Жанр: Любовные романы
Солнечный зайчик
Кимберли не верит, что способна влюбиться, но ради подруги и ее маленькой
дочери — собственной крестницы, — чтобы помочь им деньгами, соглашается
стать женой Грегори Колберта, отцу которого принадлежит крупное промышленное
предприятие. Грегори высокомерен и никого вокруг не замечает, а предложение
Ким сделал престранным образом. К ее удивлению, знакомясь с ним ближе, она
обнаруживает в нем совершенно иного человека, по которому невозможно не
сойти с ума, и, измученная угрызениями совести, признается, что в самом
начале ей были нужны только деньги. Удастся ли ей доказать, что вспыхнувшее
в душе чувство — не обман и не способ заполучить богатство? Может, для этого
придется рискнуть собственной жизнью?
— Все, Ким, все! Я так больше не могу! — Джосс врывается ко мне в
гостиную в облаке бодрящего пропахшего весной воздуха. На коротком плаще
мельчайшие капли дождя, волосы мокрые, под бровями отпечатки туши. Опять
забыла зонтик. Впрочем, похоже, ей сейчас вообще не до чего. — Что
делать — не знаю! Ты и представить не можешь!
Закрывает лицо руками и прямо во влажном плаще тяжело опускается в мое
любимое кресло — плюшевое, багровое, напоминающее по форме сердце исполина.
Обожаю все необычное. Когда вокруг тебя сплошь причудливые вещи, не скучно
жить.
Могу себе вообразить, что последует дальше. Джосс посидит молча и
неподвижно, а потом разрыдается. Я знаю ее как облупленную, пожалуй лучше
родной матери. В гостиной полумрак. За окном хмарь и морось, а я не включаю
свет. Бывает, приятно посидеть и поразмыслить в полутьме, особенно в
воскресенье, когда от вчерашнего веселья немного гудит голова и никуда не
нужно спешить.
Плечи Джосс судорожно подпрыгивают, из груди вырывается стон. Я тяжко
вздыхаю и неохотно поднимаюсь с дивана.
— Может, сварить кофе? — Пока у подруги подобие истерики, лучше ее
не трогать. И переждать бурю в сторонке. Успокаивается она быстро, так что
можно не ломать голову, надо ли вызывать
скорую
, звонить ее родителям или
даже Эрику — он как никто умеет привести ее в чувства. У Джосс и мать такая,
и отец, и сестра. Вспыхивают, как спички, из-за любой мелочи — могут
кричать, размахивать руками, лить слезы, но их огонь скоро гаснет.
Начинается самое страшное. Всхлипывания Джосс перерастают в душераздирающие
рыдания. Она качает головой и вцепляется в волосы — с такой яростью, будто
задумала вырвать их клочьями. Я иду готовить кофе, стараясь делать вид,
будто не происходит ничего сверхъестественного. Скорее бы угомонилась!
Шлеп-шлеп-шлеп! Ко мне подбегает мой Пуш — горячо любимый мальчик, баловень-
сынок, моя отрада и спасение. Становится в позу суслика и чуть приподнимает
свои вислые уши: может, угостишь вкусненьким?
— Нельзя, мой зайка. Ветеринар ведь сказал: не перекармливай.
Плач стихает как раз в ту минуту, когда я достаю две чашки, чтобы наполнить
их горячим кофе. Раздается глубокий прерывистый вздох. Я не тороплюсь — даю
Джосс время прийти в себя.
— Ну, что у вас опять? — спрашиваю, наконец возвращаясь к ней и
протягивая чашку.
Джосс заправляет за уши волосы, делает первый глоток и опускает чашку на
пол. Я молча переставляю ее на сервировочный столик — он между креслом и
диваном. На паркете от горячих чашек остаются белые круги, а я живу не в
своей квартире — в съемной.
— Папаша мне устроил такое — это надо было видеть! — Покрасневшее
лицо Джосс перекашивает от возмущения. — Заявил: я больше не намерен
платить няньке, устраивай, мол, Долли в садик. И деньги на операцию ищи
сама.
Я вновь забираюсь на диван и поджимаю под себя ноги. Пуш тоже запрыгивает и
толкает меня в бок своим вечно двигающимся носом — требует внимания.
Осторожно кладу его на колени брюшком вверх и начинаю чесать теплую меховую
пяточку.
— По-моему, это он так, всего лишь припугнул тебя.
Джосс выпучивает обрамленные расплывшейся тушью глаза.
— Нет, теперь все серьезно! По их мнению, я лоботряска. Должна
исправиться. Забыть о развлечениях, встречах с друзьями и шопинге, найти
работу поприличнее и превратиться в молодую старуху! Папаша сказал: пока не
перестанешь просиживать по два часа перед зеркалом, на мою помощь можешь
больше не рассчитывать! Кричит, что я трачу весь свой заработок на тряпки и
помады и нагло сижу вместе с дочерью на его чертовой шее! — Ее взгляд
перемещается на млеющего от ласки Пуша. Она морщит нос. — Убери зайца с
колен!
Джосс не любит животных, не понимает, как можно убивать столько времени на
чистку клетки, мытье туалета и тратить немыслимые деньги на покупку
специальных кормов, кроличьих игрушек, сена. Странно, что у нас с ней такая
крепкая дружба. Джосс для меня, точно сестра. Мы и не ссорились-то по-
крупному никогда в жизни, ну, если не считать пары раз, из-за пустяков.
— Не зайца, а кролика, — терпеливо поправляю я. — Сладкого
Пушика. Никуда я его не уберу.
— Того и гляди, нагадит прямо на диван. — Джосс смотрит на Пуша с
неприязнью. Не понимаю. По мне, так подобную прелесть нельзя не любить.
Стоит лишь взглянуть на него — и поет душа.
— Он приучен к лотку.
Джосс с шумным вздохом откидывается на спинку кресла, как видно тотчас
забывает про Пушика и страдальчески морщит лоб.
— Нет, Ким, на этот раз отец настроен решительно. Как никогда.
— Может, тебе правда поискать другую работу? — осторожно предлагаю
я. — И... поменьше веселиться? В субботу отдыхай, но в остальные вечера
ни к чему разъезжать по гостям и клубам. Бери пример с меня.
Джосс воинственно вцепляется в подлокотники.
— И ты туда же? По-твоему, мой папаша прав?
Качаю головой.
— Жалеть деньги на операцию единственной внучки — это, по-моему,
слишком.
— Вот и я про то! — Джосс жалобно кривит губы, как будто вот-вот
опять заплачет. — Неужели они не понимают: я езжу на проклятые
вечеринки лишь потому, что хочу наконец найти свое счастье! Я молодая, во
мне море энергии, и мне нужен мужчина, спутник. Если торчать лишь на работе
и дома, время уйдет и останешься одна навсегда.
— А с Эриком что?
— С Эриком ничего! — вспыхивает Джосс. — Мы расстались!
Окончательно.
— В пятнадцатый раз, — бормочу я.
— Этот раз последний, Ким! — восклицает Джосс, вскидывая
руки. — Он не объявляется уже три месяца. Такого никогда не бывало.
Пытаюсь вспомнить, как долго они не общались после Дня благодарения. Гм, да,
Рождество уже встречали вместе.
— Но с деньгами ведь может помочь?
Джосс качает головой.
— Не хочу ему ни звонить, ни напоминать об операции. Не люблю
унижаться. — Она наклоняет голову почти к самым коленям, закрывает лицо
руками и сидит так минуту-другую, громко сопя.
Пушику настолько приятно, что он лежит не двигаясь, точно умер от восторга.
Вспоминаю, чего мне стоило завоевать его доверие, и горжусь собой.
— Послушай, но ведь ты сказала, что сама устроила последнюю сцену? Что
наговорила Эрику разных гадостей, заявила, будто жалеешь, что в свое время
предпочла его Альберту? Для мужчины услышать подобное от своей женщины хуже
тумаков.
— Он достал меня, — объясняет Джосс, не поднимая головы и не
убирая от лица рук. — Я сама не понимала, что такое несу. Это безумно
тяжело, Ким, жить с человеком, который каждую минуту пытается тебя
перевоспитывать. Не туда поставила шампунь в ванной, не выключила свет,
когда вышла из комнаты — всего на пять минут! — Она наконец поднимает
голову, но спину не выпрямляет и смотрит на меня глазами избитого и
выброшенного в подворотню щенка.
Моя рука замирает на лапке Пуша. Может, в этот раз все действительно куда
серьезнее?
— С Эриком мне душно и плохо — хоть волком вой! — с чувством
прибавляет Джосс.
— Ладно-ладно, — утешительно бормочу я. — Про него больше ни
слова.
Глядя на меня с признательностью, она наконец разгибает спину.
— Пей кофе, — говорю я. — Остынет ведь.
— Ага. — Джосс берет чашку обеими руками и делает два больших
глотка.
Ее лицо становится заискивающе-робким, что настораживает меня. Не пришла ли
на ум моей изобретательной подруге очередная безумная идея? — размышляю
я, наблюдая за ней.
— Мне нужны деньги, Ким, очень немалая сумма, — с обреченным видом
заявляет она. И тут же прибавляет, будто эта фраза в состоянии что-либо
изменить: — В долг, конечно! Я все отдам, как только смогу!
Смотрю на нее в изумлении. Такое чувство, будто занять Джосс собралась у
меня. Смех да и только! Я, естественно, работаю и зарабатываю достаточно,
чтобы не клянчить деньги у братьев или у родителей. Но иной раз в ожидании
очередной зарплаты, что называется, затягиваю пояс потуже. И на роль
кредитора никак не гожусь.
— Сколько же тебе надо? — интересуюсь я.
Страдалица со вздохом откидывается на спинку кресла.
— Я пока не посчитала. Этой суммы должно хватить, во-первых, на
операцию; во-вторых, чтобы заплатить за садик. А в-третьих, чтобы снять
жилье и уехать наконец из папашиного дома. В-четвертых, чтобы уволиться с
этой работы и найти новую.
Присвистываю.
— Да уж, потребуется немало. Может, без чего-нибудь пока обойдешься?
— Без операции? — Джосс смотрит на меня так, словно я предложила
ей, чтобы освободиться от лишних проблем, собственноручно прикончить дочь.
— Почему сразу
без операции
? Допустим, без квартиры, — говорю я.
— А о том, что и Долли такая обстановка, как в доме у моих драгоценных
родителей, вредна и неприятна, ты не подумала? — спрашивает Джосс,
испепеляя меня взглядом.
Долли три годика. Я люблю ее не меньше, чем Пуша. Может, даже больше.
Вернее, нет, не больше и не меньше, просто, наверное, иной любовью. У нее
рыжие, как у Эрика, блестящие кукольные кудри, всегда улыбка до ушей и сотня
вопросов обо всем на свете. Еще она потешно путает слова — говорит
критик
вместо
кретин
,
враждебный
вместо
врожденный
. Слово
врожденный
малышка постоянно слышит от взрослых — врачи установили, что она родилась с
близорукостью. Для того и нужна операция — чтобы улучшить зрение. Я тоже за
Долли в ответе — она моя крестница.
Вздыхаю. Можно было бы позвать их обеих ко мне, но у меня всего лишь
гостиная и спальня. И Пушик, который всего боится, особенно маленькую Долли
— не знает, чего от нее ожидать.
— Но ведь ты работаешь всего полдня, — говорю я, продолжая
раздумывать, нельзя ли найти более легкий выход. — С утра трудись себе,
а после ланча подыскивай новое место. Я, естественно, помогу — как только
поступит новая интересная заявка, сразу позвоню.
Джосс жалостливо кривит губы, будто ее страшно оскорбили и в самый раз снова
распустить нюни.
— Да как ты не понимаешь, Ким? У меня и так ни на что не хватает
времени! Я возвращаюсь домой, укладываю Долли. Потом она просыпается и мы
идем гулять. Смотришь — на дворе уже вечер.
Нельзя сказать, что Джосс скверная мать. После работы она правда несколько
часов подряд не отходит от дочери, не отвлекается ни на что постороннее;
бывает, даже не отвечает на телефонные звонки. А из зарплаты тратит на себя
лишь половину или даже меньше, на остальные деньги покупает игрушки и одежду
для Долли. Впрочем, питается и одна и другая действительно за счет отца и
деда, а ведь мы с Джосс уже давно не девочки — нам по двадцать девять.
— Мне нужно взять в долг, Ким, — со странной настойчивостью, даже
мольбой повторяет она, словно толстая пачка купюр упадет ей на голову, как
только удастся заручиться моей поддержкой.
— У кого же ты станешь просить такие деньжищи? — спрашиваю я,
теряясь в догадках и старательно делая вид, что не замечаю ее подозрительных
намеков. — Не у папочки же! — Смеюсь.
Джосс фыркает.
— Это исключено. Он пошлет меня куда подальше вместе с Долли. Да и нет
у него такой суммы. — Она на полминуты замолкает и гипнотизирует меня
взглядом. Я опускаю глаза, прикидываясь, что хочу полюбоваться Пушем.
Впрочем, он в самом деле бесконечно радует глаз, даже в минуты, когда совсем
не до радости. — Послушай, Ким... — вкрадчиво произносит Джосс...
Я замираю. Не подвело меня чутье! Но чем я могу ей помочь?
— Знаешь, какая идея меня посетила? — сладким голосом, явно
стремясь умаслить и вместе с тем осторожничая, произносит Джосс.
Мне делается страшно. Какие Джосс посещают идеи, вы и представить себе не
можете. Однажды еще в школьную пору, когда парень, с которым она тогда
встречалась, пригласил ее на вечеринку к приятелю — у того уехали
родители, — Джосс уломала меня тайком ускользнуть из собственного дома,
улечься в ее кровать и накрыться с головой одеялом. Дело было в том, что ее
строгий отец около полуночи непременно проверял, дома ли его дочери. Заходил
к каждой в комнату и, если они уже лежали в постели, спрашивал:
Спишь?
.
Следовало промычать в ответ
угу
, и никто ни о чем не догадался бы. Меня
родители никогда не контролировали, поэтому из дома получилось сбежать без
труда, но как раз в ту минуту, когда в начале первого отец Джосс вошел в
комнату, мне приспичило в туалет. Я не услышала, что открывается дверь,
решила быстренько сбегать в уборную и откинула одеяло. Скандал был
чудовищный! До сих пор не пойму, как я согласилась на подобную аферу. Хотя
ничего особенно удивительного тут нет: у Джосс дар убеждать. Это
небезопасно.
Поднимаю глаза и смотрю на нее, безмолвно предупреждая: играть с огнем я не
желаю, имей в виду!
— А что, если тебе принять предложение того парня? — спрашивает
Джосс таким тоном, будто рассуждает вслух, съесть на ланч бутерброд или
мороженое. — Ну, Грегори Колберта?
У меня от возмущения перехватывает дыхание.
— Ты что, совсем с ума сошла? — Я спросила бы посуровее и
погромче, но побоялась, что от испуга уйдет в пятки трусливое кроличье
сердце.
Джосс поднимает руки и начинает размахивать ими, как дирижер перед
симфоническим оркестром.
— Подожди-подожди! Я сейчас все объясню!
— Что тут объяснять? Еще предложила бы мне выйти на панель! —
негодую я.
— Ну! Это же совсем разные вещи, — говорит Джосс, наклоняясь
вперед настолько, что пряди ее подсохших волос касаются стола. —
Послушай меня — и сама увидишь, что от этого все только выиграют, в том
числе и ты!
Я настолько поражена ее наглостью, что готова схватить аферистку за грудки и
выставить вон.
— Не желаю я тебя слушать!
— Главное, что тебе не придется ничего ему говорить — всего лишь
наберешь номер, — оживленно начинает Джосс, будто я не запретила ей
развивать эту мысль, а, наоборот, нашла план блестящим. — С Нейлом вы
разошлись, так что ты свободна. Его, ты сама говоришь, не любила и не
уверена, что вообще когда-либо влюбишься, так что терять тебе нечего!
Ее лицо расплывается в торжествующей улыбке, и это настолько не вяжется с
глазами, вокруг которых черные расплывчатые круги, что я едва сдерживаю
смех. Впрочем, смеяться в моем положении странно. В самый раз заплакать.
Джосс точно спятила. Пуш, почувствовав мое настроение, спрыгивает на пол, а
я складываю руки на груди в неосознанной попытке защититься.
— Выйдешь за Колберта, поживешь в богатстве и со всеми удобствами, а
там, если совсем не понравится, разведешься. Ему заявишь, что он не подходит
тебе по характеру. Вот и все!
— Ты хоть соображаешь, что говоришь?! — спрашиваю я,
расходясь. — Да как у тебя поворачивается язык делать мне такие
предложения?!
— Я не предлагаю, прошу... — с растерянно-виноватым видом, из-за
которого сразу возникает желание сбавить тон, бормочет Джосс. — Ради
дочери... — прибавляет она горестно и с упреком.
Я начинаю чувствовать себя так, словно совершила проступок или чего-то не
учла. Тревожный сигнал! За ним неизменно последуют душевные муки и долгие
беседы с совестью. Финал непредсказуем. Пытаюсь бороться с опасным
ощущением.
— А если бы ты была на моем месте? Что, неужели без колебаний вышла бы
за него? Только отвечай честно!
Взгляд Джосс останавливается на невидимой точке в воздухе — пытается
представить, что она — это я.
— Гм... Может, не без колебаний. Сначала, конечно, взвесила бы все
за
и
против
. А когда поняла бы, что
за
намного больше, отбросила бы любые
сомнения. — Она поворачивается ко мне и с уверенностью кивает. —
Да-да, отбросила бы.
Я усмехаюсь.
— Ты ненормальная, определенно!
— Станешь тут ненормальной, когда все кувырком! — восклицает
Джосс. — Если о завтрашнем дне и думать страшно! Ладно бы еще, если бы
не было ребенка...
Мне в голову приходит неплохая мысль.
— Послушай, а давай я поговорю с твоим отцом? Объясню, что тебе
требуется какое-то время...
— Ни в коем случае! — Джосс вытягивает вперед руки. — После
того что сегодня было! Лучше стать уличной попрошайкой, воровкой, чем
вымаливать у него отсрочки и позволения!
Мне становится совсем не по себе. После несчетных стычек с отцом она нередко
сама просила меня побеседовать с ним. Старик Саттон, хоть и порой бывает
непреклонен, мне всегда доверяет. Если теперь Джосс даже и слышать не желает
о моем вмешательстве, дело, видно, правда худо.
Она категорично качает головой.
— К тому же он предупредил: и не пытайся подсылать ко мне подружку! С
меня, мол, довольно. Явится — тотчас выставлю ее за дверь.
Скажите, пожалуйста! Я ведь не о себе забочусь — для них же стараюсь. Чтобы
жили по-человечески...
— А этот Колберт, если присмотреться, даже ничего, — произносит
Джосс неожиданно сладким голосом.
— Ничего? — изумленно переспрашиваю я. — А не ты ли твердила,
что с таким, как он, и здороваться бы не стала, будь он тебе хоть родным
братом! Не ты ли называла его не иначе, как Гнусом, еще вчера вечером?
Пуш ускакивает в спальню и начинает чем-то греметь. Джосс растерянно
потирает нос, придумывая, как бы выкрутиться.
— Да, правильно. Я называла его именно так, — медленно и
миролюбиво говорит она.
— Потому что он высокомерный гордец, не замечает никого вокруг, нелюдим
и со странностями! — одним духом произношу я.
Джосс с дурацкой улыбочкой кивает.
— Да-да, все это так. Но тебя-то он заметил! — ликующе поднимает
она палец.
— Не представляю себе когда!
— Видимо, в эту таинственную минуту ты смотрела в другую сторону.
— Минуту? Разве можно за одну-единственную минуту разглядеть в человеке
нечто такое, из-за чего возгоришься желанием связать с ним жизнь?
Джосс пожимает плечами.
— Может, у него особый талант.
— Не талант, а проблемы с головой! — выпаливаю я.
— Если он с небольшим сдвигом, тебе же лучше, — рассудительно
говорит Джосс. — Не будет мучить совесть, когда заговоришь о разводе.
Я набираю полную грудь воздуха с намерением крикнуть, что у нее нет сердца,
но тут возвращается Пуш, и ради него я молчу. Джосс расценивает это как
первый шаг к отступлению и атакует с удвоенным пылом:
— Ну задумайся хорошенько: хоть попробовать, что такое замужество, тебе
непременно нужно. Чтобы по крайней мере не жалеть потом об ушедших годах.
Раз ты не можешь никого по-настоящему полюбить, значит, по идее не должна
пользоваться чувствами влюбленных в тебя, дабы не разбивать никому сердце. А
у Гнуса... то есть у Колберта никакого сердца в помине нет! И переживать-то
будет не из-за чего! Может, он по той же самой причине сделал тебе нелепое
предложение? Воспылать страстью к кому бы то ни было не в состоянии, но
сознает, что это ненормально, да и папочка, наверное, требует: скорее
женись! Вот он и выбрал первую попавшуюся женщину.
Быть пределом Колбертовых мечтаний, клянусь, никогда не желала, но думать
про себя
первая попавшаяся
как-то тоже, знаете ли, не очень приятно.
— Может, тебе завидно, что не на тебя пал его выбор, а? — Я смотрю
на Джосс в упор.
Она фыркает.
— Еще чего! А вообще-то... Ну, завидовать тут положим, нечему, однако
не думаю, что это столь неинтересно... побывать в роли его жены.
— Это ты теперь так говоришь, потому что вбила себе в голову такую
дурь! — Разговор начинает меня злить. И больше всего то, что не стихает
проклятое чувство вины. А ведь я совершенно ни в чем не виновата. И не
обязана совершать безумства по той только причине, что у моей лучшей подруги
нет достойно оплачиваемой работы, понимания с мужем и лада с отцом!
Джосс с серьезным видом крутит головой.
— Вовсе нет. Мне правда немного интересно, как это было бы — стать
миссис Колберт? Только представь: живешь как сыр в масле. Изысканные
кушанья, развлечения, драгоценности... — Ее перепачканная растекшейся
тушью физиономия озаряется мечтательной улыбкой.
Я в эту минуту настолько взвинчена, что так бы и щелкнула ее по носу.
— Кто тебе сказал, что он тотчас осыплет жену драгоценностями? И с чего
ты взяла, что если я выйду за него, то сразу дам тебе в долг, сколько ни
попросишь?
Улыбка сбегает с губ Джосс. Лицо вытягивается.
— Но ведь иначе не бывает. Ты где-нибудь слышала о женах миллионеров,
вынужденных зарабатывать собственным трудом на кусок хлеба? Или там на
платье от модного дизайнера, в которых эти дамочки свободно расхаживают? Как
только вы официально поженитесь, все его богатства станут вашими
общими! — Она встряхивает волосами. — А деньги я обязательно
верну! Заработаю.
— Нет и еще раз нет! — отрезаю я.
— Ну подожди, — бормочет Джосс, заискивающе заглядывая мне в
глаза. — Не торопись. Ну хочешь... — она суматошно смотрит по
сторонам, придумывая, что бы такое сделать, чтобы я согласилась, — я
подружусь с твоим Пушем? — Она вскакивает с пола и устремляется к
Пушику, который остановился возле коробки из-под моих новых туфель и
собрался попробовать ее на зуб. Услышав шум, бедняга срывается с места,
вбегает в свою огромную сделанную на заказ клетку и прячется в домике. Джосс
медленно поворачивается ко мне и разводит руками. — Удрал...
Мне становится ее немного жаль, и я злюсь, предчувствуя, что снова иду
прямым путем в ловушку.
— Конечно, удрал. С ним надо осторожно — и не из-за выгоды, а
исключительно по любви.
Джосс с понурым видом возвращается на место, но тут вдруг складывает руки
перед грудью, сползает на пол и встает передо мной на колени.
— Ну, пожалуйста, Ким! Ну что тебе стоит?
— Что мне стоит? — Моему терпению настает предел. — Ты,
очевидно, не подумала, что мне придется общаться с ним, жить, спать, в конце
концов!
— Общения будет наверняка самая малость, — опуская руки и
усаживаясь тут же, на полу, поудобнее, деловито говорит Джосс. — Он не
из болтливых.
Я усмехаюсь.
— У меня порой складывается впечатление, что говорить этот ненормальный
вообще не умеет!
— Умеет, — невозмутимо возражает Джосс. — Заказ ведь в баре
делает не жестами. — Словно не замечая, что я отчаянно кручу головой,
она спокойно продолжает: — Жить с ним не велика беда, сама подумай. У вас
будет столько комнат, что можно сидеть себе где-нибудь в противоположном
конце дома, не видеть его лишний раз и не слышать.
— Колберт живет в весьма скромной квартирке, — напоминаю я.
— Это потому что пока холостяк, — тут же объясняет Джосс. — И
не желает лишний раз скандалить с кухарками и уборщицами из-за пыли на шкафу
и непрожаренной осетрины или там севрюги — Бог их знает,
...Закладка в соц.сетях
