Если ты уже слишком
стара и он тебя давно забыл?
— Ты говоришь о себе, — парировала я.
— Конечно, — согласилась Розали. — Но я под защитой мистера
Кольера, а у тебя есть только Эд. Знаешь, этот плащ сняли с витрины, поэтому
его продали мне со скидкой пятьдесят фунтов.
— Тебе повезло, — заметила я.
— Так или иначе, — продолжала Розали, — по-моему, на вдовца
Лесли Бека в первую очередь должна претендовать Мэрион. Мы обязаны уступить
его ей.
— Почему это?
— Если бы не мы, сейчас она была бы замужем за каким-нибудь управляющим
банка и счастливо жила в пригороде с четырьмя детьми и картинами на стенах.
— Ты заговорила совсем как я. Как будто брак — основная цель жизни.
Ошибаешься! Всего того, что Мэрион имеет сейчас, она добилась бы и без нашей
помощи.
— Вряд ли, — покачала головой Розали.
— Она не из тех, кто стремится замуж.
— Она была такой, — настаивала на своем Розали. — Должна была
быть.
Мистер Кольер выглянул из кабинета и попросил:
— Минутку, Роззи!
— Роззи? — повторила я. — Звучит слишком интимно. А если
Уоллес вернется?
— Ты просто завидуешь мне и боишься, что мне повезет, — выпалила
Розали. — Ведь сама ты никогда не была счастливой.
Я почувствовала, как пол покачнулся у меня под ногами, как в тот раз, когда
Сьюзен вдруг встала и уехала с Лесли Беком, а я смотрела им вслед,
встревоженная, злая и измученная ревностью.
Мистер Кольер и Розали ушли — она держала его под руку. Я задумалась: почему
Розали считает своим долгом противоречить мне? Должно быть, инстинктивно,
чтобы изгнать чужака со своей территории, закрепить право первенства. А
может, женщины остаются подругами, пока на горизонте не замаячит новый
самец? В это мне не верилось, но такое объяснение позволяло не принимать
слова Розали близко к сердцу. И все-таки мне хотелось плакать. Я сообщила
мистеру Рендеру, что мне нездоровится, ушла из офиса и поездом доехала до
станции
Грин-парк
.
Я прошлась по Бонд-стрит, мимо дорогих магазинов, в которых никогда не
бывала и никогда уже не побываю, вверх по Мэддокс-стрит, мимо неприметных
заведений, торгующих тканями и коврами, быстро выходящими из моды, свернула
за угол, где улицы становились более широкими и менее оживленными, а
владения моды граничили с владениями ценителей искусства. Я миновала
Броуз
Д'Арби
с выставленным в витрине подлинником какого-то старого мастера, еще
одну витрину с мольбертом и мариной с тонущим в шторм кораблем, несколькими
старыми астролябиями, на которых отдыхал глаз после позолоченных рам, и
наконец вышла к
Галерее Мэрион Лоуз
и беспокойному мирку современного
искусства.
Толкнув вращающуюся дверь, я очутилась прямо перед спальней Аниты и Лесли.
Светлые шторы, сероватые обои, желтое кресло, прекрасное белое льняное
белье, серебряный гребень на туалетном столике темного дуба, а на кровати —
тень сгорбленного Лесли Бека, обезображенная, но воодушевляющая, словно
более отчетливое изображение, проступающее на совмещенных пленках. Конечно,
это была игра воображения; надеюсь, ничего подобного Анита не видела.
Наверное, картина была написана не слишком умело, но в живописи я не
разбираюсь.
Оказалось, Мэрион ушла в
Галерею Тейт
.
— На переговоры о продаже Макинтайра, — пояснила Барбара. —
Слишком поздно: все полотна уже уложены и отправлены в Шотландию.
Этот мир я не понимала и прямо заявила об этом. И добавила, что хочу купить
картину Аниты Бек.
Барбара сказала, что она не знает, продается ли это полотно. Афра вмешалась
со словами, что картина наверняка не продается. Я возразила: на картине нет
пояснительной таблички — с чего же они взяли, что она не продается? И если я
решила потратить сбережения всей жизни на произведение искусства, к тому же
купить его в разгар экономического спада, почему я не могу это сделать?
Барбара вздохнула:
О Господи!
— и спросила, все ли со мной в порядке. Я
осведомилась, в чем дело. Барбара увела меня в тесное служебное помещение,
приготовила ромашковый чай и предложила дождаться Мэрион. Я всегда терпеть
не могла омерзительный вкус ромашки, но выпила чай, и постепенно мое сердце
забилось ровнее. На столе зазвонил телефон.
— Афра! — позвала Барбара. — Наверное, это Бен. Может, ты
возьмешь трубку?
— Еще чего! — громко откликнулась Афра из дальнего угла галереи,
заставив потенциальную покупательницу, даму в тюрбане, вздрогнуть от
неожиданности. В
Аккорд риэлтерс
принято вести себя иначе. — Не
хватало мне еще вмешиваться в ваши семейные дела! Кончится тем, что я
поссорюсь с вами обоими.
Барбаре пришлось самой взять трубку. Действительно, звонил ее муж, и он был
явно раздражен. Барбара морщилась и старалась держать трубку подальше от
уха.
— Да, — сказала она, — да, но... но я не могу... мы же
договорились... ну рассуди здраво... я всего лишь взглянула на картины... —
И потом, осмелев и разозлившись, выпалила. — Если ты уже спал, какая
разница, когда я вернулась домой — в час ночи, в два или три? — И она
заплакала.
— Может, мне выйти? — спросила я, но Барбара отрицательно покачала
головой и тут же швырнула трубку на рычаг.
— Он невыносим, — пробормотала она, — просто
невыносим! — И добавила, обращаясь к подошедшей Афре: — Мне придется
уйти домой. Бен не желает быть нянькой. Он ничего не хочет понимать. Ведь
это и его ребенок! Почему же он ведет себя так, будто ребенок только мой?
— Потому, что ты допоздна пробыла у этого подлеца Лесли Бека, —
объяснила Афра, — а ведь тебя отпустили под залог и ненадолго. Вот твой
тюремщик и разозлился. Зачем ты вообще это сделала?
— Я перепила, — удивленно отозвалась Барбара. — Выпила
слишком много сакэ.
— Я не про это, — уточнила Афра. — Зачем ты вышла замуж и
родила ребенка?
Барбара извинилась передо мной и, заранее, перед Мэрион, и умчалась домой.
— Брак — это тюрьма, — рассуждала Афра. — Муж — тюремщик, а
дети — ножные кандалы. Я буду такой, как Мэрион, постараюсь держаться
подальше от жизненной силы, о которой твердит Лесли Бек.
— И многое потеряете, — предупредила я. Мой приступ ревности уже
прошел, Лесли Бек оказался попросту недостоин его, и я уже начинала
подумывать, что прекрасно обойдусь без картины Аниты Бек. И вообще зачем мне
на этом этапе жизни вдруг понадобилось собирать сувениры и памятные вещицы?
Абсурд!
— А вы знакомы с Лесли Беком? — спросила Афра.
— Знакома, — подтвердила я.
— И поэтому хотите купить картину? — Взгляд ее был прямым и ясным.
— Да.
— Что в нем особенного, в этом Лесли Беке? — удивилась Афра.
— Размер пениса, — ответила я, раздосадованная покровительственным
отношением ее поколения к моему, и была вознаграждена: мои слова шокировали
Афру.
— Об этом Барбара ничего не говорила, — заметила Афра и ушла,
оставив меня в одиночестве. Этот разговор напоминал партию в теннис с
игроком, мастерство которого заметно превосходило мое. Едва я успевала
отразить один мощный удар, как на меня обрушивался следующий.
Мэрион вернулась из
Галереи Тейт
.
— А, Нора! — высокомерно процедила она. — Как приятно тебя
видеть!
В светло-сером шелковом костюме с крапчатым шарфиком она выглядела
элегантно. Ее длинные ногти покрывал алый лак. Всякий, кто посмел бы
посоветовать ей не надевать резиновые перчатки во время чистки огурцов,
получил бы бесцеремонный отпор. А я сегодня выбрала самые удобные туфли. Я
думала:
Если бы я захотела, то могла бы опубликовать твою биографию
. Но
даже ощущение власти не утешало меня.
— Афра говорит, ты хочешь купить картину Аниты Бек, — начала
Мэрион отчужденным и официальным топом. С Розали она всегда откровеннее, чем
со мной. Мэрион что-то имела против меня. В чем же дело? Что такого есть у
меня, чего нет у нее? Муж, дом, дети, домашние хлопоты? Или все дело в том,
что я относилась к Мэрион так же снисходительно, как Афра — ко мне? Я
пожалела, что явилась в галерею. Лучше бы я бросилась искать утешения у Эда.
— Насчет покупки я пока не уверена, — ответила я. — Розали
сказала мне, что картина здесь.
— Я не хочу, чтобы она досталась тебе, — заявила Мэрион
Лоуз. — Когда я вспоминаю, сколько выстрадала Анита по твоей вине,
убеждаюсь, что ты не имеешь на эту картину никакого права.
Это был один из самых неудачных дней в моей жизни. Напрасно я не осталась на
работе. Напрасно солгала мистеру Рендеру. За это я была сурово наказана. Я
встала, чтобы уйти. Мэрион вскинула руку, останавливая меня.
— Ну и куда бы ты ее повесила? На стену вашего общего с Эдом дома?
Подумай об этом, Нора. У всех вас нет ни стыда, ни совести. Ни сдержанности,
ни самодисциплины. Вы только и делаете, что прыгаете в чужие постели!
Я открыла рот, чтобы возразить, но промолчала.
— Мало того, — продолжала Мэрион, — вы все донельзя
самодовольны. Вы думали, что оказываете мне услугу, кичились своим
великодушием, считали своим долгом просвещать меня.
Чего же боле?
— Мало того, — не унималась Мэрион, — вы считали сырой подвал
подходящим жильем для меня, а теперь я страдаю от астмы. Сегодня в
Галерее
Тейт
мне пришлось достать ингалятор. Я чуть не сгорела со стыда. Наверное,
там что-то распыляют. Тебе известно, в чем ваша вина. Вы пользовались мной,
как прислугой, я подмывала ваших младенцев, собирала ваше грязное белье. Вы
считали, что это в порядке вещей. А я годами терпела это унижение, —
заявила Мэрион Лоуз, — и чувствовала себя отвратительно. Но что я тогда
знала? Вы воспользовались своим преимуществом.
— Пожалуй, я лучше пойду, — наконец сказала я. Холод пробирал меня
до костей. Ненавижу скандалы, крики, разоблачения. Наверное, Мэрион родилась
скандалисткой. Мы не сумели переделать ее. Натуру базарной торговки
прикрывал тончайший налет благопристойности и сдержанности. Я не испытывала
к пей ничего, кроме неприязни. Я вспоминала, как Эд привез ее к нам домой.
Интересно, посочувствовал бы он Мэрион, не будь она миловидной? Разумеется,
нет! Дурнушку, заговорившую о поддельном Ван Гоге, можно бросить на произвол
судьбы, симпатичную девушку — нет.
— Не думала, что ты разозлишься, — пожала плечами Мэрион.
— Ничего, — отозвалась я. — Благодаря тебе я передумала
выбрасывать на ветер тысячи фунтов. Барбара просила передать тебе извинения
и объяснить, что ей пришлось уехать домой: ее муж сердится, поскольку она
провела ночь с Лесли Беком.
Услышав эти слова, Мэрион Лоуз побледнела и рухнула на стул. Она не
удосужилась ни оправить юбку, ни скромно сдвинуть колени. Сейчас она
казалась нескладной девчонкой.
— О Господи... — прошептала Мэрион Лоуз.
— Все мы разволновались, — продолжала я. — Он взбудоражил
нас. Но Барбара не стала рассказывать Афре про размеры его жезла, видимо, с
возрастом он усох. Кажется, такое случается.
Мэрион начала смеяться. Она протянула руки ко мне.
— Мне жаль, — выпалила она, — очень жаль! Конечно, ты вправе
купить картину. Все равно она никому не нужна. Я не могу позволить себе
рисковать бизнесом ради принципов. Я не такая, как Винни и все вы. Мне
приходится существовать в реальном мире. А что касается Аниты, то я просто
лицемерка.
Я опасливо позволила ей обнять меня и почувствовала, как мое недовольство
исчезает. Я не терплю новомодной привычки касаться друг друга и обниматься
по любому поводу — мне привили другие правила. Любые прикосновения
ассоциируются у меня с сексом. Маленькая мисс Дева, сказал бы Винни. Мисс
Недотрога.
Мэрион во многих отношениях превзошла нас, своих наставников; я гордилась
ею. Но промолчала, опасаясь получить пощечину.
Я пресытилась чистосердечными признаниями и исповедями и потому передумала.
Я не стану вдаваться в подробности моего романа с Винни, который не имел
никакого отношения к жизненной силе Лесли Бека. Винни свойственна мягкая
притягательность, на которую порой откликаются женщины. Лесли Бек потрясает
своим гигантским фаллосом и шагает по трупам жертв. И потом, с тех пор как
Розали высмеяла меня за слово
роман
, мне стало неловко употреблять его.
Наверное, оно и вправду звучит старомодно. Но чем его заменить? Как назвать
тайные интимные отношения, в которые я ненадолго вступила с Винни? Видимо,
Розали хотела услышать, что мы трахались с ним, но не дождалась. Пусть как
угодно называет свои встречи с мистером Кольером и его пекинесом, но лично я
не трахаюсь — у меня бывают романы. У меня есть муж, дом, дети, уйма
обязанностей, и, чтобы успешнее справляться с ними, я завожу романы на
стороне. Мужья изменяют по множеству причин — откуда мне знать каких?
Благодаря им чужие жены не только утоляют жажду плоти, но и усмиряют
бунтующий дух.
Однако после того, как Мэрион обвинила меня в супружеской неверности — если
так можно это назвать, — я утратила прежнюю уверенность в себе. Поэтому
расскажу о романе с Винни кратко.
Все началось, когда Сьюзен уехала в Бордо вместе с Лесли и леди Анджелой.
Едва ли она отправилась прямиком домой, но ее маршрут мы не обсуждали.
Прежде они с Винни почти не ссорились. Он бросил свою частную медицинскую
практику; его книгу
Как укрепить сердце
быстро раскупали; другая, более
толстая и интересная работа,
Природа сновидений
, удостоилась одобрения
видных критиков. Винни и Сьюзен наконец-то рассчитались с долгами.
— Не знаю, что раздражает ее сильнее, — грустно говорил Винни,
пока мы выбирали баклажаны и желтый перец у прилавка на рынке Периге, —
то, что я бросил врачебную практику, изменил нашим принципам, или то, что
меня воспринимают всерьез люди, которыми она восхищается. Лучше бы я остался
приверженцем диет.
Сьюзен несправедлива к мужу
, — думала я.
Винни был одет в бело-голубую полосатую тенниску. Он носил усы и был
загорелым, плотным и по-мужски красивым, как Жерар Депардье. Мы уехали
вдвоем. Тем утром мы с Эдом повздорили. Он сожалел об отъезде Сьюзен. Я
поинтересовалась почему. Он объяснил, что теперь ему не с кем поговорить.
Что это значит, возмутилась я, разве со мной не о чем говорить? Он ответил,
что я же понимаю смысл его слов, но я заявила, будто ничего не понимаю. Я
обиделась и разволновалась. Другими словами, я была готова обидеться и под
этим предлогом уехать с Винни на рынок в Периге. Я давным-давно утратила
веру в искренность моего праведного негодования. Обычно такое негодование —
паше собственное, мужа, босса, политика, генерала — предвещает злой умысел.
Мои глаза все еще были красными от слез. В баре Винни угостил меня бокалом
перно. Потом еще одним. На нас смотрели. День выдался на редкость жарким. Мы
спустились к реке, надеясь, что там прохладнее, но ошиблись. Я никак не
могла успокоиться. Винни — добрая душа. Он не мог видеть, как я страдаю. Он
обнял меня. Внешне он ничем не походил на Эда. Живот Эда был плоским, даже
впалым, как раз на уровне моей груди, поэтому наша плоть никогда не
соприкасалась. А внушительный живот Винни, плотный, обтянутый полосатой
тканью, вжался в мое тело, принося облегчение. Вокруг не было ни души.
Сильные пальцы, пропахшие чесноком и оливковым маслом, приподняли подол
моего платья: помню, оно было из топкого индийского хлопка, коричневато-
розовое, с крупными оранжевыми цветами, чудовищное, но создающее иллюзию
хрупкости и доступности, — наверное, поэтому я и выбрала его. Пояс от
этого платья я храню в ящике с бельем, а само платье, вместе с другой
одеждой, которую я некогда любила и носила, давным-давно затянуло в воронку
времени, там оно и пропало.
— Здесь слишком жарко, — сказал Винни и увлек меня в кусты.
Как правило, романтики (а Эд утверждает, что я в душе романтик) лучше
запоминают обстановку, атмосферу, слияние тела и души, а не сексуальные
подробности. При отсутствии какой-либо неприятной или примечательной детали
(такой, как размеры жезла Лесли Бека) происходящее помнится туманно,
остается в памяти, как оранжевые цветы на коричневато-розовом платье — часть
целого, но отнюдь не все целое. Я никак не могу вспомнить, был Винни плох
или хорош в постели или на каменистых берегах Дордони. Думаю, лучше быть
таким, как Винни (о нем я вспоминаю с признательностью и удовольствием), чем
таким, как Лесли Бек, с его сексуальной мощью, которая с возрастом угасает,
как и он сам. Но я не мужчина, мне не дано знать, как это бывает у мужчин.
Можно лишь строить догадки, поскольку мужчины настолько озабочены своими
сексуальными возможностями, что редко упоминают о них вслух, а тем более в
письменном виде.
Отчетливее всего я помню бело-голубую полосатую тенниску, растянувшуюся на
тугом животе, из-за которого Сьюзен постоянно пилила мужа, ящерицу, сидящую
на камне и устремившую на меня взгляд немигающих глазок, — казалось, и
ее захватила безмятежность, вязкость времени, оберегающего любовников. А
может, это была не самка, а самец. Кто их разберет, этих ящериц?
Я заявила, что больше такого не повторится. Напрасно мы вообще поддались
искушению. Соглашаться или спорить было ниже достоинства Винни. Я
утверждала, что мы, в сущности, никому не изменили. Он попросил
...Закладка в соц.сетях
