Жанр: Любовные романы
Солнечный зайчик
...Я снова настолько полна сил и так
остро ощущаю присутствие рядом Грегори, что при воспоминании о погибшем
Джаспере делается несколько совестно.
— Бежим вниз? — предлагает Грегори.
Меня эта мысль восторгает и немного страшит. Смотрю вниз, прикидывая, не
врежемся ли мы на полной скорости в стволы могучих сосен. И успокаиваюсь.
Деревья отделены от холма довольно широкой поляной и густым кустарником.
Смотрю на Грегори в некотором смущении.
— А разве можно так?
— Как? — Он с улыбкой поводит бровью.
— После кладбища... бегать и радоваться?
Грегори пожимает мою руку. Теперь мы постоянно за ручку — и шли по лесу, и
взбирались на холм.
— Можно. Еще как можно. Если Джаспер нас видит, уверяю тебя, во весь
рот улыбнется. И хмурился бы, если бы мы ходили понурые. Он был парень
веселый, с юмором.
С готовностью киваю и крепко-крепко сжимаю его руку.
— Тогда бежим!
7
Мчимся вниз со смехом и визгом, у подножия спотыкаемся, разом падаем и
хохоча катимся через поляну к кустам.
— Теперь взгляни, на кого мы похожи, — тяжело дыша, говорит
Грегори, принимаясь отряхивать с моих джинсов грязь, травинки и веточки.
Я слежу за его движениями, точно в гипнотическом сне. Нейл наверняка
принялся бы чистить перышки себе, позаботиться обо мне и не подумал бы. И я
не нашла бы в этом ничего дурного. Невелик труд — самой убрать с коленок
прилипшие прошлогодние листья. Однако в ухаживании Грегори особое
очарование. Комплиментами он не осыпает и не поедает взглядом, но в
сравнении с его сдержанностью восторги Нейла почему-то все больше и больше
кажутся не совсем настоящими.
Не подумайте, что я, подобно многим, кто не без удовольствия обливает грязью
своих бывших, пытаюсь выискать в Нейле изъяны. Просто с Нейлом мы слишком
долго встречались и сравнивать с ним Грегори получается поневоле.
По-настоящему ли любил меня Нейл? — возникает в голове вопрос. Когда-то
я в этом ни секунды не сомневалась. А теперь сознаю, что не могу дать
определенный ответ. Смотрю в глаза Грегори и замечаю в них отражение чего-то
куда более сложного, глубокого, чем всегдашние восхищения Нейла, нечто
такое, о чем лучше молчать, не трубить на каждом углу.
Становится так неловко и волнительно, что я вскакиваю на ноги и, стараясь
казаться несерьезной, дурашливо отвешиваю поклон.
— Премного благодарю за заботу!
Грегори смеется, тоже поднимается.
— Не стоит.
— А речка отсюда далеко? — говорю я первое, что приходит в голову.
Грегори трет лоб.
— Дай подумать. Гм... Наверное, удобнее выйти к машине и доехать до
берега. Но плавать, думаю, рановато.
— Хочу хотя бы войти в воду по щиколотку, — произношу я,
охваченная неукротимым желанием остудиться в реке.
— Что ж... По щиколотку можно.
Речное течение завораживает. Смотришь на стремительно бегущую вдаль воду и
хочется умчаться с ней в те края, которых в жизни не видывал.
Стоим с Грегори недалеко от берега, закатав по колено джинсы, и кажется, что мысли у нас одинаковые.
— Спасибо тебе, — бормочу я.
— За что? — удивляется Грегори, продолжая смотреть на воду.
— За то, что даришь мне эти каникулы. Я ведь почти забыла, какая она —
природа. Нет, основное, конечно, помнила, но вот полутона, оттенки, запахи,
игру света на листьях — со всем этим знакомлюсь вновь. Спасибо.
— Пустяки, — говорит Грегори.
Мы оба вдруг чего-то смущаемся и какое-то время молчим. Стоим, наблюдаем
течение, потом Грегори проводит ногой под водою и предлагает:
— Едем домой.
Я вспоминаю о Пушике и о том, что сегодня мы не взяли перекусить и ужасно
хочется есть. Впрочем, если бы с Пушем снова что-нибудь стряслось, Сэмюель
тут же позвонил бы Грегори, тем не менее я чувствую, что не успокоюсь, пока
не взгляну на свое сокровище собственными глазами.
— Да-да, что-то мы загулялись. У меня все вылетело из головы, даже
Пушик, представляешь? — Спешу на берег и трясу то одной, то другой
ногой, чтобы они скорее обсохли.
— Так это же хорошо, — говорит Грегори, следуя моему
примеру. — Если все вылетело из головы, значит, ты полностью
расслабилась. Отдыхать полезно для здоровья.
Еще как, думаю я.
Вечером резко усиливается ветер, небо затягивается тучами и начинается
дождь. Хорошо, что мы успели погулять с Пушиком — недалеко от дома, на
поляне за оградой. Сэмюель, как всегда, сразу после ужина отправляется
спать, а у нас еще полбутылки вина и столько невысказанного, невыясненного,
что не хочется терять время даром. Устраиваемся на веранде и слушаем дождь.
— Интересно, это надолго? — спрашиваю я.
— Испортилась погода?
— Ага.
— Сэмюель говорит, на вечер или самое большее на полночи, а утром снова
прояснится. Его прогнозы точнее любой метеослужбы.
— Хорошо бы, — протягиваю я, хотя, признаться, здесь мне мил и
дождь. Как подумаешь, что за окном мокро и зябко, а мы сидим вдвоем с
Грегори и нам все нипочем, охватывает головокружительное возбуждение и
слегка щекочет в носу.
— Да, кстати, — говорит Грегори. — Совсем забыл. — Берет
с большого деревянного стола книжку и протягивает ее мне.
— Стихи? — спрашиваю я, включая еще одну лампу — со светло-
коричневым абажуром в виде грибной шляпки, стоящую на тумбочке, рядом с моим
стулом.
— Да. Йитс. Я ведь пообещал.
Провожу по темно-зеленой обложке рукой и открываю книгу наугад. Читаю вслух
первые строки, на которые падает взгляд:
Умолкаю, потрясенная. Если бы Грегори не свел меня с природой, если бы
ароматы трав и речной свежести не наполнили до краев мою душу, я, наверное,
бы не увидела в этих строчках ничего особенного.
— Это о ребенке, которого похищают эльфы, — с улыбкой говорит
Грегори.
Слегка нахмуриваюсь.
— Что?
— Если верить старинным легендам, детей, бывает, похищают нечистые силы
— эльфы, феи, лесные духи. А вместо них подбрасывают своих детенышей.
Стихотворение как раз об украденном ребенке.
Меня передергивает. Смотрю на название:
Похищенный
.
— И что же становится с такими детьми?
— Они превращаются в эльфенышей, — усмехнувшись, объясняет
Грегори. — Или возвращаются к родителям, если те знают, что надо
делать.
— И что же надо делать? — спрашиваю я, напряженно и с суеверным
страхом прислушиваясь к звукам во дворе. Мне начинает казаться, что у
мастерской кто-то топает.
— Всего лишь посадить чудище на лопату и засунуть в горящий
очаг, — говорит Грегори таким тоном, будто рассказывает правила
невинной детской игры. — Или сечь его розгами. Рано или поздно эльфийка-
мать не выдержит и вернет человеческого ребенка, а своего — с синей попкой —
заберет.
Сглатываю и наклоняю вперед голову.
— Но ведь на самом деле ничего подобного не бывает, правильно?
Грегори пожимает плечами.
— Не знаю, не знаю. Миф был очень широко распространен в деревнях
Германии, Британских островов, Скандинавии. Потом стал популярен и у нас. В
былые времена родители нередко, если замечали в своем ребенке какие-нибудь
странности, принимали решительные меры, а то и вовсе относили его в лес.
В ужасе округляю глаза.
— А если эти странности были всего-навсего проявлением какой-то
болезни?
— Так часто и случалось, — произносит Грегори. — Впрочем, кто
его знает? — Смотрит на меня с лукавым прищуром.
— С чего ты взял, что это стихотворение именно про украденного
ребенка? — громко спрашиваю я, тщетно пытаясь не прислушиваться к
звукам на улице.
— А ты прочитай с самого начала, — советует Грегори. — Там
постоянно повторяются строки:
Из них все ясно: мальчика уводят из обремененного страданием мира в иной,
волшебный.
Читаю стихотворение с начала до конца. Перед глазами начинает кружить толпа
полупрозрачных существ, а за ними несмело шагает зачарованный колдовскими
штучками ребенок. Мне вдруг становится до того жаль мальчишку, что я
захлопываю книжку и с шумом кладу ее на стол.
— Какой кошмар!
Грегори негромко смеется.
— Почему же кошмар? Скорее всего, ему среди них будет лучше,
безопаснее.
Я всматриваюсь в его лицо и никак не могу понять, дразнит он меня или
говорит серьезно.
— Ты что, веришь, что такое бывает?
— Если верил Йитс, почему бы не верить и мне?
Я до того напугана, что не представляю, как пойду спать и останусь в комнате
одна.
— Налей мне еще вина. — Выдвигаю бокал на середину стола.
— Ты и это не выпила, — говорит Грегори, внимательно и с озорным
блеском в глазах за мной наблюдая.
— Ну и что. Долей, я выпью сразу целый бокал.
Грегори с улыбкой выполняет мою просьбу. Увы, вино слишком легкое и
желанного расслабления не наступает. Воображение продолжает живописать
эльфов и прочую нечисть, а разум пытается разгадать загадку: неужели он
правда принимает эти бредни за чистую монету?
— Хорошо, предположим, у тебя есть ребенок, — говорю я слегка
вызывающим тоном, чтобы не казаться испуганной. — Ты, конкретно ты,
стал бы, если вдруг что, совать его в очаг?
Грегори заходится от смеха.
— Нет, а что тут такого смешного? — требовательно спрашиваю я.
Грегори успокаивается, но продолжает улыбаться.
— Ну, это зависело бы от обстоятельств. Если бы ребенок уже умел
разговаривать, я засыпал бы его каверзными вопросами. Эльфеныш непременно
как-нибудь выдал бы себя. Тогда я, разумеется, угостил бы его розгами.
Пытаюсь себе представить, как Грегори лупит крохотное создание, и не могу.
На ум приходит новая жуткая мысль. Руки холодеют.
— Послушай, а... в этих лесах...
— Что? — Грегори вопросительно поднимает бровь, и я отчетливо вижу
по этому движению, что он надо мной просто издевается. Но вот бровь
опускается, и мне снова кажется, что ему не до шуток.
— А здесь, по-твоему, водятся какие-нибудь лесные духи? Эльфы,
хобгоблины? — медленно произношу я, не сводя с него пристального
взгляда.
Грегори разводит руками.
— Обижаешь! Здесь их полным-полно, но на глаза людям они показываются
крайне редко. Мы для них враги. Едва определим, где лагерь эльфов, тотчас
явимся туда и попытаемся всех переловить. Не мы с тобой, конечно, но полиция
там, ученые и разные подонки, которым любое средство хорошо, лишь бы
прославиться, заполучить побольше денег и власти.
Теперь я жалею, что согласилась на эту сомнительную поездку, называю себя
дурой за глупые восторги природой и сижу, точно парализованная. Страшно
шелохнуться. Грегори усугубляет мои страдания:
— Джаспер говорил, в детстве он даже умудрился завести среди этих ребят
друга. Не представляю, как это возможно, но Джаспер был не из врунов.
Джаспер, гремит в моей голове, и я вдруг задаюсь вопросом: не наведываются
ли в этот дом его дух и дух его матери? И не поэтому ли сюда с таким
удовольствием приезжает Грегори — не для того ли, чтобы пообщаться со своим
мертвым другом?
Приступ панического страха сковывает меня, кажется застыл даже голос, даже
дыхание. Пытаюсь убедить себя в том, что все эти эльфы глупые выдумки
невежд, но сердце не прислушивается к разуму и не желает ему верить.
— Познакомились они в лесу, — спокойно продолжает Грегори. —
Джаспер пошел прогуляться, а этот дикарь ловил тритонов в ручье и тут же ими
завтракал.
Представляю, как это мерзко — есть живых тритонов, но даже покривиться
боязно.
— По виду он был примерно как обычный шестилетний ребенок, но весь
грязный, в лохмотьях, с ввалившимися пустыми глазами, тощий и с головой в
форме луковицы. Говорил на каком-то странном языке — поначалу Джаспер ничего
не мог понять. Но потом приспособился. — Грегори в задумчивости
замолкает.
Мне стыдно, что я такая трусиха, но поделать с собой ничего не могу. Руки
уже слегка дрожат, еще немного — и застучат зубы.
— Наверное, это и был такой вот бывший ребенок, — заключает
Грегори. — Бывший человеческий ребенок, превращенный в хобгоблина.
Во дворе раздается грохот. Я зажмуриваю глаза и так пронзительно визжу, что
теперь больше боюсь не духов, а собственного крика.
— Кимберли! — Грегори подскакивает ко мне и крепко меня обнимает,
а я все кричу и не в силах успокоиться. — Ну-ну, что ты! Неужели правда
настолько испугалась? А я, дурак, подумал...
Мой крик незаметно переходит в дурацкий плач. Ненавижу лить при ком-то
слезы, даже при самых близких. Если, конечно, случай не такой, как вчера с
Пушиком.
Распахивается внутренняя дверь, и на веранду выбегает Сэмюель в клетчатой
пижаме.
— Что стряслось? — встревоженно спрашивает он. — Кимберли,
детка...
Грегори гладит меня по голове, а я сижу потупившись и стараюсь взять себя в
руки.
— Я, болван, напугал ее до полусмерти, — объясняет он. —
Байками про лесных духов и детей, которых похищают эльфы. А тут еще во дворе
что-то грохнуло.
Сэмюель бесстрашно раскрывает парадную дверь и выглядывает наружу.
— А-а! Я тоже хорош! Забыл убрать ведро с сарая. — Берет с вешалки
дождевик, выбегает в ливень и возвращается с ведром. — Чтобы больше не
гремело.
Я почти успокоилась, только плечи еще вздрагивают и не могу сдержать глупых
всхлипываний. Почему я разревелась? Выставила себя круглой дурой перед
такими милыми людьми, разбудила Сэмюеля! Может, это оттого, что в последнее
время слишком много нервничаю?
— Бедная девочка, — отечески ласково бормочет Сэмюель. —
Сразу видно, выросла вдали от леса. Нас сказками про эльфов не
напугать. — Подходит и треплет меня по плечу.
Мне до того стыдно, что не знаю, как себя вести. Подняла крик, сижу вою,
хоть и, можно сказать, живу как у Христа за пазухой. Во всяком случае, без
особенных потрясений. А эти двое, изрядно побитые жизнью, стоят и утешают
меня.
— Заварить каких-нибудь трав? — услужливо предлагает
Сэмюель. — У меня много чего — и мята, и...
— Нет, спасибо! — Заставляю себя улыбнуться. — Прости, что
сыграла тебе подъем. Это я... Даже не знаю... Может, еще толком не отошла от
вчерашнего...
— Точно не надо трав? — с недоверием спрашивает Сэмюель. — И
ничего другого? Успокоительного?
Как можно убедительнее качаю головой.
— Нет-нет. Пожалуйста, иди спать.
Грегори берет бутылку с остатками вина.
— Мы подлечимся вот этим успокоительным. Будешь?
— Можно, — бормочу я.
— Что ж, тогда я пошел. — Сэмюель грозит Грегори пальцем, но в
глазах улыбка. — Смотри у меня! Прежде думай, а потом развлекай даму
сказочками.
Грегори прикладывает руку к груди.
— Не беспокойся. Крик Кимберли послужит мне хорошим уроком.
Я краснею. В ушах еще не стих отголосок безумного вопля.
Сэмюель смеется.
— Ладно, спокойной вам ночи.
— Спокойной ночи! — в голос говорим мы.
Когда за ним закрывается дверь, Грегори разливает остатки вина по бокалам и
садится передо мной на корточки.
— Неужели я так сильно тебя напугал? — спрашивает он с таким
видом, будто готов искупить вину любым способом, каким бы я ни повелела.
Усмехаюсь.
— Конечно. В противном случае я бы не заорала как сумасшедшая.
— А я подумал, ты мне подыгрываешь, лишь притворяешься, что тебе
страшно...
Подыгрываешь! Вспоминаю, каким спокойным тоном он рассказывал про дикаря, с
каким интересом за мной наблюдал, и берет злость.
— А сам ты что, притворялся?
Грегори тихо смеется.
— Да.
— Значит, у Джаспера не было никакого друга-хобгоблина? — Пытливо
всматриваюсь в его глаза.
— Разумеется, не было. Просто я недавно прочел одну книгу, Кейта
Донахью. Там как раз про все эти страсти. Презанятная вещь, скажу я тебе.
Отпиваю немного вина и успокаиваюсь, хоть и делаю вид, что сержусь.
— Как же ты мог приплести сюда Джаспера? Он погиб. Разве так делают?
Лицо Грегори становится серьезным.
— Я — да, делаю. Ненавижу, когда из умершего человека лепят нечто
невозможное: был-де ангельски чист, непорочен, вспоминайте исключительно
хорошее — и только с траурными глазами! Я отношусь к Джасперу как к
обыкновенному человеку, не как к мраморной статуе. Могу даже сочинить про
него небылицу, если кажется, что из этого выйдет неплохая шутка.
Опаляю его строгим взглядом.
— Больше не надо таких неплохих шуточек, договорились?
Грегори ставит на стол свой бокал и, выпрямляясь, приподнимает руки.
— Договорились. Пожалуй, пора спать. Особенно тебе, чтобы получше
успокоилась. Пошли, я провожу тебя до комнаты. — Уверенным жестом
протягивает мне руку, я вкладываю в нее свою и вдруг снова чувствую себя
маленькой девочкой. Младшим ребенком в семье, папиной любимицей,
драгоценностью.
В моей комнате темно, только сквозь окно проникает размыто-тусклый из-за
дождя фонарный свет. Грегори не зажигает лампу.
— Раздевайся и ложись, — говорит он. — Я отвернусь.
— Гм... — Растерянно останавливаюсь среди комнаты. Что он задумал?
Грегори выжидает минуту и спрашивает:
— Можно поворачиваться?
— Э-э... нет. — Торопливо стягиваю с себя джинсы, снимаю футболку
и ныряю под одеяло. — Теперь — да. — Поднимаю голову и наблюдаю за
своим ночным гостем.
Он присаживается на корточки возле кровати, заботливо поправляет подушку,
хлопает по ней рукой, чтобы я опустила голову, и с улыбкой шепчет:
— Трусишка ты моя. Трусишка, совсем как Пуш.
— Вовсе я не такая, — принимаюсь защищаться я, стараясь не
задумываться об отдающемся в ушах раскатистым эхом словечке
моя
.
Моя! — Да и Пушик не трус, просто осторожничает.
— Не спорь, — категорично-ласковым тоном говорит Грегори. —
Оба вы — заячьи души. Он кролик, а ты... ты... Солнечный зайчик. —
Наклоняет голову и целует меня в щеку, чуть-чуть касаясь теплыми губами
уголка моих губ.
Я замираю, вдавливаюсь в постель и вдруг чувствую, что сейчас не сдержусь,
схвачу Грегори за плечи, притяну к себе и не выпущу из горячих объятий до
самого утра. Но в это мгновение он выпрямляется и на прощание лишь нежно
проводит кончиками пальцев по моей щеке.
— Сладких снов, Солнечный зайчик. Ничего и никого не бойся.
Почему он не остался? — раздумываю я под музыку неутихающего дождя.
Почему который день не пытается поцеловать меня по-настоящему? Узнать, что я
к нему питаю? Почему больше не упоминает о своем предложении, не
заговаривает о будущем?
Мысли о том, с чего все началось, едва шевельнувшись в голове, вызывают в
душе мерзкую горечь. Эх! Был бы он не Колбертом, а обыкновенным парнем —
таким, каким кажется здесь. И если бы судьба свела нас при каких угодно, но
иных обстоятельствах!..
Чувствую, что в эти мысли лучше не углубляться, говорю себе, что разберусь
во всем потом, а теперь должна смаковать каждый день, каждую минуту. Затыкаю
уши, чтобы назойливые мысли не стучали в виски, и, больше ни разу не
вспомнив о хобгоблинах, засыпаю.
Просыпаюсь и вижу: комната купается в утреннем свете. Прав был Сэмюель —
дождь смочил землю и к рассвету тучи ушли. Поднимаюсь со смешанным чувством:
на душе и тревога, и желание скорее окунуться в новый день, и неловкость.
Принимая душ, вспоминаю вчерашний вечер и пытаюсь представить, как встречусь
с Грегори сегодня.
Из кухни пахнет вкусностями — оладьями и жареным беконом, но я не спешу к
Сэмюелю. Сначала заглядываю в гостиную — в клетке убрано, Пуш играет в новом
картонном домике, на вид сытый и довольный, а Грегори нет. Выхожу на
веранду, выглядываю во двор — его не видно нигде. Прислушиваюсь: в кухне
негромко играет радио и шипит масло на сковородке, но голосов не слышно,
скорее всего хозяин там один.
Приостанавливаюсь у стола, придвигаю книгу в зеленой обложке, открываю ее на
первых попавшихся страницах и читаю:
В душе поднимается неожиданно бурная волна протеста. Не отдавать всего —
разве в любви это возможно? И любовь ли это, когда ты в состоянии
рассчитывать — что отдавать, а что приберечь? Неужели до конца открыть душу
человеку, от одного взгляда которого в ней все цветет и благоухает, —
значит умертвить любовь?
И почему меня это так волнует? Меня! В чьей жизни до недавнего времени как
будто не было места любовным глупостям. До недавнего времени...
— О! Вот и наша крикунья проснулась!
На веранду выглядывает Сэмюель. Слово
крикунья
он произносит так мягко,
что об обиде и не помышляешь — напротив, лицо расплывается в улыбке.
— А я думаю: вроде бы слышал шаги. Но тебя все нет и нет. Решил
проверить. Наверное, ищешь Грегори?
Киваю, а самой немного совестно: спустилась, читаю стишки, раздумываю про
любовь, а зайти и поздороваться с нашим заботливым Сэмюелем не посчитала
нужным.
— Он куда-то уехал ни свет ни заря.
— Уехал? — изумленно переспрашиваю я. — Вроде бы никуда не
собирался.
— Ну, может, возникли срочные дела, — говорит Сэмюель, приглашая
меня жестом следовать за ним. — Пойдем, пока оладьи горячие. Выпьешь
чаю.
В ту минуту, когда Грегори входит в кухню, пряча за спиной что-то шуршащее,
я уплетаю шестую оладью и, представьте себе, мне все равно, скажется ли это
на фигуре. Очень уж вкусно готовит Сэмюель! До того вкусно, что, если с
таким жить, было бы невозможно остаться стройной.
— Привет! — Грегори приближается, наклоняется, чмокает меня в щеку
и с таинственным видом водружает на стол нечто празднично-разноцветное в
прозрачной упаковке. — Тебе! Пусть эльфы в твоей жизни попадаются
только такие.
Вытираю салфеткой губы и руки и с любопытством рассматриваю подарок.
Очаровательного игрушечного эльфеныша с улыбкой во весь немалый рот.
Большущего! Если бы они правда существовали, наверное, и были бы примерно
такого роста.
— Это ты здорово придумал! — хвалит Сэмюель, ставя на стол тарелку
и чашку для Грегори. — Глядишь, так она быстрее тебя простит. Садись
поешь.
Я вскакиваю с места, обнимаю сначала игрушку, потом уже севшего на стул
Грегори.
— Спасибо. Если что, будет охранять меня от своих собратьев.
— Нравится? — спрашивает Грегори, весь сияя.
— Еще бы! — Возвращаюсь на место и усаживаю эльфеныша рядом с
собой. — Ты что, только за ним и ездил в город?
— Еще заглянул на работу, уладил один вопрос, — говорит Грегори,
приступая к еде.
— В субботу утром? — бормочу я, насилу вспоминая, какой сегодня
день недели. Когда в этом нет необходимости, предпочитаю не заглядывать в
календари и расписания.
— Для некоторых между средой и субботой нет никакой разницы, — чему-
то усмехаясь, говорит Грегори.
Задумываюсь. Неужели верно болтают, будто все дела теперь на нем, а отец на
их фабрике лишь протирает штаны? Даже если так, сейчас у Грегори отпуск,
значит, любые вопросы улаживает кто-то другой — заместитель, помощник.
Воспоминание о предприятии Колбертов, вообще о них наводит на странную
мысль: Грегори ни разу за почти целую неделю не упомянул про родных. Почему?
Складывается впечатление, что его семья — Сэмюель и погибшие Лилиан с
Джаспером, а собственных отца и матери не существуют. Сама того не замечая,
хмурю брови и пытаюсь вспомнить хоть одну из обожаемых Джосс сплетней. В
голове лишь пестрая каша. Я не из тех, кто впитывает слухи точно губка.
Может, он Колбертам вовсе не сын? — задаюсь вопросом. Да нет же, это
исключено. Не желает о родственниках говорить, что тут особенного? Вероятно,
до чертиков от них устал, хочет пожить в другом месте, с другими людьми.
— Что-то не так?&
...Закладка в соц.сетях
