Жанр: Любовные романы
Солнечный зайчик
...тороны... Я тоже когда-то был таким. Мы были.
Я ничего не понимаю. Но вокруг целая невидимая сеть загадок, и появление еще
одной уже не настораживает так, как прежде.
— Я ничем не отличаюсь от других, — говорю я, и меня вдруг
охватывает острое желание выделиться из толпы. Для него.
Грегори улыбается грустной улыбкой.
— Ошибаешься. Ты просто не видишь отличий. Смотреть на себя со стороны,
тем более оценивать, не так-то это просто. А тебе вообще ни к чему.
По сути, он не сказал ничего особенного. И потом, я не совсем понимаю смысл
последней фразы. Да и первых двух — тоже. Но становится безумно приятно. До
того приятно, что хочется вскочить на ноги, ухватиться за ветку дерева,
раскачаться и прыгнуть в сине-желтое небо.
Смотрю на Пушика, маскируя свое ликование. Тот увлеченно щиплет траву и,
кажется, безмерно признателен Грегори за столь приятные каникулы. Надо о чем-
нибудь спросить. И по возможности с беспечным видом.
— Зачем же ты вообще туда ходишь? Если все тебе непонятны?
Грегори срывает травинку и вертит ее в руке.
— Это у меня типа традиции. — Теперь он определенно грустит.
Не поверите, но меня вдруг обуревает желание подойти к нему, погладить по
голове и прижать к груди. На всякий случай скрещиваю руки.
— Это... память. Впрочем, теперь скорее привычка, — прибавляет он.
Память? Только сейчас до меня вдруг доходит, что его заносчивость может лишь
казаться заносчивостью, а быть чем-то иным. Чем? Хочется теперь же засыпать
его вопросами, но я не произношу ни слова. Молчит и Грегори.
На пятый день Пуш осторожно выходит из жилища. Вечерами, возвращаясь с
прогулок, мы кормили его и на какое-то время оставляли клетку открытой, но
он боялся ходить по незнакомому дому и все время сидел внутри. А тут наконец
расхрабрился.
Я не сразу вспоминаю, что надо срочно попрятать все провода, и Пуш с
удовольствием принимается за телефонный. Замечаю это и, в ужасе прикидывая,
что буду вынуждена возмещать ущерб, бросаюсь к своему безобразнику. Слава
богу, провод почти не пострадал! Сэмюель смеется.
— Ишь, как набросился!
— Их, что называется, хлебом не корми, дай погрызть провода, —
извиняющимся тоном бормочу я.
— Надо поднять их повыше и чем-нибудь закрепить, — говорит
Грегори, уже явно раздумывая, как претворить затею в жизнь.
Мне страшно неловко. Держу Пуша на руках, а он недоволен, что не позволили
на славу развлечься.
— С нами одни проблемы, — говорю я.
— Разве это проблемы? — почти в голос отвечают Сэмюель и Грегори, начиная убирать провода.
— Да, еще тапочки, сапоги, туфли... — смущенно произношу я,
спохватываясь. — Книжки, коробочки. Мы все изгрызем, только дайте волю.
Сэмюель довольно крякает.
— Молодец зверь! Зубы всегда должны быть наточены. Мало ли что? —
Осматривает комнату и убирает с дивана журнал. — Тапочки, тапочки...
Тапочки я не ношу, а кеды всегда на мне. Остальное в шкафу. Впрочем,
невелика беда, если он найдет и попробует какую-нибудь коробочку. Ты только
не волнуйся.
До чего они добрые! Неужели это их истинная суть или Грегори специально
старается? — размышляю я. И Сэмюеля попросил быть помягче. Но какой в
этом смысл?
Пушик целый вечер разгуливает на свободе, и мне кажется, таким бодрым и
живым он не бывал никогда прежде. Засыпаю с улыбкой на губах — жить хорошо и
нет желания заглядывать в будущее, искать ответы на море вопросов, мучить
себя головоломками или ворошить прошлое.
Увы! Новый день приносит несчастье. Утро обманчиво чудесное: Грегори
улыбается больше обычного, такое чувство, что улыбка в каждой морщинке на
его лице, даже в пересекающем бровь шраме. На дворе теплынь и благодать.
После ланча идем к небольшой речке. Пушика, естественно, берем с собой. Он
резвится на кудрявой траве, и у меня то и дело сладостно замирает сердце...
Но вот движения зайки становятся несколько странными. Присматриваюсь и
замечаю: он весь дрожит.
— Грегори! Что это с ним?!
Грегори переводит взгляд на Пуша, хмурит брови и четко произносит:
— Намочи полотенце!
— Что? — не понимаю я.
— Намочи в реке полотенце! Быстро! — Грегори осторожно берет Пуша
и сажает его в переноску. Я в жутком испуге, но, немного успокоенная
собранностью Грегори, скидываю прямо на траву оставшиеся бутерброды, хватаю
полотенце и бегу к реке. Минуту-другую спустя мы уже идем домой — шагаем
осторожно, чтобы не усугубить страдания Пуша, но быстро, как только можем.
Влажное полотенце у Пушика на голове.
— Судя по всему, это тепловой удар, — говорит Грегори уверенным
голосом. — Немедленно едем к ветеринару.
Я молчу и стараюсь держать себя в руках — по дороге на ферму и по пути в
городок. Грегори мчит на предельно допустимой скорости, тоже не говорит ни
слова и все время хмурит брови.
Я молю сверхсилы, чтобы пощадили моего Пушика. Он не перестает дрожать,
мечется в стороны. Говорят, болезни кроликов очень непродолжительны и
нередко заканчиваются смертью. Не желаю, не могу об этом думать. Нет же,
нет! Все обойдется, иначе не может быть!
В нашем городишке единственная ветеринарная клиника. К тому же, ибо
кролиководов раз, два и обчелся, врачи нечасто имеют с ними дело, поэтому
ответы на большинство вопросов по уходу за своим любимчиком я нахожу в
Интернете. Теперь Сеть не поможет. Пуш нуждается в неотложной
квалифицированной помощи. Что нам скажут? — против воли гадаю я. Знают
ли, что делать?
Грегори останавливает машину прямо у входа, берет у меня Пуша и сам несет
его внутрь. Я спешу следом.
В коридоре перед кабинетом врача стол регистраторши, но ее нет — наверное,
куда-то вышла. С диванчика у стены поднимается и становится у нас на пути
тучная и высокая хозяйка двух песочных мопсов с черными мордами. Псы смотрят
то на нее, то на нас.
— Вы записаны? — воинственно спрашивает она.
Грегори качает головой и чуть приподнимает руки с Пушиком.
— Нет, но его нужно срочно осмотреть.
— И моих — срочно!
Такое чувство, что, если мы скажем еще хоть слово, собачница полезет в
драку. Мопсы выглядят вполне здоровыми, но, с одной стороны, это не причина,
чтобы утверждать, что они могут подождать, а с другой — случай совсем не
тот, когда не грех поспорить.
— Врач всего один! — почти кричит тетка. — Второй — в
отпуске, третий — на вызове. Мы вас не пропустим, потому что записаны, вам
понятно? И потом у меня собаки, а у вас не пойми что!
Последние ранящие слова долетают до нас уже на улице. Решение тотчас уйти
принимает Грегори. Я безмолвно соглашаюсь. Что у него на уме?
— В центр, — категорично произносит он.
Садимся в машину и гоним дальше. Пушику, как мне кажется, становится хуже.
Держу переноску обеими руками, а на своего малыша стараюсь не смотреть —
слишком уж тяжко. Лишь время от времени опускаю глаза, поправляю влажное
полотенце на его голове и снова перевожу взгляд на дорогу, непрестанно
молясь.
Вот на горизонте уже вырисовываются очертания высоток. Вообще-то я люблю
бывать в центре. Иной раз приятно почувствовать себя частицей более бурной,
более быстрой жизни. Сегодня же ни вид высоченных зданий, ни ровные
тротуары, обсаженные будто игрушечным кустарником, ничуть не радуют. Я их не
вижу. Все мысли об одном.
Откуда он знает, что это тепловой удар? — раздумываю я, безуспешно
силясь вспомнить симптомы возможных кроличьих заболеваний, о которых я
читала, когда только купила Пуша. И правильно ли мы сделали, что положили
ему на голову полотенце?
Сердце подсказывает: правильно, этому парню можно доверять, как никому
другому. Он многое знает. Более того — на редкость чуток.
Даже не сомневаюсь в этом. Почему? Пока не имею понятия...
Боже, какое мучение! Уж лучше самой переболеть тяжелой простудой три раза
кряду, чем видеть, как страдает этот комочек. Быстрее же, быстрее! —
выстукивает пульс. В такие минуты особенно остро сознаешь, насколько хрупка
и драгоценна жизнь. Когда все ровно и гладко, она — само собой разумеющееся.
Задумываюсь, долго ли мы в пути. С ужасом понимаю, что совсем потеряла
ощущение времени, и при мысли о том, что прошло уже, наверное, несколько
часов, вдавливаюсь в сиденье — настолько делается страшно. Когда терпению
наступает предел и уже кажется, что сейчас я выпрыгну из машины вместе с
Пушиком, — лишь бы больше не терзаться! — Грегори резко
останавливает машину.
5
В этой клинике все предусмотрено. Нас тотчас принимает врач, и его спокойный
знающий взгляд вмиг успокаивает.
— Тепловой удар, — однозначно заявляет он, осмотрев Пушика. —
Сегодня жара. Были на солнце?
— Да, — отвечает Грегори, а я молчу, будто кролик не мой, а его.
— Молодцы, что догадались положить на голову влажную тряпку, —
одобрительно произносит ветеринар. — В противном случае неизвестно чем
бы все закончилось.
— Вы поможете? — спрашивает Грегори, и я слышу в его голосе нотки
столь предельного желания спасти Пушика, что, дабы не заплакать, до боли
плотно поджимаю губы.
— Помогу, — с уверенностью отвечает врач.
Больше не в силах сдерживать чувства, я тихонько выхожу за дверь, сворачиваю
в пустынный коридорчик и, прижавшись щекой к прохладной стене, беззвучно
реву, как какая-нибудь слабонервная истеричка.
Проходит немало времени, а мне все не унять слез. В них и потрясение, и
страх за милого Пушика, и невозможность понять, почему этот парень так
печется о нас. И стыд, и растерянность, и облегчение...
— Ну-ну, перестань, — звучит из-за моей спины ласковый голос
Грегори. Я и не подозревала, что он умеет говорить таким тоном. — Все
позади. Взгляни на него.
Я медленно поворачиваюсь и смотрю на Пушика. Живой! И больше не мечется.
Подавлен и печален, но это, должно быть, пройдет...
Последний раз всхлипываю — так получается само собой, я не умышленно,
честное слово! Грегори осторожно отводит в сторону руку с переноской, а
второй впервые за все эти дни берет меня за плечо и прижимает к груди.
— Все хорошо, — шепчет мне на ухо. — Бояться больше нечего.
Интересно, испытывали ли вы хоть раз в жизни те чувства, что пережила в эти
минуты я? Столь надежно, спокойно и радостно мне, наверное, не бывало
никогда прежде, даже в детстве. На груди Грегори захотелось остаться навеки,
и меня охватила уверенность в том, что, если он будет рядом, можно смело
глядеть в глаза любой опасности — она поиграет с тобой и непременно
отступит.
Глубоко вздыхаю, только теперь обращая внимание на исходящее от Грегори
пропахшее одеколоном тепло и ощущая движение внизу живота, и в растерянности
и испуге отстраняюсь. Он улыбается. Почему? Потому что я смешно выгляжу? Или
догадывается о моих чувствах? Или просто хочет меня подбодрить?
Грегори смотрит на Пушика. Тот, все так же нахохлившись, спокойно сидит на
месте.
— Надо зайти в аптеку, — говорит Грегори. — Это здесь же, в
этом же здании, только вход другой. Купим кое-что из лекарств — и домой.
Киваю и ловлю себя на том, что мне почти не стыдно быть перед Грегори
зареванной. Удивительно. Я, хоть и не из тех, кто без косметики не
показывается на глаза посторонним, никогда не появляюсь в обществе
непричесанной, неопрятной. Я такой вообще почти не бываю. Словом, мне отнюдь
не все равно, как я выгляжу, но сейчас не до внешней красоты, и потом...
теперь, после того что случилось, нас с Грегори будто связывает нечто
большее, чем просто любование симпатичной наружностью, здоровым блеском
глаз.
В глубокой задумчивости выхожу вслед за ним в теплые майские сумерки.
— Если хочешь, подыши свежим воздухом, — говорит он. — И Пуша
подержи.
Медленно идем с Пушиком к машине. У меня в голове стая мыслей. Одна так и
норовит отпихнуть и опередить другую, и от этой безумной толкотни подумать о
чем-то одном пока не выходит. Грегори не задерживается — через несколько
минут появляется с большущим пакетом в руке.
— Что это? — в изумлении спрашиваю я. — Столько лекарств?
Улыбается.
— Нет, конечно. Лекарства на самом дне. Остальное разные штучки —
подарки выздоравливающему.
Мое сердце снова замирает от благодарности. Садимся в машину и едем назад,
на ферму, останавливаемся еще лишь раз — возле супермаркета, куда Грегори
снова идет один и откуда возвращается с двумя пакетами, полными продуктов. О
том, не нужно ли заглянуть домой в родном городке, не задумывается ни он, ни
я. Сейчас наш дом у Сэмюеля, и тянет нас почему-то только туда.
Мысли, которые у ветлечебницы толпись в моей голове пестрой массой, теперь
выстроились в очередь, и я задумываюсь над одной, потом над следующей.
Как бы вел себя, окажись он на месте Грегори, Нейл? — возникает вопрос.
Тоже распереживался бы и сделал все возможное, чтобы спасти Пуша? Нет. Нет и
еще раз нет. Нейл вроде бы любил животных, во всяком случае так утверждал
сам, и мог не без удовольствия посмотреть фильм о дикой природе или даже
послушать рассказы о домашних любимцах. Но сам предпочитал не прикасаться ни
к собакам, ни к кошкам, потому что боялся подхватить какую-нибудь заразу, и
брезгливо морщился, когда их гладила я. Даже если то были мои собственные
животные, точнее моих родителей.
— Потом этой же рукой возьмешь за руку меня, — говорил он
полушутливым голосом, но я чувствовала, что эта шутливость лишь уловка,
чтобы я не обиделась.
Однажды он вернулся домой и долго возмущался, рассказывая, что сестра его
приятеля весь день ревела над сдыхающим хомяком, вызывала на дом врача,
заплатила сумасшедшие деньги, а когда хомяк умер, положила его в коробочку и
похоронила, будто человека.
— Удивительно, что не вызвала священника и не устроила
отпевание, — распространялся он, все пожимая плечами. — Так над
людьми не плачут, ей-богу, а тут мышь!
Я пыталась возражать.
— Но ведь она заботилась о нем, была к нему привязана, воспитывала его.
Более того — любила. И он ее любил, они дарили друг другу тепло...
Нейл засмеялся.
— Ну какое от мыши тепло? Только вонь! И лишние хлопоты.
Вспоминается и то, как одобрительно он кивал, когда другой его приятель сдал
больную кошку на усыпление, не потрудившись выяснить, что с ней, не говоря
уже о лечении. Может, ей бы еще жить и жить.
— Да пойми же ты, кот не человек, — пытался доказать мне
Нейл. — Если пришла его очередь умереть, не стоит спорить с судьбой.
Мы во многом были разные. А с Грегори... Смотрю боковым зрением на его
профиль и снова чувствую его тепло, а в животе что-то приятно движется. На
миг закрываю глаза, успокаиваюсь, смотрю на Пушика. Он дремлет и выглядит,
по-моему, все лучше. Душа безмолвно кричит: спасибо! Жизни, ветеринару,
быстроходной машине, а в первую очередь ему — Грегори!
Представляю, как все сложилось бы, если бы помощь потребовалась мне, потом
вдруг — бог знает с чего — что я беременна и настал срок рожать. Кого бы я
предпочла видеть рядом с собой? А со своими детьми, если бы беда
приключилась с ними? Нейла или Грегори? Усмехаюсь про себя и с облегчением
вздыхаю. Слава богу, Нейл в прошлом. А в настоящем, в будущем...
Что меня ждет завтра? Не могу себе вообразить. Прошлого — с баром Стивена,
кадровым агентством, Джосс и Долли — будто никогда и не было. Долли...
Вспоминаю, что началась эта история именно с нее, и к щекам подступает
жгучая краска стыда. Нет! Об этом лучше не задумываться. На сегодня
страданий довольно.
Грегори явно о чем-то размышляет. Взгляд напряженный, брови немного
нахмурены, на скуле то и дело ходит желвак. Интересно, про что его
думы? — гадаю я, отмечая, что никогда в жизни столь сильно не желала
проникнуть в чужое сознание.
Что происходит? Разве такое возможно?
Сэмюель сбегает по ступеням крыльца и останавливается прямо у самой машины.
Грегори глушит мотор, выходит, раскрывает мою дверцу и берет Пушика.
— Ну что? Что сказали? — с неподдельной тревогой спрашивает
Сэмюель.
— Порядок! — объявляет Грегори.
На лице Сэмюеля расправляются морщинки, губы трогает улыбка.
— Как хорошо! Привет, дружок! — Он немного наклоняется к
Пушу. — Добро пожаловать домой!
Домой. Почему мне так сладко, так приятно думать, что здесь мой дом, пусть
временный? Оттого ли, что тут все пропитано умиротворенностью и миролюбием?
Или потому, что Сэмюель обращается со мной, хоть знакомы мы всего ничего,
как с родной дочерью? Или дело в Грегори? Смотрю на него и в непонятном
смущении потупляюсь.
— Пойдемте ужинать! — зовет Сэмюель.
Из дома тянет чем-то очень вкусным. Сэмюель редкий кулинар, готовит обычную
курятину или там пюре так, что, когда пробуешь их, кажется, ничего подобного
не едал никогда раньше. Глядя на него, лакомясь его творениями, я подумываю,
не увлечься ли кулинарией и мне. Что-то в этом есть — когда на столе
благоухающие блюда, в которые вложили частицу души. Раньше я этого не
понимала. Может, потому что с подобным не сталкивалась? У меня ни родители,
ни братья, ни их жены не любители стоять у плиты.
После ужина проверяем, как себя чувствует Пушик. Он спит в домике.
Тревожиться правда больше не о чем.
Сэмюель отправляется спать — он всегда ложится рано, — а Грегори
достает бутылку вина, купленного в супермаркете, и спрашивает у меня:
— По-моему, нам не грех немного расслабиться. Ты не против?
Беру бутылку и рассматриваю этикетку.
— Белое, полусладкое.
— Пьешь такое?
Пожимаю плечами.
— Конкретно это не пробовала, а вообще — да.
— Замечательно. Если хочешь, найдем чего-нибудь покрепче. —
Грегори кивает на бар, но я качаю головой.
— Нет-нет, после такого стресса... Я опьянею, еще загорланю песни.
— Ты еще и поешь? — спрашивает Грегори.
— Что значит
еще и
? — Смотрю на него, озадаченно приподнимая
бровь.
Его лицо удивительным образом меняется. В глазах вдруг загорается свет и
отражается сложное давнее чувство. Что это? Воспоминание о чем-то
безвозвратно ушедшем, непостижимом и вместе с тем естественном? Нет же, нет!
Как это может быть связано с моими песнями?
— Я знаю, что ты прекрасно танцуешь, — помолчав, говорит
Грегори. — Вот и спрашиваю: неужели еще и поешь?
Я растерянно качаю головой.
— Петь не пою. Точнее, могу, но это больше дурачество. На разного рода
праздниках и только за компанию. Голос у меня неважный... А вот танцевать...
— Танцевать ты училась специально, — спокойно договаривает
Грегори, доставая из буфета два бокала и штопор. — Верно?
Чуть не ахаю от удивления. Откуда он может это знать? Мы ходили в разные
школы, я года на четыре младше, живу, теперь — и жила раньше, с родителями —
довольно далеко от Колбертовых хором. Впрочем, городишка наш маленький... Не
настолько это и удивительно. Только... Раскрываю рот, чтобы задать вопрос,
но Грегори меня опережает:
— Может, посидим во дворе? Вечер теплый, тихий. Так и просит, чтобы ему
порадовались.
Киваю. Выходим на улицу, и я сажусь на старенькие качели, а Грегори
усаживается на скамейку, откупоривает бутылку и разливает вино. Беру бокал,
вдруг задумываясь, чьи это качели и кто их смастерил. Скорее всего, Сэмюель.
За столом мы всегда оживленно болтаем — о лесных обитателях, снежных зимах,
ежевике и прочем и прочем, — но о жене, я давно заметила, он
предпочитает не упоминать. Может, еще не затянулась рана на сердце. Все
переживают уход близких по-разному, иные не могут оправиться всю оставшуюся
жизнь. А дети? Были ли у Винеров дети? Наверняка это их качели, чьи же еще?
— За здоровье, — задумчиво произносит Грегори, приподнимая
бокал. — И пусть таких потрясений, как сегодняшнее, будет поменьше.
— Да! — Киваю, снова благодаря судьбу за то, что все закончилось
настолько удачно. Делаю большой глоток. У вина тонкий с едва ощутимой
приятной горчинкой вкус, и, когда оно проникает внутрь, кажется, без него
было правда не обойтись. У Грегори дар все предвидеть. Ценное качество,
особенно в друге или в... Резко прерываю ход своих мыслей. Опять краснею и
выпиваю полбокала. Надо срочно отвлечься на что-то постороннее. Нечто
повседневное, спокойное, что не вызовет бурю эмоций. Незаметно вздыхаю и
произношу беспечным тоном: — А чьи это качели? Младшего Винера? Или целых
троих младших Винеров? — Улыбаюсь. — Может, у Сэмюеля дочери? Где
они сейчас?
Грегори медленно осушает бокал, ставит его рядом с собой на скамью и смотрит
на меня еще более странным взглядом. Улыбка тает на моих губах.
— У него сын. Был сын, всего один.
Крепче сжимаю ножку бокала, чтобы не выронить его из похолодевшей руки, и тоже выпиваю вино до дна.
— Налить еще? — спрашивает Грегори, и я чувствую по его тону, что
он давно ждал, когда я задам этот вопрос, и теперь рад, хоть и разговор
предстоит тяжелый. Киваю. Он наполняет бокалы по новой, я подношу свой к
губам, но делаю лишь маленький глоток — желание пить, даже столь легкое
вино, внезапно отпадает. В воздухе кружит что-то невидимое и жизненно
важное, и в этом важном и есть ключик к разгадке.
У меня такое чувство, будто сейчас, в эти самые мгновения, я с опозданием
взрослею, перехожу из стадии безоблачного детства, когда еще ничего толком
не знаешь, в то, что, по сути, и называется жизнью. По спине бегут мурашки.
От осознания, что все отнюдь не так просто, как кажется, на сердце тяжесть и
горечь. Собираюсь с мужеством и возможно более спокойно спрашиваю:
— Ты знал этого парня?
— Он был мне ближе брата.
Смотрю на Грегори не отрываясь. Его лицо, теперь столь хорошо знакомое,
снова другое: напоминает географическую карту. Значки на ней невидимые, но я
точно знаю, где излучина реки, где горная цепь. Все эти цепи и изгибы —
отражение глубоких острых чувств. Заметить их дано не каждому, лишь самым
зорким и внимательным. Я до сих пор была как слепая и вот вдруг прозрела.
— Мы с Джаспером подружились еще школьниками, — выпив второй
бокал, начинает рассказывать Грегори. — На общей городской дискотеке
для старшеклассников накануне Рождества. Тогда я об этом еще не знал, а
спустя какое-то время понял: встреча с ним была лучшим рождественским
подарком в моей жизни. Такого друга у меня больше никогда не будет, в этом я
уверен. — На минуту замолкает.
Я облизываю пересохшие губы и думаю о Джосс. Могу ли я назвать ее подарком?
Не знаю... Она, бесспорно, моя самая близкая подруга, но главное достоинство
наших отношений в том, что мы друг друга прекрасно знаем и умудряемся
обходиться без ссор. Если Джосс вдруг не станет, скажем если она куда-нибудь
уедет — мысли о смерти не желаю и допускать, — мне ее, наверное, будет
не хватать. С другой же стороны, я живу без нее почти неделю и, признаться,
не особенно скучаю.
— Сразу выяснилось, что у нас море общих интересов, — продолжает
Грегори. — Мы оба были большими поклонниками
Депеш мод
и
Роллинг
стоунз
и свято верили, что станем морпехами. — Криво и безотрадно
улыбается. — Упорно готовились к будущей карьере, но меня не приняли
из-за пустяка, о котором я понятия не имел, — из-за плоскостопия.
Джаспер хотел из солидарности отказаться от мечты, но я убедил его в том,
что хоть один из нас должен пойти желанной дорогой. Теперь корю себя... Все
думаю, не уговори я его тогда, может не стряслось бы беды...
Смотрю на него, затаив дыхание, и не смею приставать с расспросами. Щеки
горят — оттого, что на улице до сих пор необыкновенно тепло, от вина,
усталости, сострадания и чувства вины, которое усиливается с каждым
мгновением.
Грегори поднимается со скамьи, и у меня ёкает сердце. Неужели он так и не
скажет, что стало с Джаспером?
— Схожу за сигаретами. Нормально переносишь табачный дым?
— Да, вполне. — С языка чуть н
...Закладка в соц.сетях
