Жанр: Любовные романы
Дочь роскоши
...ело? — настаивал Джон Джермен.
— О Джон, — тихо сказала она. — Ты точно должен это знать?
Он нахмурился. Взор его был затуманенным — словно он глубоко спал, когда
телефонный звонок разбудил его. Волосы были растрепаны, один угол воротника
рубашки завернулся под пуловер, а другой торчал наружу.
— Нет, София, я не знаю, — раздраженно ответил он.
— В таком случае, Джон, я тебе не собираюсь ничего говорить.
Он разозлился. Она тогда поняла это и знала сейчас. Джон никогда не простил
ей то, что она поставила его в такое положение. Но это меньше всего
волновало ее.
Я им не сказала, — подумала она. — И по крайней мере во время
суда надо мной они не докопались до прошлого
. Конечно, весьма возможно, что
старые островитяне, те, у кого долгая, склонная к подозрениям память,
обсуждали все это между собой и пытались распутать нити, которые лучше бы
было забыть. Но во всяком случае их не вытащили на поверхность. Она лишила
их этого.
И не только остальных, но и себя тоже. Были еще кое-какие моменты, которые
она хотела бы забыть, и воспоминания, запятнать которые ей было бы
невыносимо. Что бы там ни случилось, этого из нее не вытащили бы и клещами.
Даже если ее отправят в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, она все равно
откажется говорить.
София дала тогда себе этот обет, и сейчас, глядя в темный сад, она напомнила
себе о нем.
То, что все началось с Дитера, останется ее тайной.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Джерси, 1938 На вершине холма зеленел лес, а трава на лугу была довольно высокой, чтобы
можно было снова косить ее: в это нетронутое море вползала серая лента
асфальта, разрезавшая долину внизу. У дороги валялись два велосипеда,
небрежно брошенные на живую изгородь, а в сторону леса направлялись двое.
Мальчик, высокий и атлетически сложенный, целеустремленно вышагивал своими
длинными ногами, легко прокладывая борозду в траве. Пухленькая девочка в
широкой хлопковой юбке в сборку, стеснявшей ее движения, и в сандалиях изо
всех сил старалась поспеть за ним.
— Дитер! — задыхаясь, позвала она. — Дитер, подожди меня!
Он повернулся и поглядел на нее через плечо.
— Пошли, копуша!
— Не могу! У меня закололо в боку! — Но ей самой же стало смешно,
когда она произнесла это. Да она и так слишком много смеялась все эти дни.
— С такой скоростью мы будем тащиться целый день. Ты же можешь идти
быстрее!
— Нет! Говорю же тебе, нет!
— Ну ладно. Поскольку я джентльмен, я тебя подожду.
Она устремилась к нему. Ноги ее болели, сердце колотилось от усилий и от
того, как он стоял, засунув руки в карманы шорт. Под лучами солнца его
светлые волосы отливали золотом, на красивом, но довольно серьезном лице
играла полуулыбка.
Это мой парень, подумала она с гордостью, и от этого острая боль у нее в
боку стала еще резче. Мой собственный, первый настоящий парень.
Когда она подошли поближе, он протянул ей руку и помог пройти несколько
последних шагов.
— Дитер, не надо! Я не могу! Я больше не могу, говорю тебе!
— Но я же помогаю тебе.
— Нет, не помогаешь. У меня ноги больше не работают. Ты просто
выдернешь мне руку!
— О бедная малышка! — поддразнил он. — Тогда отдохни.
Она остановилась, уперев руки в бока, и обернулась назад посмотреть, сколько
они прошли, выжидая, пока восстановится дыхание. За тропинкой простирались
луга, ровные и золотисто-зеленые, дальше за ними — море, голубое, как
колокольчики, что покрывали весной лесистые холмы: оно встречалось и
сливалось с небом легкой лентой дымки.
Джерси. Сорок пять квадратных миль сочной земли, ограниченной берегом с
запутанными запрудами и выступами, пещерами, пластами обнаженной породы и
скалами Джерси, где покрытые лесом долины сбегали прямо к морю, а огромные,
как карликовые деревья, гортензии буйно разрастались долгим сезоном цветения
голубыми и розовыми гроздьями. Джерси, остров гранита и сланцеватой глины,
родина, которую она любила так сильно, что готова была броситься на нее и
крепко обнять эту теплую плодородную землю. Несколькими неделями раньше она
читала
Ричард II
Шекспира. Ее буквально опьянили слова Джона Ганта:
Сей
новый рай земной, второй Эдем. От натисков безжалостной войны самой природой
сложенная крепость
— эти слова могли быть написаны об Англии, но София
Картре сочла их совершеннейшим описанием Джерси.
Сей камень драгоценный в серебристом море...
— бормотала она про себя, на
какой-то миг растворившись в безбрежной славе любви и жизни. Ей было
тринадцать лет, и весь мир лежал у ее ног.
— Ну что, лучше? — спросил Дитер, и когда она кивнула, он снова
пошел, устремляясь к высшей точке поля, потом во весь рост растянулся на
траве, закинув руки за голову и подняв колени.
Она посмотрела на него, и сердце ее в который раз рванулось от этой горько-
сладкой муки. Она каким-то чутьем понимала, что чувство это так эфемерно,
что его надо ухватить обеими руками. Нет, не ухватить — оно для этого
слишком драгоценно, но наслаждаться им и молить:
Останься, пожалуйста,
останься
...
Дитер! — попыталась вымолвить она, но не могла говорить, потому что
была слишком счастлива, чтобы сказать хоть слово. Она села рядом с ним,
подогнув ноги под своей широкой сборчатой юбкой. Трава щекотала ее
обнаженную кожу. Через мгновение Дитер тоже сел, обнял ее и нежно притянул к
себе. Губы их сомкнулись, по ней пробежала легкая дрожь, а острая сладость
все нарастала, разбегалась по венам так, что каждая частичка ее тела
пробудилась к трепетной жизни. Они вместе упали в траву, тела их мимолетно
соприкасались, а губы искали друг друга с жадным бесстрашием непорочной
юности. Поцелуи их становились все продолжительнее, глубже, она прильнула к
нему в блаженном неведении о стремительном потоке вожделения, который
прорывался в его сильном молодом теле. И когда он был больше не в состоянии
переносить мощные призывы подавляемой страсти и оттолкнул ее, откинувшись на
спину, она почувствовала себя обиженной.
— Тебе это не правится, Дитер? Ты больше не хочешь меня целовать?
— Конечно... но я хочу не только этого, — грубовато сказал он, и
щеки вдруг жарко запламенели, когда она поняла смысл сказанных слов.
— О... Я понимаю...
Она устроилась на сгибе его руки, положив голову ему на плечо, при этом
тщательно избегая касаться его телом. Солнце грело ей лицо, она закрыла
глаза, прислушиваясь к шелесту и стрекотанию кузнечиков в траве и чувствуя,
что страсть все еще покалывает нервные окончания, посылая легкие импульсы в
нежное лоно. Она понимала, что ей не следует поощрять Дитера. Это будет
слишком глупо и неправильно. Но как же ей хотелось снова припасть к нему,
испытать его объятия, зарыться лицом в его шею, почувствовать солоноватый
запах его нагретой солнцем кожи и даже ощутить его вес на себе, чтобы он
сокрушил траву и дикие цветы, вдавливая ее в твердую горячую землю. Но это
может вызвать неприятности, а этого Софии хотелось меньше всего. И не только
потому, что она боялась, что скажут мать с отцом, если она принесет им
бесчестье, хотя она подозревала, что ей здорово придется заплатить, если
мама узнает, что она лежала на траве и целовалась с Дитером, — нет, все
было намного сложнее. Хорошо воспитанные девушки из порядочных семей не
должны позволять мальчикам делать с ними такое до тех пор, пока они сами
этого не захотят. В любом случае София решила, что умрет от стыда, если
Дитер дотронется до ее тела под одеждой. И какое при этом имеет значение,
как она трепещет и волнуется, когда он целует ее!
Когда раздражающее возбуждение начало понемногу убывать, София чуть-чуть
приоткрыла глаза и искоса поглядела на Дитера, думая о том, как ей повезло,
что у нее такой парень, и какой ей надо быть осторожной, чтобы ничего не
испортить. Она знала, что все подруги завидуют ей, потому что их приятели —
если вообще они у них были — в большинстве своем были прыщеватыми
школьниками, которых они знали всю жизнь, в то время как Дитеру было
семнадцать (он был на четыре года ее старше), такой красивый, что дух
захватывает, да еще иностранец, что придавало ему дополнительный блеск. Он
был официантом в гостинице в Сент-Хелиере, принадлежавшей родителям Софии, и
когда он в начале сезона приехал и поступил на работу, София немедленно
влюбилась в него.
Лола Картре, мать Софии, основываясь на личном опыте, не поощряла дружбу
между своими детьми и персоналом, кроме того, она испытывала глубоко
запрятанное подозрение к немцам как к расе и немного стыдилась этого. Но она
вскоре была покорена очаровательными манерами Дитера и его добросовестным
отношением к работе. Другим моментом, располагавшим его к ней, был тот факт,
что отец Дитера занимался гостиничным бизнесом дома, в Блэк Форесте, и
настаивал на том, чтобы Дитер приобрел опыт работы с низшей ступени
гостиничного сервиса в предприятиях такого типа других стран, а заодно
усовершенствовал свой и так уже довольно беглый английский и французский.
— Он, безусловно, на голову выше того итальянского парня, что у нас
работал в прошлом году, — заявила Лола. — Надо сказать, что я не
собиралась снова нанимать иностранца, особенно немца. Одного этого ужасного
человечка — Адольфа Гитлера — достаточно для того, чтобы отвратить всех от
немцев, и я не хотела бы, чтобы под нашей крышей жил немец. Но мне
приходится признать, что я ошибалась. Дитер — очень милый мальчик, и если
вы, ребята, хотите показать ему остров, когда он не занят на работе, то
пожалуйста.
Под
ребятами
Лола, конечно, подразумевала братьев Софии —
семнадцатилетнего Ники и четырнадцатилетнего Поля, которые по возрасту были
ближе Дитеру. Но они слыли
дикой
парочкой, у которой не хватало терпения
выдерживать серьезность Дитера, да еще выжидать строго ограниченные часы его
работы Довольно быстро они исключили Дитера из своих планов. И вот тут-то
София не упустила своего шанса. Наступили длительные летние каникулы, и не
надо было ходить в школу. София убедила Поля одолжить Дитеру свой велосипед
—
чтобы я смогла показать ему окрестности острова
, объяснила она.
Лола, немного сомневавшаяся в мудрости этого предприятия, предложила, чтобы
Катрин, младшая из детей Картре, тоже ездила с ними, но София подкупила
сестру ее обожаемым лимонным шербетом и обещанием, что будет водить ее
каждое утро на море (все равно Дитер в это время работал), а она, в свою
очередь, после обеда должна испаряться (когда он был свободен). Катрин более
или менее выполняла свою часть уговора, а София объяснила Лоле, что они с
Дитером ни за что не смогут поездить по дорожкам Джерси в компании
восьмилетней пышки.
Но даже разработав весь этот план, София не была уверена в своих
способностях заинтересовать Дитера. С одной стороны она боялась, что
недостаточно привлекательна, несмотря на длинные каштановые волосы, всегда
волнистые из-за косичек, которые по настоянию матери она заплетала,
собираясь в школу. Кроме того, у нее были необыкновенные глаза — ярко-
фиолетового оттенка, которые неизменно обсуждались всеми посетителями
гостиницы. Но так же, как и Катрин, она была склонна к полноте (а все
потому, думала она, что они так часто поедали всякие вкусности, оставшиеся
на кухне гостиницы!), и округлость лица поглощала ее изящные черты —
маленький прямой нос и прелестный рот. К тому же в присутствии Дитера она
очень стеснялась, и пока они раскатывали на велосипедах, ей в голову не
приходило ни одной умной или забавной фразы.
Но, к ее облегчению, Дитер, казалось, не замечал ее молчания. Он неподдельно
интересовался всем, что его окружало, и она смогла расслабиться, знакомя его
с названиями цветов, деревьев, птиц и рассказывая об истории и легендах,
связанных с островом, имевших отношение к местам, что они посещали. И как-то
почти волшебно расцвела их любовь. Однажды, остановившись передохнуть на
деревянной скамейке, которые были то тут, то там разбросаны вдоль дорожек,
ведущих к холмам, София неожиданно повернулась к Дитеру и увидела, что он
смотрит на нее, и взгляд его показался ей отражением ее чувств. Это был
счастливый взгляд — просто оттого, что он здесь, с ней рядом, и было так,
словно она стояла у края чего-то неведомого, но в то же время такого
чудесного и странно-нежного. Желудок ее сжался, и она быстро отвела взгляд в
сторону, чувствуя, как кровь бросилась ей в лицо, и через мгновение Дитер
взял ее за руку.
— Можно?
София кивнула, она не могла вымолвить ни слова, боясь выпростать
руку, — а вдруг он обидится или подумает, что ей это не нравится. Ее
рука долго покоилась в его ладони, пока ее не стали колоть тоненькие
иголочки от затекшей крови.
Мама, конечно, понятия не имела, что Дитер из просто
приятеля
перешел в
категорию
ее парня
. София понимала, что если Лола заподозрит неладное, она
тут же запретит ей совместные с Дитером вылазки. У нее были строгие взгляды
на приличия, и София сама знала, что тринадцать лет — еще слишком юный
возраст, чтобы вступать в связь, — она много раз слышала это от матери,
когда они говорили о других девочках.
— Гулять с мальчиками в ее возрасте — тут недалеко до беды! —
сурово говаривала мать. При этом ее огромные фиолетовые глаза, чуть более
темные, чем у Софии, грозно сверкали. — Даже шестнадцать еще слишком
рано, как ты думаешь, Шарль? — И папа, который никогда не спорил,
потому что любил спокойную жизнь и знал, какой взрывной может быть мама,
если ее разозлить, только кивал и соглашался.
Дитер, казалось, тоже понимал, что такие отношения с дочерью его
работодателей не приведут ни к чему хорошему, и София чувствовала, что он
почему-то несет за нее ответственность, хотя, конечно, это все могло
объясняться тем, что он казался настоящим джентльменом. Как бы там ни было,
оба вели себя с исключительной осторожностью, не давая Лоле ни малейшего
повода к подозрению. Но София словно светилась изнутри от чудесного
волнения, от влюбленности, и она знала, что Дитер тоже влюблен в нее.
Лишь одна тень легла на волшебный мир, в котором они пребывали, и, когда они
лежали на тихо шелестевшей траве, тень эта задела краешек сознания Софии
подобно тому, как туча закрывает солнце. Она сорвала длинную травинку,
погрызла стебель, а потом пробежала пальцами вверх по нему, чтобы разбросать
семена, которые собрались в бутон. Невысказанный страх терзал ее.
Наконец она нарушила молчание и отбросила очищенную от семян травинку в
сторону.
— Дитер... Ты не думаешь, что?..
Он повернул голову, лениво глядя на нее.
— Что?
— Ты не думаешь, что... будет война?
София почувствовала, что он напрягся.
— О чем ты говоришь?
— О войне. Между Германией и Францией. А может, и между Англией.
— Конечно нет, — холодно ответил он, и она вдруг почувствовала
себя чуть ли не виноватой, что нарушила идиллию.
— Но я слышала, что мама говорила... — Она оборвала себя, понимая,
что только сделает хуже, если повторит слова Лолы, так презрительно
относившейся к Гитлеру и нацистской партии. — Ну, если Германия
вторгнется в Чехословакию, тогда не миновать беды, — запинаясь,
закончила она.
— Почему? — спросил Дитер. — Кому какое до этого дело, не так
ли? Кроме того, Франция не примет вызов Германии и Англия тоже. Они
понимают, что никогда не выиграют.
София молчала. Несмотря на жаркое солнце, ей вдруг стало холодно. И это не
только из-за угрозы войны. Наверное, Дитер был прав, когда говорил, что они
не будут воевать, — в конце концов, разве Австрия не позволила Германии
вступить на свою территорию и завоевать себя и даже казалась весьма этим
довольной. Если верить газетам, австрийцы приветствовали прибытие Адольфа
Гитлера в Вену колокольным звоном. Если они так воспряли духом и сотрясали
воздух в нацистском приветствии, то вряд ли могли яснее выразить свои
чувства.
Отчаявшись вернуть счастливое настроение, которое владело ими за несколько
минут до этого, она подняла еще травинку и пощекотала ему ухо.
— Эй, Дитер, не будь букой! Улыбнись!
У него между бровями все еще пробивалась небольшая морщинка, но через минуту
черты его лица смягчились, он схватил ее за руку и повалил на землю.
— А вот сейчас, мисс Картре, посмотрим, кто победитель! — игриво
поддразнивая, сказал он, а потом поцеловал ее, и София подумала, что, честно
говоря, ей было все равно, кто победит.
Она любила Дитера — и для нее лишь это имело значение.
— По-моему, Дитеру давно пора возвращаться домой в Германию. —
Лола Картре стянула чулки, аккуратно скатала их в клубок и посмотрела на
Шарля, уже лежавшего в постели, уютно устроившись на подушках.
— Что? Ты с ума сошла? — Он раздраженно встрепенулся, поскольку
очень устал и давно был готов ко сну. Меньше всего на свете ему хотелось
вступать в ночные пререкания с Лолой, которая, казалось, всегда заводилась с
пол-оборота, каким бы трудным ни был ее день. Но такое заявление, что она
сейчас сделала, вряд ли можно было оставить без внимания.
— Нет, не думаю, — возразила Лола. — Я знаю, что ты
собираешься сказать, Шарль: что сезон еще будет продолжаться целый месяц, а
может, и дольше, и у нас достаточно забронировано мест, но я не могу
удержаться. Судя по тому, как идут дела, я не испытываю радости от того, что
парень будет здесь находиться еще дольше. Сожалею, что не прислушалась к
своему внутреннему голосу, когда он пришел наниматься. С самого начала не
надо было пускать его сюда.
Она встала, выскользнула из нижней юбки и набросила на себя шелковую шаль
цвета слоновой кости, явно знавшую лучшие дни, и Шарль невольно подумал, что
она до сих пор еще привлекательна. Несмотря на то, что она родила четверых
детей, грудь ее все еще была крепкой и пышной, а волосы, чуть
засеребрившиеся на висках, густые и роскошные, ниспадали до плеч,
высвобожденные из низкого удлиненного пучка у шеи — ее обычной дневной
прически. В мягком полумраке лампы лицо ее выглядело гладким, округлым, чуть
желтоватая безупречная кожа упруго обтягивала ее красивые скулы, и Шарль
подумал, что каким-то непостижимым образом сейчас она выглядела моложе, чем
десять лет назад, когда дети были маленькие и приковывали к себе ее
внимание, а они старались справиться сами со своей гостиницей, и помогать им
приходила лишь одна старушка посудомойка. Щеки Лолы были тогда впалые, под
фиолетовыми глазами синяки от усталости, и он иногда беспокоился, что такая
нагрузка не для нее, поскольку он может потерять ее из-за туберкулеза или
воспаления легких или еще какой-нибудь смертельной болезни, что нападает на
тех, кто работает на износ почти без отдыха.
Но ему нечего было беспокоиться. Он должен был сообразить, что Лола набрала
необходимый персонал, криво усмехнувшись, подумал Шарль. Что еще нужно было
ожидать от белоруски, дочери армейского офицера, поддерживавшего царя
Николая, а потом сражавшегося с генералом Деникиным, отчаянно пытаясь
сокрушить большевиков. Когда он понял безнадежность всего этого, то
предпочел тайно вывезти дочь из России, и вот тогда-то она и повстречала
Шарля. Он был старшиной на корабле, что вез ее в Англию, и безумно влюбился
в прекрасную, энергичную русскую девушку. Еще до того, как корабль приплыл,
он сделал ей предложение и, к своему изумлению, получил согласие. В течение
многих лет он все не переставал удивляться, как же ему так повезло, и
никогда не догадывался, что Лолу в такой же степени привлекала его
твердость, надежная сила, как его — ее непостоянная, ветреная натура. Втайне
он боялся, что она приняла его предложение лишь для того, чтобы обеспечить
себя домом и британским паспортом. Шарль приходил в ужас при мысли, что когда-
нибудь, убедившись в своей безопасности, Лола оставит его, поэтому при
первой же возможности он оставил службу на флоте и забрал ее домой, на
Джерси. Но чем обеспечить ее существование? Ведь Шарль поступил на морскую
службу сразу после школы, другой жизни он не знал.
Чтобы хоть с чего-то начать, он подыскал себе работу в доках в Сент-Хелиере,
но часы службы тянулись так бесконечно долго, что Шарлю стало стыдно. Он
уговаривал себя, что не делает ничего плохого, но убедить себя в этом не
мог. Когда он был старшиной на флоте, у него было положение, которого сейчас
ему недоставало. К тому же Лола была слишком хороша, чтобы быть женой
простого портового рабочего. При ее гордости, чуть ли не высокомерии, ей
было невыносимо думать, что она не занимает достойного места среди других
женщин. И Шарль решил найти для нее что-нибудь более подходящее.
Однако их первенцу Николаю был уже год, когда им наконец предоставился шанс.
Дед Шарля умер, и в своем завещании он все оставил Шарлю: коттедж, маленькую
прохудившуюся гребную шлюпку и деньги — гораздо больше, чем думал Шарль или
кто-нибудь еще. Они хранились у него под матрасом и по кувшинам,
разбросанным по всему дому.
— Эти деньги за контрабанду, я больше чем уверен — я же знаю
дедушку, — сказал Шарль Лоле, оглушенный свалившейся удачей, в которую
едва мог поверить. — По крайней мере у нас теперь будет свой дом,
который не придется делить с моими родителями.
Глаза Лолы задумчиво сощурились, и он поспешил добавить:
— Я понимаю, что это не слишком большой дом, но по крайней мере у тебя
будет своя кухня... и я могу заниматься с тобой любовью по ночам, не боясь,
что они услышат каждый звук. Кроме того, им не очень приятно, когда плачет
малыш. В их возрасте это им не нужно.
— Это все правда, но я все же думаю, что это не совсем то, что я
хочу, — осторожно сказала Лола.
— О любимая! — Он обнял ее. — Я понимаю, что не могу дать
тебе многого — того, к чему ты привыкла в России. Но по крайней мере сейчас
у меня появились деньги деда, и я смогу купить тебе что-нибудь приятное... и
Ники тоже. Ты же знаешь, эту лошадку-качалку, что ты всегда хотела купить
ему? Не понимаю, почему мы не можем ее сейчас себе позволить?
— Нет, — ответила Лола. Голос ее был тверд, а плечи распрямились.
— Нет? Но почему? — озадаченно спросил он.
— Мы не должны... — Она помедлила, чтобы подобрать подходящие
слова — мы не должны растратить эти деньги по мелочам. Может, это
единственный шанс для тебя выбраться из этих доков. Я думаю, Шарль, мы
должны использовать деньги дедушки, чтобы открыть свое дело.
— Дело? — Он расхохотался, но потом, заметив ее обиженное лицо,
постарался говорить серьезно: — Лола, любимая, я ничего не смыслю в бизнесе.
Я же моряк, не забывай!
— Тогда уходи в море и предоставь это мне! — вспыхнула она. —
Я тоже никогда не занималась делом, но у меня есть желание попробовать.
Здесь столько возможностей, к которым надо приложить лишь немного здравого
смысла и решимости продолжать дело!
— Например?
— Джерси — красивый остров. Это прекрасное место для людей, желающих
отдохнуть. Да, я понимаю, до недавних пор только богатые позволяли себе
отдых. Но времена меняются. С транспортом все просто — поезда, катера, даже
машины. Скоро больше людей будут ездить на отдых, и не только на один день,
и вот тут-то они приедут на Джерси. Я думаю, будет хорошо, если мы будем к
этому готовы. Мы продадим коттедж дедушки и купим дом, в котором могли бы
принимать гостей. И так у нас возникнет дело. Это хорошая мысль, тебе не
кажется?
Шарль снова рассмеялся, но теперь уже не с презрением, а больше от искреннего восторга перед Лолой.
— Предприятие по приему гостей, это ты имеешь в виду? Я не представляю
тебя в роли хозяйки, которая готовит капусту и носит при себе ключи от
ванных комнат.
Красиво изогнутые брови Лолы сомкнулись.
— Почему одну капусту? Я умею готовить вкусную еду. У нас будет очень
хороший пансион, вот увидишь.
Шарль подумал, что эта идея — просто очередной каприз Лолы, который скоро
вылетит у нее из головы, но ошибся. Через несколько дней, когда он вернулся
домой, она встретила его новостью, что нашла подходящее место.
— Это большой дом у залива, — сказала она. — Столо
...Закладка в соц.сетях
