Жанр: Любовные романы
Солнечный зайчик
...евает что-то купить, пристает ко мне: поехали вместе,
посмотришь со стороны. Чудно! Я ведь смотрю на нее своими глазами, со своим
вкусом, а носить ей — неужели она не понимает? Видимо, нет. Я, конечно, ее
сопровождаю и, как могу, помогаю. Мне мало что нравится, зато когда на глаза
попадается то, что нужно, я влюбляюсь в вещь с первого взгляда, примерно,
как в случае с Пушиком. Потом и ношу с большим удовольствием.
Словом, микроволновки у меня пока нет. А торчать у плиты и вообще готовить,
признаюсь честно, я совсем не люблю. Не понимаю я этого. Подумаешь, подвиг:
измельчить в комбайне оливки, брынзу и брокколи! Или там курятину и,
допустим, яйца. Когда женщины в моем присутствии пытаются вытрясти друг из
друга новенькие рецепты, мне становится ужасно скучно и, если поблизости
есть мужчины, я переключаюсь на их разговоры, которые, на мой взгляд, всегда
интереснее.
Итак, сегодня на ланч у меня яблоко, засохший сыр, йогурт и кофе с молоком.
Хорошо, что в хлебнице еще есть немного хлеба — с ним еда всегда сытнее и
через полчаса не тянет снова заглянуть в холодильник.
Усаживаюсь на диване перед столиком с нехитрым кушаньем, и в голову снова
лезут настырные мысли. Помнит ли Колберт, что тогда предложил? Есть ли в
словах Джосс хоть капля здравого смысла? Возможно ли это — претворить ее
план в жизнь?
Нет же, нет! Сосредоточенно ем нарезанное на дольки яблоко и стараюсь не
думать о разных нелепостях. Хватает меня ровно на минуту.
А если правда попробовать? — звенит в голове, и в носу начинает
щекотать как обычно, когда воображаешь себе что-то запретное,
трудновыполнимое или недосягаемое. Вспоминается взгляд Колберта и охватывает
нездоровое желание снова очутиться под его прицелом.
Нет, я точно схожу с ума! Становлюсь под стать ему и своей затейливой
подружке! Вскакиваю с места, подхожу к клетке Пуша, замечаю
горошек
в
лотке, несу его в ванную. Хочется убежать от раздумий, вытеснить их
привычными заботами. Увы! Мыть лоток можно и под аккомпанемент мыслей.
А если не слишком во все вникать, не ломать голову над последствиями? Взять
и позвонить, а там будь что будет. Не ответит — вопрос отпадет сам собой.
Скажет, что все это шутка, — рассмеюсь и заявлю: я тоже шучу. Ну, а
если...
По спине и рукам бежит холодок. Возвращаюсь в комнату, ставлю лоток на
место, опять сажусь за стол. Нельзя ведь так просто отмахнуться от этой
проблемы, а другого выхода нет, настойчиво шепчет совесть. Качаю головой,
мечтая закрыть ей рот, но она говорит все громче: если не сделать операцию,
Долли, не дай бог, вообще ослепнет. И что тогда? Каково тебе будет? Могла
помочь — пусть столь необычным способом, — но не потрудилась и
попробовать. Возилась со своим кроликом, а на человека плевать хотела. На
собственную единственную крестницу!
Вдруг сердце стискивает страх. Перед непознаваемым, всевидящим и карающим за
бесчеловечность. Наверное, это и есть Бог. Сцепляю руки в замок, насилу
одолевая порыв сложить их перед грудью. Не могу назвать себя набожной, да и
в церкви бываю крайне редко, но мать моего отца, моя бабушка, глубоко
верующая, а поскольку в детстве я с ней нередко общалась, на мне это,
конечно, сказалось.
Снова встаю, не притронувшись ни к сыру, ни к йогурту. Начинаю мерить
гостиную шагами. Ощущаю все сильнее, что чувство долга переплетается в душе
с воскресшим впечатлением о том разговоре, и делается все более и более
страшно. В голове вновь и вновь звучат перечисленные Джосс
за
,
воображаемый взгляд Колберта следует за мной из угла в угол и, кажется,
отыщет везде, убеги я хоть к самому черту. Я и представить не могла, что
этот взгляд так ярко запечатлелся в памяти, и не подозревала, что настолько
живо помню все те странные чувства...
Вечереет. Как бесполезно проходит день! Хотелось отдохнуть, посмотреть
телевизор.
Телевизор! Хватаю пульт и жму на кнопку включения, надеясь, что болтовня
актеров, шоуменов — кого угодно — станет долгожданным избавлением. Смотрю на
экран, предельно сосредотачиваясь, но по прошествии нескольких минут ловлю
себя на том, что в упор не вижу, кто передо мной и что это за канал. Думаю о
своем. Все о том же! Кошмар!
Вот на ум приходит спасительная мысль. Чтобы удостовериться в своей правоте,
выдвигаю ящики компьютерного стола, просматриваю все, что в них храню,
заглядываю на верхние книжные полки, даже на платяной шкаф. Обрадованно беру
телефонную трубку и набираю номер Джосс. Та, когда я называюсь, отвечает с
обидой в голосе:
— Чего тебе?
Досадую, хоть и прекрасно знаю: она это не всерьез, уже завтра и думать
забудет, что должна для приличия надуть губы.
— У меня уважительная причина! — победно восклицаю я. — Его
номер исчез!
— Как это? — изумляется Джосс.
— Вот так! — Опускаюсь на диван и с облегчением вздыхаю. Даже
начинаю не без интереса поглядывать на экран. — Бумажки нет. Наверное,
я ее выкинула вместе с ненужными квитанциями и чеками.
— Не может такого быть! — заявляет Джосс. — Ты не хранишь там ни чеков, ни квитанций!
Удивленно сдвигаю брови.
— Где — там?
— В старой сумке, конечно, — с уверенностью говорит Джосс. —
Где лежит диплом и прочие документы.
Растерянно моргаю. Порой задумываешься: нужны ли они, столь близкие подруги?
Кое-что о моем жилище Джосс известно лучше, чем мне самой.
— С чего ты решила, что бумажка там? — спрашиваю я заметно
поникшим голосом. Заглянуть в сумку мне как-то не пришло в голову.
— Что значит
с чего
? — недоуменно спрашивает Джосс. — Ты
сама ее туда положила. Что, не помнишь?
— Нет, — признаюсь я. — А ты как запомнила?
— В ту ночь я ночевала у тебя, — говорит Джосс тоном матери,
уставшей талдычить ребенку, что зубы надо чистить дважды в день — утром и
вечером. — А запомнила очень просто — такие вещи не забываются.
Мне вдруг отчетливо вспоминается минута, когда я клала кремово-розовый
листок в старую сумку, и на плечи опускается незримая гора обреченности.
Теперь пути назад почти нет. Я практически призналась Джосс, что не
отмахнулась от ее бредовой идеи, а целый день только и прикидываю, могу ли
изменить свое решение.
— Ким? — зовет Джосс. — Ты чего молчишь? Вспомнила или нет?
— Гм... — Я чешу переносицу, зажмуриваю глаза. Куда деваться — не
знаю. Хоть провались сквозь землю! — Нет, не вспомнила. Надо проверить.
— Так иди и проверь, — нетерпеливо просит Джосс.
— Сумка в спальне, а я в гостиной. — Мне страшно не хочется
заглядывать в проклятую сумку. Такое ощущение, что в ней моя погибель. И
вместе с тем при одной мысли о том, что бумажка сохранилась, возникает
убийственное чувство. Как когда смотришь вниз с огромной высоты и знаешь:
надо скорей отойти от края, но опасность притягивает и манит и ты
продолжаешь смотреть, наслаждаясь головокружительным страхом...
— Ну так сходи в спальню, — говорит Джосс.
— Я в гостиной, — повторяю я. — И звоню не по сотовому. А
домашний у меня старинный — с трубкой на проводе. Шнур не настолько длинный,
чтобы повсюду таскать за собой аппарат. — Я просто тяну время.
Придумываю трудности, которых, по сути, нет.
Джосс цокает языком.
— Подумаешь, проблема! Положи трубку, я подожду. Или перезвони.
— Ладно, — с неохотой соглашаюсь я.
— Только обязательно перезвони!
3
Рассматриваю цифры, написанные рукой этого чокнутого. Не слишком крупные и
не мелкие, выведенные, судя по всему, без особого старания. Пытаюсь увидеть
в них хоть незначительную подсказку — намек на то, кто он и что ему нужно.
Цифры равнодушны, как январские сосульки, и не желают открывать тайн.
Начинаю чувствовать себя пленницей — этого номера, Джосс, Колберта. Всего
света.
Звонит телефон. Беру трубку не глядя.
— Ну что? — требовательно спрашивает Джосс.
Да, не зря мне кажется, что я попала к ней в плен.
— Что, что! Ты оказалась права.
— Так, значит, ты... — ликующе начинает она.
Я перебиваю ее:
— Я всего лишь пыталась вспомнить, где эта бумажка.
— Не ври, — ласково бормочет Джосс. — Ты еще раз прокрутила в
голове мои слова и решила, что попробовать стоит, так?
— Не так, — отрезаю я. — По-твоему, у меня мало других дел и
забот?
Джосс пропускает вопрос мимо ушей.
— Не хитри, я определила по твоему голосу, — не унимается
она. — Ты осознала, что упускать столь редкую возможность нельзя.
— Прошло бог знает сколько времени!
— Он что, определил сроки? — спрашивает Джосс, прикидываясь
удивленной, хоть и прекрасно знает, что Колберт не поставил ни единого
условия.
— Нет, — устало отвечаю я.
— Так в чем же проблема?
До чего же она бывает надоедливой! Вот чем плоха всякая долгая дружба:
приходится терпеть несчетное количество чужих недостатков, а не только
мириться со своими собственными.
— Я ничего не обещаю, Джосс, имей в виду, — как можно более
строгим голосом произношу я.
— Хорошо-хорошо! — тотчас отзывается она. — Знаешь, Ким, я
очень везучая.
— Чего?
— Везучая говорю. Потому что у меня такая подруга.
Подлизывается! Хочет сделать так, чтобы я возомнила себя полубогом и
постаралась держать марку.
— Я серьезно и без какого-либо умысла, — прибавляет Джосс
проникновенным голосом.
Как же, без умысла! Криво улыбаюсь.
— Ты ответственная, Ким. Доверять можно только таким.
— Хватит подмазываться! — кричу я, с опозданием вспоминая про
Пушика и начиная искать его глазами. — Все равно не поможет.
— Да это я просто, Ким! — восклицает Джосс. — Без намеков,
честное слово. Только лишь потому, что действительно о тебе такого мнения!
Вздыхаю. Спорить бессмысленно. Ей все равно сейчас ничего не докажешь.
— Ладно-ладно. Но говорю еще раз: я ничего не обещаю. — Кладу
трубку.
Решение как будто принято. С трудом верится. О том, что последует за этим
звонком, не желаю задумываться. В душе отвратительное чувство: будто на тебе
висит чудовищный долг и ты выбиваешься из последних сил, чтобы наконец
погасить его, но не заработала и половину требуемой суммы, а сроки
поджимают, кредиторы торопят.
Чтобы отвлечься, иду в супермаркет. Вид полок с разноцветными коробочками,
пачками, банками, лица незнакомых людей — все это как будто немного
успокаивает. Расплачиваясь в кассе за выбранные колбаски, рулетики с
повидлом, салаты и сандвичи в пластиковых упаковках, твердо говорю себе в
мыслях: сегодня звонить не буду. Дождусь следующей субботы, еще раз взгляну
на него, а там уж будет видно.
На душе становится легче. Домой возвращаюсь совсем в другом настроении —
чувствуя себя человеком, наполовину освободившимся из-под гнета.
Но вот наступает понедельник, за ним приходит вторник, один день сменяется
другим — и снова выходные. Всю субботу с самого утра не нахожу себе места.
Собираюсь в бар куда дольше обычного, хоть вообще-то в отличие от Джосс не
люблю битый час торчать перед зеркалом — жаль времени. Для чего столь
старательно подводить глаза и с такой тщательностью красить ресницы? Колберт
не смотрит на меня целых полгода — чем суббота нынешняя отличается от той,
что была на прошлой неделе? Ответ прост. Дело не в нем, а во мне. Я вдруг
захотела — точнее, вынуждена — стать для него красивее и полна необъяснимых
предчувствий.
Сидеть дома больше нет сил. Кормлю Пушика и еду в бар, где еще почти никого
нет, нет и Колберта, а ребята-музыканты разыгрываются и что-то обсуждают.
Заказываю коктейль из мартини с малиной — очень уж нужно расслабиться — и
выпиваю его буквально минут за пять.
Звоню Джосс. Она отвечает не сразу, непривычно озабоченным голосом.
— Ты собираешься к Стивену?
— Не знаю. Наверное, — неуверенно отвечает она. Ну и ну! Чтобы
Джосс просидела вечер субботы дома! Такого с ней, насколько помню, никогда
не случалось.
— Что значит
наверное
? Какие-то проблемы?
— Отец действительно перестал платить няньке, — ворчит
Джосс. — Два часа назад они с мамашей уехали в гости. Я с Долли одна.
Уложу ее, дождусь предков...
Ого! Смотрю в пространство перед собой и качаю головой. В то, что старик
Саттон не даст денег на операцию, я поверила, но насчет няньки почему-то
сомневалась. Все складывается хуже, чем можно было ожидать. Стало быть, у
меня нет иного выхода...
— Может, приеду попозже, — исполненным тоски голосом говорит
Джосс. — Гнус... то есть Колберт, еще не нарисовался? —
многозначительно спрашивает она.
Мне становится тошно. Терпеть не могу, когда и так не знаешь, с чего начать
ужасно сложное дело, а тебе еще кто-то без конца напоминает о нем. Это
действует на нервы. На почти прошедшей неделе мы перезванивались с Джосс
каждый вечер, и она всякий раз интересовалась таким противно угодническим
тоном:
Ну как? Ты что-нибудь решила?
— Нет, его еще нет, — говорю я сдержанно-строгим голосом. — А
что?
— Да так, ничего. — Она горестно вздыхает. — Ну, в общем, я
постараюсь приехать. Хотя, может, не получится...
Заказываю еще один коктейль — мартини с шоколадом. Выпиваю его медленнее и
киваю в знак приветствия собирающимся знакомым. Кровь начинает бурлить,
требовать приключений. Алкоголь, смешанный со страшным волнением, способен
творить непредсказуемое. Поднимаюсь из-за столика и выхожу на танцпол —
совершенно одна. Музыканты смекают, что моя душа просит танцев, с улыбками
переглядываются, кивают и начинают играть что-то быстрое, новенькое — не
пойму что. Вообще-то мне все равно. Главное — выплеснуть эмоции в танце.
Начинаю двигаться, сливаясь с потоком звуком, глаза по привычке закрываются,
и я улетаю из этого зала в другие измерения, где все ощущения предельно
остры и нет опостылевших тревог. Кто-то там, в оставшемся позади привычном
мире, начинает хлопать в ладоши, смеяться, топать вокруг меня — наверное,
тоже пустились в пляс. Я улыбаюсь, но глаз не открываю, чтобы не рушить свой
фантастический мир и хоть какое-то время не думать о предстоящем.
Я занималась танцами в танцевальной школе — с девяти до восемнадцати лет, и
то были, пожалуй, лучшие годы в моей жизни. Потом поступила в колледж и на
любимое занятие, увы, не стало хватать времени. Теперь отвожу душу лишь так,
в этом баре или на вечеринках. А жаль. Порой мне кажется, я танцевала бы и
танцевала, с утра до ночи, каждый божий день.
Не знаю, сколько прошло времени. Наверное, немало. В подобные минуты я не
задумываюсь ни о чем земном. Останавливает меня непривычное ощущение — как
будто в душу вошел необыкновенный темно-горячий луч. Открываю глаза и в
ошеломлении замираю. На меня смотрит, сидя за своим столиком не кто иной,
как Колберт. Невероятно! Тем же все знающим, проницательно-мудрым взглядом.
Сложно сказать, кто отворачивается первым. Наверное, и я и он одновременно.
Иду к барной стойке. За спиной вдруг раздается голос Джосс:
— Ким!
Оглядываюсь. Подруга подскакивает ко мне с горящими глазами и громко шепчет,
не заботясь, слышат ли ее посторонние:
— Видела?
Дергаю плечом. Мои нервы, как сжатые пружины, и прикасаться к ним
небезопасно.
— Что видела?
— Он смотрел прямо на тебя, и как выразительно, долго! Потрясающе!
— Тише, — шиплю я, дергая ее за рукав. — Тише или я не знаю,
что с тобой сделаю!
— И что же ты можешь со мной сделать? — Джосс глупо улыбается, а
я, чтобы не сорваться, глубоко вдыхаю и выдыхаю и лишь после этого отвечаю:
— Перестану разговаривать, вот что!
Она поднимает руки.
— Хорошо-хорошо! Я молчу. Только дай скажу самое последнее. —
Наклоняется ко мне и шепчет на ухо: — По-моему, события развиваются гораздо
интереснее, чем я думала. Что-то в этом есть. Будто действует какая-то
магия. И, знаешь, он вдруг показался мне...
Резко отстраняюсь и опаляю ее гневным взглядом — из-за того, что, если
честно, мне самой уже всюду мерещится нечто этакое, типа магии. Джосс
прижимает ко рту ладонь, мгновение-другое многозначительно на меня смотрит и
медленно опускает руку.
— Все. Об этом больше ни слова, клянусь.
Пытаюсь вспомнить, куда я шла. Ах да. К стойке, купить чего-нибудь. А нужно
ли еще пить? Джосс идет следом, заказывает разбавленное соком бренди. У нее
особенность: она почти не пьянеет, даже от крепких напитков. Не то что я.
Мне лучше воздерживаться, а то начинаю покачиваться, а наутро непременно
раскалывается голова. Смотрю на шеренгу бутылок над головой вечно сияющего
бармена Гарри и решаю, что алкоголя мне на сегодня хватит.
Но сердце в смятении. Не знаю, как дальше быть: танцевать больше не могу,
слишком сильно впечатление от той удивительной минуты, когда встретились
наши взгляды с Колбертом; болтать с Джосс и с кем бы то ни было нет ни
малейшего желания. А самое главное, не отпускает безумное ощущение того, что
он здесь, хоть и больше не смотрит в мою сторону. Сумасшествие! Такое
волнение из-за чокнутого отшельника! Минуту-другую терзаюсь в раздумьях и
резко поворачиваюсь к Джосс.
— Я, пожалуй, поеду домой.
— Как, уже? — Подруга крутит головой, протестуя. — Но ведь я
только пришла! И потом интересно... что из этого выйдет. — Вновь
прижимает к губам руку и смотрит на меня глазами нашкодившего озорника.
— Ничего не выйдет, — угрожающе протяжно говорю я. — Ничего!
Я пошла.
— Ким!
Не оборачиваясь устремляюсь к выходу. Джосс не идет за мной и не пытается
остановить — наверняка нашла другого собеседника. Их у барной стойки сколько
душе угодно. Выхожу в весеннюю ночь. Прохладно, но запах свежести и
молоденькой зелени пьянит сильнее мартини, и делается радостно и вместе с
тем куда более тревожно. Пробуждаются странные, совсем неуместные в моем
положении желания и фантазии, точнее лишь намеки на них — прозрачные, как
тонкая корочка льда на ночных лужицах в самом начале весны. Пытаюсь
отделаться от разных глупостей и еду домой, держась за руль куда крепче, чем
требуется.
Спать не хочется. Не хочется ничего, кроме единственного — поскорее оставить
невообразимую историю в прошлом. Или кардинальным образом изменить жизнь.
Хотя бы на время. Ради Долли...
Беру трубку уверенно-отчаянным жестом, на миг зажмуриваюсь и набираю номер,
который помню без бумажки. Сердце замирает, ухает. В висках приглушенный
стук. Рука холодеет, но я мужественно выслушиваю длинный гудок, твердя себе
мысленно: объяснять ничего не придется.
— Колберт, — раздается из трубки спокойный голос.
Те самые чувства, какие я пережила в тот странный осенний вечер, мчат в душе
по спирали вверх, к самому горлу. Кашляю, потому как убеждена, что иначе не
произнесу ни слова. Набираю полную грудь воздуха и, не веря, что это
происходит в действительности, хрипловато произношу:
— Это Ким. Кимберли Ортон...
Стук в висках разрастается до рева взлетающей ракеты, и кажется, если
Колберт ответит, я не услышу его слов. Представлять, что он ничего не
скажет, просто прервет связь, почему-то до того страшно, что трудно дышать.
Мгновение длится мучительно долго. О Долли почему-то совсем не думается.
— Кимберли, — наконец произносит Колберт, и я слышу его так
отчетливо, как если бы он стоял рядом. — Все-таки позвонила...
Иду в небольшое новое кафе на Мейн-стрит, и трясутся поджилки. Мы условились
встретиться там, не у Стивена, и я впервые увижу Колберта не в полутьме
бара, а при солнечном свете. Вхожу в двери ни жива ни мертва,
приостанавливаюсь на пороге. Взгляд сразу падает на брюнета за столиком у
окна. Сидит без обожаемых газет и смотрит на улицу. Я пришла с другой
стороны, поэтому он меня не заметил. Внимательнее вглядываюсь в его лицо:
оно другое. Нет всегдашнего презрения ко всем, кто вокруг, во взгляде
задумчивость. Почему? Потому что в кафе больше нет посетителей и некем
пренебрегать?
Делаю несмелый шаг вперед, но изо всех сил стараюсь казаться уверенной.
Колберт замечает меня боковым зрением, привстает и поднимает руку. Машу ему
в ответ, как давнему приятелю, пытаюсь даже улыбнуться, но губы не
слушаются. Чувство до сих пор такое, что я снимаюсь в любительском кино про
парочку сумасшедших. Что вот-вот режиссер-непрофессионал хлопнет в ладоши и
можно будет ехать домой, к привычным милым занятиям.
— Здравствуй! — Сажусь напротив и, как школьница, кладу руки одна
на другую.
— Здравствуй, Кимберли.
Мы смотрим друг на друга, и под воздействием его странного взгляда я совсем
перестаю понимать, для чего сюда пришла и что ждет впереди. Глаза у Колберта
каре-зеленые, затененные шторками ресниц. Так и кажется, что из них льется
невидимый живой свет. Я гадаю, что говорить, и не стоит ли, пока не поздно,
обратить все в шутку.
Подходит официантка.
— Готовы сделать заказ?
Смотрю на нее в изумлении и лишь несколько мгновений спустя вспоминаю, где
я. Всему виной этот проклятый взгляд! Сознаю, что теперь я пленница только
этих странных глаз.
— Горячий шоколад, пожалуйста.
— И чашку латте, — на удивление вежливым тоном говорит Колберт.
Официантка уходит, и мы снова одни. Я жду, что последует дальше, почему-то
уже и не помышляя о побеге. Колберт, кажется, ничуть не смущен. Плечи, как
всегда, расправлены, рука спокойно лежит на столе — пальцы не барабанят по
поверхности и не сжаты в кулак.
— Когда тебе удобнее? — вдруг спрашивает он.
Смотрю на него в изумлении.
— Что удобнее?
— Сыграть свадьбу, конечно, — объясняет Колберт не моргнув глазом.
От неожиданности — хоть уговор был именно о браке — я прыскаю со смеху.
Колберт, как тогда, в парке, пережидает мой приступ с завидным спокойствием.
Мои глаза наполняются слезами, начинают болеть бока. Этот дикий смех,
наверное, от перенапряжения. Проверяя, не отпечаталась ли тушь, опускаю
ресницы, провожу подушечками пальцев по верхним векам и смотрю на них.
Чистые.
— Послушай, — бормочу я, качая головой. — Но ведь нужно хоть
немного времени.
— На что? — невозмутимо интересуется Колберт. Бог знает почему, но
его манеры, прежде столь отвратительные, начинают мне в некотором смысле
нравиться. Может, необычностью или чудаковатостью — не имею понятия.
— На то, чтобы друг друга узнать, — говорю я. — Чтобы хоть
чуточку друг к другу привыкнуть.
Колберт опускает глаза, задумываясь. Я смотрю на его шрам и гадаю, откуда
он.
— Если тебе это нужно, давай повременим. Я ведь никуда не тороплюсь.
— Я тем более.
— Что ты предлагаешь? — спрашивает Колберт.
Усмехаюсь. С какой стати что-то предлагать должна именно я?
Приносят шоколад и латте. Колберт делает небольшой глоток.
— У меня предложений нет, — говорю я, только теперь по-настоящему
сознавая, на что я дала согласие. Стать женой этого парня. Возможно ли
такое?
Он кивает.
— Да, конечно. Об этом лучше подумать мне. — Погружается в
размышления и неспешно пьет латте. В моей голове проносится вереница
догадок. Что он предложит? Встречаться каждый вечер после работы в этом
кафе? Или в более подходящем для богачей Колбертов заведении? Может, в
ресторане, что на углу? Его мать и отец, как утверждает Джосс, нередко
ужинают именно там. Мой собеседник снова кивает. — Я, кажется,
придумал. Но для этого понадобится самое меньшее две недели.
Я непонимающе сдвигаю брови.
— В каком смысле?
— В прямом, — отвечает Колберт, доставая из кармана пиджака
ежедневник и начиная просматривать многочисленные записи. — Понадобится
две недели совершенно свободного времени. Надо прикинуть, смогу ли я
...Закладка в соц.сетях
