Жанр: Любовные романы
Солнечный зайчик
...их
выкроить. Хотелось бы. — Перелистывает страницу и сосредоточенно о чем-
то размышляет.
Я смотрю на него во все глаза. О том, смогу ли оторваться от дел на
полмесяца я, даже не задумываюсь. Наконец Колберт кивает.
— Скорее всего, получится. Чудесно. А ты? Работаешь? Учишься?
Вспоминаю о кадровом агентстве, в котором я пятый год честно тружусь.
— Работаю. В отпуск идти пока не собираюсь.
— Может, изменишь планы? Поговоришь с начальством? — спрашивает
Колберт, и я с изумлением замечаю в его глазах подобие улыбки.
— Гм... — Представляю себе физиономию Глассер, директорши.
Уставится на меня своими рыбьими глазами и будет долго многозначительно
молчать. Впрочем, я потерплю. А отказать мне в отпуске она не посмеет — я
работница исполнительная и надежная. Почти никогда не опаздываю, и мне
нравится подбирать для людей те занятия, которые им больше по сердцу,
поэтому и плоды моих стараний радуют всех — меня, клиентов и, разумеется,
боссов. — Я попробую.
— Решено. — Колберт уверенно закрывает ежедневник. — Если все
получится, едем на отдых через неделю, в следующее воскресенье.
Вспоминаю про Пушика и мотаю головой.
— Подожди... Я не смогу никуда уехать.
— Почему? — с участием, которого я никак от него не ожидала,
интересуется Колберт.
— Видишь ли... — Я запинаюсь. Как объяснить совершенно незнакомому
человеку, у которого денег куры не клюют и который, возможно, задумал
свозить тебя на Багамы, что ты не сможешь оставить на чье-либо попечение какого-
то там кролика? Вряд ли он поймет. Тем лучше, твердо решаю я, потому что
предавать любимого друга никак не намерена. Если моя привязанность к Пушу
покажется Колберту сумасшествием, пусть так и скажет — и с комедией будет
покончено. — У меня есть кролик. Декоративный, вислоухий, —
твердо, даже с гордостью сообщаю я. — Он — создание чувствительное,
пугливое, нежное. Понимаешь, доверить кому бы то ни было уход за ним, даже
отцу, который очень любит животных, я не могу. Если бы это был кот, тогда
другое дело. Поэтому, увы... — Развожу руками, мечтая поскорее отсюда
сбежать.
Колберт не округляет глаз и не смотрит на меня, как на чокнутую. А
озадаченно сдвигает брови.
— А если взять его с собой?
Я фыркаю.
— Куда?
— Туда, куда мы поедем, если ты, конечно, согласишься. Это совсем
недалеко. Надеюсь, тебе там понравится. И кролику тоже.
Я моргаю от неожиданности. В наших краях нет ни курортов, ни домов отдыха.
Да и как-то ненормально это: сын толстосума проводит предсвадебные каникулы
чуть ли не в своем городишке.
— Совсем недалеко?
— На одной ферме, у самого леса, — поясняет Колберт.
Замечаю в нем глубокую любовь к родной природе, вспоминаю свои мысли о
Багамах и почему-то чувствую себя преступницей. До меня вдруг доходит, что
под маской надменного гордеца может прятаться человек в лучшем смысле этого
слова, и мне делается стыдно за столь обожаемое Джосс словечко
Гнус
и за
всю ту неприязнь, которую я сама к нему испытывала.
Нет же, не торопись с выводами, говорю себе мысленно. Сначала присмотрись к
нему, проверь, не ошибаешься ли.
— На одной ферме? — машинально повторяю его слова.
— Ты хотела бы съездить куда-то в другое место? — со всей
серьезностью интересуется Колберт.
— Нет-нет, — спешу ответить я, думая о том, что так оно намного
безопаснее — не уезжать в компании с незнакомцем бог знает в какую
даль. — На ферме... Что ж, очень мило.
Неделя проходит, как те же съемки идиотского фильма. Пытаюсь осознать, что я
наделала, но фигурки воображаемого пазла все не стыкуются одна с другой. На
расспросы Джосс отвечаю уклончиво и пока держу в тайне и то, что позвонила
Колберту, и то, что уеду. Взять две недели отпуска Глассер позволяет
быстрее, чем я ожидала, даже не трудясь буравить меня рыбьим взглядом.
В пятницу звонит Колберт, и, видя на экранчике сотового его номер, я
чувствую, что от волнения что-то сжимается в горле.
— Алло? — стараюсь говорить ровно.
— Привет, это Грегори.
Грегори, отдается эхом в моих ушах. До этой самой минуты он был для меня
Колбертом. Ну или... Не хочется вспоминать.
— Послушай, я подумал, не нужно ли специальной машины или каких-то запасов для твоего кролика?
Я сражена наповал. Начни он осыпать меня комплиментами или даже одаривать
мехами, не вызвал бы в моей душе прилив столь теплых чувств. Откуда ему
известно, что льстивые слова и дорогие безделушки для меня стократ менее
интересны, чем благополучие Пушика?
— Да, надо закупить корм, специальное сено и еще кое-что, — говорю
я, ловя себя на том, что тон мой гораздо более мягкий, чем при двух
предыдущих беседах. Усмехаюсь. — Но ведь это не твоя забота.
— Как это — не моя? — с удивлением спрашивает Колберт. — По-
моему, именно я должен позаботиться об удобствах для своих гостей.
Тепло в моей душе разливается по всей груди. Пуш для него не какая-нибудь
крыса, а гость, которому надо уделить особое внимание.
— Скажи, что он любит, я сам все куплю, — деловито говорит
Колберт.
— Да нет, ну что ты... — бормочу я, не замечая, что губы
растянулись в широкой улыбке.
— Прошу тебя, — стоит на своем Колберт. — Мне будет приятно.
— Раз так... Ладно. — Перечисляю, какие Пуш любит корма и какие
принимает витамины.
— А клетка? — спрашивает Колберт. — Как поступим с клеткой?
Она большая?
— Вообще-то да. — От волнения у меня пересыхает в горле. Глотаю
слюну, не понимая, что это со мной. Впрочем, ничего удивительного. Колберт
будто угадал мои мысли — два последних дня я только и думаю, что о том, в
чем везти Пуша, где он будет целых две недели жить и как себя будет
чувствовать в незнакомом месте. — У меня есть специальная переноска,
даже маленькая клетка — для прогулок. Только... — В растерянности
умолкаю. Многим не по вкусу вникать в подробности кошачьей или там кроличьей
жизни. Те, кто не разделяет моей любви к животным, находят ее блажью,
нелепой причудой.
— Но ведь он не может сидеть в маленькой клетке полмесяца, —
задумчиво произносит Колберт. — Не дай бог, захандрит или, того хуже,
заболеет.
К моему горлу подкатывает ком. А в душе теснятся столь отрадные чувства, что
смешно подумать: полмесяца назад я терпеть не могла того, с кем увлеченно
беседую о драгоценном Пушике.
— Послушай, тогда давай поступим так: я приеду к тебе завтра, взгляну
на большую клетку и закажу подходящую машину, — говорит Колберт. Я
гадаю, понимает ли он, что, проявив к нам такое участие, в корне изменил мое
к нему отношение. — Довезем кролика в переноске, а там поселим в хорошо
знакомый ему домик, — радостно договаривает Колберт.
— Было бы замечательно, — бормочу я, и на мои глаза наворачиваются
глупые слезы.
4
Смотрю на него и не верю: на пороге моего дома сам Грегори Колберт! Гордец и
спесивец, привыкший к совсем иной, чем моя, жизни. Впрочем, сегодня он снова
другой. Входит из пропитанного солнцем дня, и я вижу тепло и свет и в его
волосах, и во взгляде, и в каждой черточке. Как непривычно! До чего же
странно...
— Клетка вот. — Указываю рукой на жилище Пуша, хоть в этом и нет
необходимости: оно в полстены, не заметить его невозможно.
Когда мы договаривались о том, что Колберт приедет, у меня, конечно,
мелькнула мысль: интересно, что он подумает о моих хоромах, но я тут же
отмахнулась от нее. Состояния я не сколотила и живу довольно просто,
особенно если сравнивать с Колбертами, ну и что в этом такого? Не
количеством же позолоты и фарфора измеряется, хороший ты человек или какая-
нибудь дрянь. Я ни от кого не завишу, вполне довольна своей жизнью — что еще
нужно?
Колберт очень осторожно — что я, естественно, замечаю — проходит к клетке,
тихо-тихо садится перед ней на корточки — и происходит невероятное. Его
губы, когда взгляд останавливается на Пуше, растягиваются в умильной улыбке.
Я даже невольно наклоняю вперед голову — настолько непривычно видеть
Колберта улыбающимся.
— Привет, маленький, — негромко, убаюкивающе спокойным голосом
говорит он. Пушик сидит настороженно, но сбежать в укрытие не
торопится. — Меня зовут Грегори. А тебя как?
— Пуш, — отвечаю я за питомца.
— Пуш? — Колберт поднимает на меня глаза, и я с изумлением
отмечаю, что они у него восхитительные. Нет, честное слово! Что происходит —
со мной, с ним, с целым миром? Может, из-за какой-нибудь вспышки в космосе
все земляне посходили с ума?
Киваю, с опозданием отвечая на Колбертов вопрос и надеясь, что мое
ошеломление не слишком бросается в глаза.
— Можно Пуша или Пушик.
— Будем знакомы, Пушик.
Свершается очередное чудо: мой кролик, всегда чересчур боязливый в общении с
кем бы то ни было, кроме меня, подходит к выходу и принюхивается. С губ
Колберта не сходит улыбка. Он протягивает руку, но не начинает гладить
Пушика или чесать за ухом, а просто дает ему понюхать свои пальцы.
— Красавец.
— У тебя что, тоже есть кролик? — не удерживаюсь и спрашиваю я.
— Нет. Почему ты так решила? — Колберт снова смотрит на меня, и
мне совсем не по себе.
Пожимаю плечами.
— Ведешь себя с ним так, будто знаешь наверняка, как нужно.
Колберт шире улыбается.
— Да ведь тут нет особенных секретов. С ними со всеми лучше так — без
резких движений и навязчивости. — Осторожно выпрямляется. — У тебя
есть рулетка? Измерим длину, высоту и ширину клетки.
Покончив с замерами, Колберт осматривается по сторонам. Я, хоть и твердо
решила не тушеваться, на миг перестаю дышать, но стараюсь делать вид, будто
мне все равно.
— Хорошо у тебя, — вдруг говорит Колберт.
Почувствовав себя оскорбленной, хмурю брови.
— Издеваешься?
Он смотрит на меня в недоумении.
— Почему издеваюсь? Мне правда по вкусу просторные, светлые и чистые
комнаты.
Ну, насчет чистоты, я действительно люблю, когда кругом ни пылинки, а
просторно у меня лишь потому, что из мебели в гостиной лишь диван,
телевизор, кресло, столик и несколько стульев. Смотрю на Колберта, сложив
руки на груди, и силюсь понять, насмехается он надо мной или говорит
серьезно. Ему как будто не понять, чем вызвано мое раздражение.
— Ну, я пошел.
Улавливаю в его голосе нотки досады, и мне делается стыдно. Поспешно и как
могу радушно предлагаю:
— Может, кофе?
Колберт качает головой, и я ловлю себя на том, что с удовольствием задержала
бы его и что расстроена его отказом.
— Нет, побегу. Еще много дел. В воскресенье заеду за вами в девять
утра. Будьте готовы.
— Будем.
Закрываю за удивительным гостем дверь, какое-то время оторопело стою на
месте. Потом надеваю на Пушика шлейку и в глубокой задумчивости веду его на
прогулку.
Джосс приходит ко мне явно в приподнятом настроении. На лице вечерний
макияж, в одной руке новая сумка из ржаво-коричневой кожи, в другой —
Вог
.
Ничего не понимаю.
— У тебя что, перемены к лучшему? Неужели снова помирилась с Эриком?
Джосс обиженно фыркает.
— Вот еще! Просто отменили вечеринку, на которую Элли собиралась чуть
не целый месяц. Она в трансе, решила вообще никуда не ходить. Я оставила с
ней Долли и выпросила на вечер сумку. — Крутит передо мной сестриной
вещью, бросает ее на диван, журнал кладет на столик и плюхается в
кресло. — А ты чего? Так и пойдешь к Стивену? — Смеется.
Я в домашних трикотажных брюках и в футболке Генри, брата. Она вполне
нормального вида, но ему стала мала, а мне, конечно, великовата, так что на
улицу я в ней не выхожу.
— Кофе будешь? — спрашиваю у Джосс, не отвечая на ее вопрос.
— Ага. — Она кладет руки на подлокотники и с довольным видом
откидывается на спинку.
Как мало ей нужно для счастья! Свободный вечер и подделка под
Гуччи
!
Задумываюсь, счастлива ли я и чего мне не хватает. Ответить сложно, особенно
теперь, когда все будто перевернулось вверх дном и стало неясно, кто друг,
кто враг.
— Чего ты не собираешься? — спрашивает Джосс. — Или как
всегда — накрасишься за три минуты?
— Сегодня я, наверное, посижу дома, — бормочу я, насыпая в
кофеварку молотый кофе.
— Чего?! — Джосс резко наклоняется вперед. — Ты случайно не
заболела?
— Вроде бы нет. Но страшно устала, хочу отдохнуть. — Я, конечно,
хитрю. На самом-то деле мне не хочется ехать к Стивену лишь из-за Грегори.
Забавно, теперь вспоминая о нем, я зову его только по имени. И случилось это
само собой, наверное после того, как он представился Пушику.
Проблема в том, что я и вообразить себе не могу, как после сегодняшнего
войду в барный зал. Как себя вести? Подойти к Грегори и спросить: что
новенького? Не обдаст ли он меня обычным холодом? Пожелает ли разговаривать
со мной там, у всех на виду? Я мучилась этими вопросами с той самой минуты,
как мы расстались, и решила вообще не показываться вечером в баре.
Лицо Джосс становится подозрительным.
— Как-то странно. — Похоже, она делает некие выводы и строит
немыслимые предположения. — Послушай, а...
Я нутром чую, что подруга поинтересуется, не завязались ли у нас отношения с
Грегори, и, не желая до поры до времени обсуждать его с ней и вообще
рассказывать что бы то ни было, поспешно перебиваю ее:
— Джосс, умоляю, не надо меня ни о чем расспрашивать! Говорю же: я
страшно устала, хочу покоя, тишины. — Впиваюсь в нее взглядом, стараясь
передать телепатически, что слова
Колберт
и
Гнус
сегодня произносить
запрещено.
Джосс понимает — не зря мы дружим всю жизнь.
— Ладно, отдыхай. Тогда мне, может, уйти?
— А кофе?
Джосс поводит плечом.
— Кофе, пожалуй, выпью.
Через четверть часа она спешит в общество себе подобных — тех, кому без
шума, улыбок и веселья этим вечером будет не мил весь свет. Я остаюсь одна,
беру со столика забытый подругой журнал и смотрю рассеянным взглядом на
улыбающихся с глянцевых страниц моделей в стильных нарядах. Вообще-то я не
любительница женских модных журналов. Многие из них отдают недалекостью, а
то и поражают откровенной глупостью. Сейчас их обложки пестрят заголовками
типа:
Сбрось к отпуску все лишнее!
Смех, да и только! Неужто бедные
женщины, регулярно выкладывающие за подобную ерунду деньги, не понимают, что
это совершенно невозможно — за месяц-другой превратиться из пышки в
тростинку? Впрочем,
Вог
в сравнении с остальным глянцем вполне приличный
журнал. И язык хорош, и статьи есть презанятные, и нет этой нездоровой
зацикленности на разводах и изменах. Только сегодня мне не до чтения.
Откладываю пропахший ароматом рекламируемых духов журнал в сторону и снова
погружаюсь в мысли.
Как все пройдет? Не закончится ли шутка завтра, когда мы с Пушиком будем в
полной готовности ждать, но за нами никто не приедет? Не опасно ли уезжать
со столь непредсказуемым парнем в неизвестном направлении? Грудь холодит
страх. Задумываюсь, не мудрее ли поведать обо всем подруге, но тут понимаю,
что, приключись какое-нибудь несчастье, она просто не сможет помочь, не
сумеет вовремя сориентироваться. Страх разрастается с каждым мгновением. Не
могу успокоиться, даже когда ко мне запрыгивает Пуш и просит погладить ему
мордочку.
— Непременно надо подстраховаться! — говорю тишине. — Но как?
Вдруг в голову приходит Генри, и на сердце становится легче. Он старше меня
на пять лет, а второй брат, Руби, — на семь. С Руби мы совсем разные и
никогда не были особенно близки, а с Генри — большие друзья, хоть и видимся
теперь из-за его страшной занятости весьма и весьма редко.
Беру трубку и, не продумывая, что говорить, тотчас набираю номер:
— Приветик! — весело отвечает брат. Он у нас такой — всегда бодр,
готов пошутить и полон сил, как бы ни устал, чем бы ни занимался.
— Привет. Послушай, — сразу начинаю я, — мне придется на пару
недель уехать... с одним человеком. — Фамилию
Колберт
произносить не
стоит. И вообще посвящать брата в подробности. — Это где-то недалеко,
на ферме.
— Подожди-ка... Что-то я не пойму. У тебя что, появился парень?
— Гм... в некотором смысле. — Только теперь понимаю, что объяснить ничего толком не смогу.
— Как понять
в некотором смысле
? — озадачивается Генри.
— Ну... Все только начинается... И неизвестно, чем закончится, —
выкручиваюсь я. — Поэтому я никому не хотела бы говорить, но на всякий
случай... мало ли что. В общем, хочу, чтобы хоть кто-нибудь из близких знал.
Генри не задает лишних вопросов, не делает двусмысленных намеков.
— Значит, ты пока точно не знаешь, где эта ферма?
— Нет.
— Запомни дорогу и, как только приедете, сразу позвони. И будь
поосторожнее. — Какое-то время Генри молчит — размышляет. — По-
твоему, ему можно доверять?
Можно ли ему доверять? Тому человеку, каким я знала Грегори до встречи в
кафе, — нет. Какое уж тут доверие! А сегодняшнему моему гостю —
внимательному, улыбчивому... Таким только и доверять.
— Гм... Говорю же, мы знакомы совсем недавно. Но... беспокоиться как
будто нет причин. Я так звоню, на всякий случай, — как можно более
беспечным тоном заключаю я.
— А кто он? Местный?
Краснею.
— Родился здесь... но долгое время жил в другом городе, вернулся не так
давно. Вряд ли ты его знаешь. — Я как будто не солгала и все-таки
прибегла к хитрости. Как неприятно врать Генри!
— Хорошо. Обязательно позвони! — повторяет он.
По календарю начало мая, а в лесу уже почти лето. Все зелено, заливаются
птицы, стрекочут сверчки, поют цикады. По поваленному непогодой деревцу
живыми рыжими речушками в одну и другую сторону текут муравьи. Первые тащат
ношу в дом, вторые спешат за новым грузом. На дне прозрачного серебристо-
голубого ручья удивительной красоты камни. Гладкие, яркие, с кремовыми
прожилками.
Почти не помню, когда я была в лесу последний раз. Наверное, с Генри и
папой, еще девочкой лет одиннадцати. Отец любит природу, до сих пор
регулярно ездит за грибами и ягодами. С удовольствием составляла бы ему
компанию, да все некогда. Или не хватает ума строить свою жизнь так, чтобы
хоть пару раз в год, пусть на часок-другой, выбираться в эту благодать.
Грегори на фоне трав и деревьев — другой человек. Он вообще, как выяснилось,
совсем не такой, каким казался. Обнаруживаю в нем одно достоинство за другим
и не перестаю удивляться.
Ферма оказалась простенькой, без богатейских штучек — бассейнов, ипподромов
и прочих причуд. И это, как ни странно, пришлось мне по сердцу. Как-то
свободнее стало дышать и Грегори показался более близким, более человечным.
Раздолье и неподдельное великолепие природы для этого парня милее модных
пляжей и роскошных отелей — стало быть, у него есть душа. Он невероятен,
невероятен во всем!
Ферма принадлежит не ему. Ее хозяин — добросердечный вдовец, Сэмюель Винер.
Видели бы вы ту неподдельную радость, которая озарила его приветливое лицо
при нашем появлении!
Клетка Пуша в гостиной, и, забравшись в нее, он скоро пришел в себя после
автомобильного путешествия. Моей благодарности Грегори нет предела. Мне
выделили комнату с окнами на грядки, где растут цветы. Сэмюель сажает их для
себя и, когда смотрит на головки с прозрачно-белыми, красными и желтыми
лепестками, весь преображается.
Поразительно! Я твержу и твержу про себя — как же все вокруг поразительно.
Тут легко дышится и дивно пахнет воздух. Лес величествен, могуч, добр и
щедр. А роса по утрам на траве такая прозрачная, что хочется украсить ею всю
себя, как бриллиантами.
Пытаюсь поймать кузнечика, но он проворней меня. Складываю руку чашечкой,
замираю, подгадываю удобный момент, быстро накрываю то место, куда зеленый
хитрец приземлился, но он выпрыгивает прямо из-под пальцев.
Грегори смеется.
— Зачем тебе кузнечик?
— Так. Рассмотреть.
— Лучше не мучай его. Пусть себе прыгает.
Вздыхаю. По сути, он прав.
— Ладно.
Мы сидим на подстилках, между нами салфетка, а на ней печенье и бутерброды.
На свежем воздухе аппетит бывает зверский. Сэмюель, зная об этом, настоял,
чтобы мы взяли перекусить. Пушик прыгает по траве и как будто безгранично
счастлив. В первый день я страшно за него волновалась, поэтому не отпускала
с поводка, а сегодня попробовала — он и не думает убегать! Все равно следим
за ним — Грегори тоже! Мало ли что взбредет в голову моему зайке. Еще,
одурев от запаха трав и свободной жизни, возомнит себя диким зверем и бросит
меня на произвол судьбы. Шучу, конечно. Я-то худо-бедно пережила бы такую
потерю, а Пушику, совсем не приспособленному к лесным порядкам, на воле не
выжить.
— Эх, как же здесь замечательно! — Грегори растягивается на
подстилке и кладет руки под голову. — Иной раз хочется бросить все и
поселиться в домике, как у Сэмюеля. Или даже с ним вместе. И ему было бы
веселее.
Задумываюсь. Смогла ли бы я, жительница пусть и совсем маленького городка,
переехать сюда, оставить городские удобства? Не знаю. Как ни ласково светит
здешнее солнышко, как ни прекрасны развесистые великаны-деревья, без
супермаркета на углу дома, магазинов с одеждой, зоотоварами и прочими
нужными вещами, баров, кафе, ресторанчиков оно было бы как-то неуютно.
Впрочем, продукты и все остальное можно закупать и впрок, благо машина есть
теперь практически у каждого. Бар, если честно, мне начинает надоедать, а
городская пыль пагубна для здоровья. В голове проносится еще не оформившаяся
мысль. Нахмуриваюсь и вопросительно смотрю на Грегори. Он что, действительно
мечтает о такой жизни? А если мы поженимся...
О предстоящей свадьбе я не вспоминала за эти три дня ни разу. Не заговаривал
о ней и Грегори. Ощущение такое, что мы очень близкие товарищи, приехали
отдохнуть и нам спокойно друг с другом, можно даже ни о чем не говорить,
просто быть вместе. Представляете?
Но мы отнюдь не давние приятели и о свадьбе, если и не упоминаем, то ведь не
забыли же окончательно. Уговор остается в силе. Наверное...
— Тебя устроил бы такой домик? — осторожно интересуюсь я,
вспоминая, в каком замке живут его родители.
Грегори смотрит на меня в недоумении.
— А тебя нет?
Что он имеет в виду? — с внезапным волнением задаюсь вопросом я.
Предлагает поселиться здесь вместе? Вообще-то, если задуматься, тут
настоящий рай. Главное, привыкнуть. Пожимаю плечами.
— Меня-то вполне устроил бы. Но, по-моему, нельзя и сравнивать твою
жизнь и мою.
Грегори садится, напряженно всматривается в мое лицо, будто оно вдруг неким
образом видоизменилось, и произносит с некоторым разочарованием в голосе:
— Ты меня совсем не знаешь. Ничего не знаешь.
Глуповато хихикаю. Это от волнения.
— Что верно, то верно. Впрочем, теперь мне кажется, что я знаю тебя
гораздо лучше. Или наоборот... — Пожимаю плечами. — Я хочу
сказать, там, в баре... — Вспоминаю смешки и издевательские комментарии
в его адрес — свои и Джосс — и заливаюсь краской стыда. — Ты совсем не
такой, как здесь. — Опускаю глаза.
Грегори задумывается, будто раньше и не догадывался, что бывает настолько
разным.
— Да, пожалуй. Видишь ли, мне все эти бары и люди, которые в них
собираются...
Он умолкает, ища нужное слово, а я, гадая, что он выберет, —
противны
,
ненавистны
,
омерзительны
? — замираю в ожидании.
— Непонятны, что ли, — спокойно договаривает Грегори. Его глаза
наполняет тоска, или, может, мне это только кажется. — Хотя, с другой
с
...Закладка в соц.сетях
