Жанр: Любовные романы
Дочь роскоши
...ть долгих лет. И кроме
того...
— А каков ваш интерес в этом деле? — спросила она. Дэн на миг
заколебался. Сказать ли ей правду? Трудно преодолеть старые привычки.
Полицейские и репортеры-расследователи обычно задают вопросы, но не отвечают
на них. Это непосредственно касалось его.
— Я уже говорил вам — этот случай всегда притягивал меня, —
хладнокровно сказал он. — Я же вырос под его знаком. Я думал, вы тоже
настроены докопаться до истины. Подумайте сами. Если вы решите продолжать,
дайте мне знать. Как я уже говорил, у меня сохранились контакты с полицией и
я могу покопаться в деле. Но толку не будет до тех пор, пока вы не будете
готовы задать несколько вопросов. Это может быть нелегко. Вы можете
обнаружить какие-нибудь детали, о которых предпочли бы не знать. Но это
цена, которую нам придется заплатить за правду. — Он поднялся и вытянул
вперед руку. — Видите ли, я собираюсь просить сейчас у вас прощения. У
меня назначена встреча, которую я не могу отменить. Подумайте о том, что я
вам сказал, и сообщите мне о своем решении. Тогда, может быть, мы еще
поговорим.
— Я так и сделаю, — кивнула Джулиет.
— Хорошо. — Он как-то с трудом произнес это, и Джулиет вдруг с
легкостью поверила, что он когда-то был полицейским. Потом он снова
улыбнулся, и жесткое стальное выражение почти тут же исчезло с его лица.
— Тогда надеюсь вновь услышать вас.
— Может быть. — Она не собиралась связывать себя обязательствами,
но в душе поняла, что уже решилась. Ею овладела тревожная мысль, что, раз уж
она пустилась по этой дороге, ей не надо останавливаться. Вероятно, другие
члены семьи могут спокойно поживать во лжи и под покровом мужества ее
бабушки, но только не она.
Она хотела знать правду. Тогда и только тогда она решит, что ей с этим
делать.
Машина Джулиет завернула за угол улицы, а Дэн Диффен вернулся в дом.
Адреналин взыграл в его крови, он ощущал прилив сил, некое предчувствие, что
редко случалось с ним за последние дни. Пожалуй, преимущество профессии
полицейского в том, что частенько могут возникать подобные минуты подъема,
подумал он. Но могли быть и глухие периоды, моменты раздражения, отчаяния. И
в конечном итоге бюрократия, которой плевать на личность, ведь именно из-за
нее он оказался выброшенным на свалку именно тогда, когда больше всего
нуждался в обретении смысла жизни.
В ночных кошмарах Дэн по-прежнему заново переживал, как он не поверил, когда
ему в первый раз без обиняков сказали, что ему надо быть готовым весь
оставшийся срок службы проработать за столом — это называлось
легкими
обязанностями
, либо быть списанным из полиции по состоянию здоровья.
— Ты же понимаешь, что мы не можем иметь недееспособных офицеров на
улице! — заявил ему шеф, и Дэн чуть было не взорвался.
Вы не можете так поступить со мной — в этом же моя жизнь!
— хотел сказать
он, по это прозвучало бы слишком банально, поэтому он выдал несколько весьма
колоритных фраз на языке, который вообще-то не считал приемлемым для себя,
но который тем не менее был в ходу у многих так называемых
порядочных
людей
. Ему пришлось низко пасть, чтобы доказать это. Но шеф не
отреагировал, хотя ему было жаль Дэна. Он понимал, что Дэн убит горем после
смерти Марианны, да ему и не хотелось терять одного из своих лучших
сотрудников, но делать было нечего. Ему надо было работать, а закон есть
закон. Дэн должен был мужественно переносить страдания.
Но у Дэна не было настроения мужественно переносить страдания. Он
почувствовал себя больным, его словно подрубила под корень служба, которой
он посвятил свою жизнь, и ему не пришло в голову, что горе может вызвать у
него чересчур бурную реакцию. Он в ярости хлопнул дверью офиса шефа и
уволился с полицейской службы.
На некоторое время его, как густой туман, окутала депрессия. Женщина,
которую он любил и на которой был женат, умерла, и хотя он понимал, что это
глупо, тем не менее не переставал обвинять себя. А теперь он к тому же был
без работы. Все кончено в двадцать семь лет. Боже, ради чего ему оставалось
жить?
Когда депрессия отступила, Дэн начал всплывать на поверхность, как пробка в
воде. И главная причина заключалась в том, что он ухватился за рассказ.
Дэн был всегда в ладах со словами. То, что он годами писал репортажи,
притупило его талант, хотя в мрачные минуты он находил утешение в том, что
описывал какие-нибудь эпизоды, овладевшие его воображением. К своему
большому удивлению, он умудрился продать один-два своих опуса. И теперь,
если ему попадалась история о контрабанде наркотиками, он уже точно знал,
что будет с нею делать.
Контрабанда наркотиками была редкостью на Джерси, однако о ней знали, а
контакты, которые ему удалось наладить, пока он служил в полиции, вывели его
на след одного из наиболее ярких типов, новичка, которому было что скрывать.
Подводящий итоги репортаж создал Дэну имя журналиста-расследователя, хотя он
писал не под своим именем. Вместо этого он использовал псевдоним Гарри
Портер. Это было предусмотрительно — на таком маленьком острове, как Джерси,
не стоило афишировать факт, что бывший полицейский, сын выдающегося
адвоката, был заинтересован в ниспровержении кумиров, разоблачении
мошенничеств, непорядочности и других малоприятных деяний. Конечно,
некоторые знали, кто он: невозможно было сохранять его личность в полной
тайне, но по крайней мере псевдоним обеспечивал ему право на частную жизнь.
Однако находить новые материалы было не всегда легко, и когда он, разбираясь
в конторе отца, ознакомился с делом Лэнглуа, то почувствовал, что здесь
может быть по-настоящему большая история. И не только потому, что здесь
присутствовали интригующие моменты — богатство и власть, скандал, семейная
династия, разбитая на куски ссорой между ее членами, а потом соединившаяся
так, что трещины были почти не видны. И еще — от всей этой истории веяло
неразрешенной загадкой. Дэн знал, что отец его сошел в могилу, убежденный в
невиновности Софии и постоянно терзаемый вопросом — если не София убила Луи,
то тогда кто? И почему она настойчиво брала на себя ответственность за это
преступление? Прикрывала ли она кого-нибудь, и если да, то почему? Или,
может, она обезумела от горя и по правде уверовала в свою вину?
Это дело никогда толком не расследовали, Дэн был в этом уверен. По всем тем
причинам, что он обрисовал Джулиет, Айвора Фовэла устраивала версия Софии.
Если бы он смог докопаться до сути, могла бы получиться не оставляющая
сомнений книга, настоящий бестселлер, и он уже воображал, с каким
наслаждением он будет писать его, соединяя свой писательский талант с
интересом к криминалистике, которые он взрастил в себе! Даже если у его и
был крошечный комок злости, глубоко запрятанный в его побуждениях, он все
равно не осознавал это. Он лишь инстинктивно понимал, что кто-то плохо
обошелся с этим человеком. Ну а если этот кто-то мог бы угрожать и ему, и
притом так безжалостно, чтобы заставить его потерять сон? Но только он
совсем не собирался этого делать.
Но расследование Дэна имело кучу пробелов. В досье просто не было
достаточной информации, чтобы дать ему дополнительную зацепку — ведь в конце
концов его отец защищал Софию с позиции признания ею вины. Например,
показания, касающиеся поведения остальных членов семьи в ночь, когда умер
Луи, были расплывчатыми и неподтвержденными, их упоминали лишь в том
контексте, который устраивал саму Софию.
Она просила меня не вытаскивать на свет семейные дела. — Дэн вспомнил,
как однажды отец сказал ему, когда у них зашел разговор об этом деле. —
Она сказала мне, что нанимала меня не для того, чтобы я играл роль
исправного защитника
.
Таким образом, тайны Софии остались глубоко запрятанными, и у Дэна было не
больше зацепок, чтобы докопаться до них, чем у его отца двадцать лет назад.
Он подумывал о том, чтобы поговорить со старыми друзьями из полиции и
попробовать раздобыть старые досье, но сомневался, стоит ли ему делать это
так поспешно. Ведь тогда он может упустить какую-нибудь золотую возможность,
потому что не знал, чего, собственно, ищет. Просмотрев несколько ранних,
подлежащих уничтожению материалов, Дэн решил держать ухо востро. Рано или
поздно он натолкнется на кого-нибудь, кто сможет ответить ему на некоторые
вопросы, и раз уж он решил лично заняться расследованием, то тогда и сможет
извлечь правду на свет. Но прошел год, и он уже начал думать, что ему стоит
забросить это дело, признав, однако, что случай интересный.
И вот тут, словно дар Божий, прозвенел звонок ее внучки. Когда она сказала,
кем приходится Софии, пульс его застучал в бешеном ритме. Вот тот человек,
который заинтересован в этом и доискивается правды — и она была сама членом
семьи!
В первый раз в жизни Дэн благословил тот факт, что его назвали именем отца.
Все мелкие неприятности, которые возникали у него от ощущения, что родители
этим как бы отрицали его индивидуальность, да и другие случаи, когда
одинаковое с отцом имя приводило к каким-то дурацким недоразумениям, были
забыты. Если бы его не назвали Дэниел, то другого такого случая, может быть,
и не представилось.
Дэн вернулся в гостиную. Он испытывал подъем, оживление. Разговор был не из
легких, но он надеялся, что еще раз встретится с Джулиет Лэнглуа. Его
немного кольнула мысль о том, что было, если бы он сказал ей об истинной
причине его интереса к этому делу и о догадках, что София покрывала какого-
то близкого ей человека. Он испугался, что в таком случае она просто ушла бы
и никогда не вернулась, а он потерял бы шанс написать лучшую повесть из
всех, что мог написать. Репортажи-расследования, равно как и работа в
полиции, могут быть грязным делом. С этим ему приходилось жить, но не стоило
терять из-за этого сон. Ненадолго он мысленно вернулся к тем сомнениям,
которые испытывал его отец и которые много лет мучили его. У него возникло
чувство, что его старик был бы рад, если спустя много лет справедливость все
же восторжествует. И если его совести нужна взятка — то вот она.
Дэн потрогал кофейник. Кофе был теплым, но не горячим. Он решил подогреть
его, потом передумал и налил себе вместо кофе виски. Рановато для такого
напитка, но у него было ощущение, что он что-то отмечает.
Дэн поднял бокал и мысленно произнес тост в честь дела Лэнглуа.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В тот полдень, после отменного ланча, состоявшего из бараньей отбивной,
молодой картошки и чая со свежей мятой из собственного сада, Катрин уселась
в машину и покатила в Ла Гранж навестить сестру Софию. Катрин любила плотно
обедать в первой половине дня. Эту привычку она приобрела за годы своего
учительства и надзора за школьными обедами и сейчас утверждала, что поздние
обеды вызывают у нее несварение.
Однако после плотных ланчей ее клонило ко сну. Когда у нее не было ничего
лучшего на примете, Катрин позволяла себе соснуть с полчасика, но сегодня,
решив, что ей на самом деле надо съездить к Софии, она изо всех сил боролась
с сонливостью, стягивавшей ей веки, подавляла зевки и решительно
настроилась, что роскошный полуденный сон придется отложить.
Приехав в Ла Гранж, она удивилась и встревожилась сообщением Деборы, что
София все еще в своей комнате. Молодая женщина объяснила ей, что София была
немного
не в порядке
прошлой ночью, но не придала этому особого значения.
Катрин провела некоторое время с Деборой и Джулиет, рассматривавшими альбом
со старыми фотографиями, а потом поспешила наверх, в комнату Софии. Она без
стука открыла дверь и возвестила о своем приходе, воскликнув:
— София! Это я. Ты проснулась? В ответ донесся короткий смех.
— Конечно, я проснулась, Катрин. Мы же не спим весь день напролет!
София сидела на розовом пуфе и смотрела вниз, на аллею. К облегчению Катрин,
она выглядела вполне нормально, как всегда. Пожалуй, чуточку бледная, но в
целом неплохо. На ней были хорошо облегавшие ее темно-синие слаксы, кремовая
блузка и изумрудно-зеленый с синим свитер.
— Дебора сказала мне, что ты себя неважно чувствовала! — осуждающе
сказала Катрин.
— Да, у меня был вчера вечером приступ головокружения — ты же меня
знаешь, — легко сказала София. — Сейчас я себя хорошо чувствую, но
доктор Клавель считает, что я должна отдыхать целый день, сама знаешь, какой
он беспокойный.
— Да уж, знаю, — с чувством сказала Катрин. В прошлом году доктор
Клавель настоял на серии дорогостоящих и занявших кучу времени тестов для
нее самой, когда ей случилось пожаловаться ему на расстройство пищеварения.
Результаты анализов не показали ничего плохого, и Катрин не могла решить —
испытывать ли ей облегчение или, напротив, раздражение по поводу потраченных
зря усилий. Во всяком случае для себя она решила, что с доктором Клавелем в
будущем будет осторожнее.
— А я тут сижу, наслаждаюсь солнышком и читаю, — продолжала София,
откладывая книгу на столик возле нее. — Ну, чем я обязана твоему
визиту? Тебе кто-нибудь позвонил и сказал, что мне нехорошо?
— Нет. Я узнала об этом, когда приехала.
— А что тогда? Непохоже на тебя, чтобы ты пожертвовала послеобеденным
отдыхом и приехала навестить меня.
— София! Когда ты прекратишь намекать, что я ничего не делаю, а только
сплю? Я много чего делаю до обеда. С одной стороны, я вожусь в саду. А когда
погода неподходящая, я через трафарет расписываю стены в своем туалете
внизу.
— Трафарет?
— Ну да, знаешь, как мы любили этим заниматься в детстве. Но этот я
получила по почтовому заказу от Лауры Эшли. Я очень довольна. Туалет по-
настоящему заиграл, когда я на старую эмульсионную краску нанесла по всей
стене гроздья вишни. Это было так здорово.
София недоверчиво покачала головой.
— Сколько тебе лет, Катрин? Шестьдесят один. Неужели ты никогда не
повзрослеешь?
— Наверное, нет, — весело ответила Катрин.
— И все же ты не ответила на мой вопрос — почему ты прервала свои
увлекательные занятия ради визита ко мне?
У Катрин вытянулось лицо.
— Если ты должна отдыхать и лечиться, то я не уверена, что должна
говорить тебе.
— Почему, ради Бога. Я себя чувствую вполне прилично.
— Сомневаюсь, что доктор Клавель одобрил бы это.
— Мы ведь уже договорились, что доктор Клавель чересчур беспокоится по
пустякам. Как бы то ни было, ты сейчас не можешь остановиться. Я опять
заболею, если буду раздумывать о том, что случилось, почему у тебя такой
таинственный вид.
— Я могу рассказать тебе о каком-нибудь миленьком пикантном
скандальчике — о недавнем разводе, например, или тайном любовном гнездышке.
— Но ты не сделаешь этого, потому что я пойму, что ты лжешь. —
Лицо Софии посерьезнело. — Я догадываюсь, что это нечто гораздо более
важное.
— Ну хорошо. Я расскажу тебе. Я просто подумала, тебя надо предупредить
о том, что Джулиет спрашивала... ну, о том, что мы предпочли бы забыть.
Похоже, Робин и Молли все эти годы держали ее в неведении, и сейчас она,
естественно, интересуется. Не хочу огорчать тебя, София, просто я подумала,
что ты должна об этом знать, вот и все.
София кивнула.
— Признаюсь, я тоже подозревала об этом. По ее вчерашним замечаниям я
поняла, что это занимает ее голову. И, как ты говоришь, ее нельзя в этом
винить.
— Да, нельзя. Но я хотела предупредить тебя.
С минуту сестры посидели молча. Эта тема столько лет была запретной, что
почти невозможно было нарушить сейчас табу. Катрин сказала, ради чего она
приехала. Теперь разговор потечет по менее опасному руслу.
— Останешься выпить чаю? — спросила София.
— Пожалуй, да. Пока я вернусь, будет слишком поздно, чтобы возиться в
саду.
— И слишком поздно для послеобеденного сна.
Они рассмеялись. На сей раз призраки снова были разогнаны.
София сидела на пуфе, вглядываясь в опускающиеся сумерки. Она с
удовольствием пообщалась с Катрин — в небольших дозах она была забавна, и
благодаря ей София всегда чувствовала себя молодой. Как она и обещала,
Катрин осталась на чай, и в связи с этим София нарушила приказ доктора и
спустилась вниз. Они насладились песочным печеньем и шоколадной глазурью с
Деборой и Джулиет, — хотя нет, ведь Дебора, зацикленная на своей
фигуре, ни к чему не притронулась!
Но когда Катрин уехала, София, сославшись на усталость, снова ушла к себе.
Это было почти правдой: она в самом деле устала, и не столько от
вынужденного безделья, сколько от угрозы возобновления сердечных
недомоганий. Но главная причина заключалась в том, что ей надо было побыть
одной и поразмышлять.
Значит, Джули задавала вопросы. София очень боялась, что она будет их
задавать. Это было оборотной стороной медали того момента, когда она узнала,
что Джулиет едет на Джерси: с одной стороны — предвкушение радости от того,
что она увидит ее после стольких лет разлуки, а с другой — страх, что она
захочет докопаться до тех вещей, которые бы лучше всего забыть.
Было бы неплохо, если бы у Робина и Молли хватило ума по крайней мере
рассказать ей о том, что произошло, с самого начала, — таким образом,
она воспринимала бы это как часть своей жизни. Но они не рассказали. Парочка
страусов! — сердито подумала София. Один мечтатель, другая — ребенок,
обоими владело чувство вины, и у обоих были основания желать похоронить
прошлое и сделать вид, что его вообще не существовало. Но оно, конечно,
было, и естественно, что Джулиет разбирало любопытство.
София вздохнула и разгладила небольшую морщинку на переносице. Она не
больше, чем Робин и Молли, хотела, чтобы Джулиет ворошила прошлое. Она
слишком хорошо знала, насколько опасными могли быть такие вещи. Но как она
могла остановить это? Семья, конечно, сомкнет ряды и будет хранить секреты,
как они делают сейчас. Но все равно...
Я не вынесу, если опять потеряю ее, — подумала София. — В первый
раз, когда она ушла из моей жизни, я так оцепенела и замкнулась в своей
скорлупе от всего случившегося, что не смогла тогда оценить, как много я
потеряю, если моя единственная внучка окажется на другом краю света. Сейчас
я старше, не старая, а просто старше, и люди стали очень дороги мне.
А тогда разве было не так? Не из-за того ли она всегда на первое место
ставила людей, которых любила, что ее собственная жизнь была такой бурной,
полной событий, а иногда и злополучной? София покачала головой. Боже
праведный, почему надо опять все это заново переживать? Чего хорошего можно
этим добиться?
Пора уже ей включить свет. Тьма сгущалась, но София сидела прикованная к
месту. Она не часто думала о той ужасной ночи, почти двадцать лет назад,
ночи, когда умер Луи. О некоторых вещах вспоминать слишком больно, сознание
блокирует их, словно их не было вообще. Именно так долгое время было со
смертью Луи. Но не сейчас. Сейчас некий ключ отомкнул прошлое, И этим ключом
была Джулиет.
София всматривалась в темнеющий сад и вспоминала, как все случилось той
ночью. Сначала было празднество, блестящий светский раут, подпорченный ее
беспокойством о бизнесе и семье, страхом, который не покидал ее и все
возрастал, потому что источником ее беспокойства был Луи — ее любимый
Луи, — и она больше не собиралась прощать его. Потом была поездка домой
и колющее ощущение в душе, которое все росло и пугало ее, потому что она
стала воспринимать это заурядное чувство как предзнаменование чего-то
ужасного, что должно произойти. София не раз убеждала себя, что она глупа,
что у нее чересчур развито воображение и она слишком уж близко к сердцу
воспринимает все. Но горький опыт доказывал ей, что она всегда шестым
чувством ощущала приближение беды и реагировала на это растущей, как снежный
ком, паникой. Отчего ей так страшно, думала София, в то время как машина с
шофером подвозила ее к дому. Какая бы ни была беда, но она на самом деле
бродит поблизости.
Явственно, несмотря на то, что прошло столько лет, она вспомнила первый
проблеск окон Ла Гранжа сквозь деревья, высаженные вдоль аллеи. Несмотря на
поздний час, в нескольких комнатах первого этажа горел свет, и она поняла,
Что Луи должен быть дома. Она не знала, радоваться ли ей по этому поводу или
огорчаться. По крайней мере он не улетел в Лондон, как часто делал на уик-
энды, чтобы примкнуть к высшему лондонскому обществу, которое ему не мог
обеспечить устоявшийся, старомодный Джерси. Но дни, когда Луи оставался
дома, неизбежно проходили в спорах или даже еще хуже.
София позволила мыслям улететь прочь, и вакуум тут же заполнили обрывки
разговоров.
Шофер Легран, остановив
мерседес
у парадной лестницы, спросил:
— Будут еще какие-нибудь распоряжения, миссис Лэнглуа?
И ее собственный голос, вполне нормальный, несмотря на клокотавшую внутри
нее бурю:
— Нет, Питер, спасибо. Я войду сама. Поезжай домой.
Она ненадолго задержалась на ступеньках, мысленно набираясь мужества, чтобы
войти, и надеясь, что Луи, вероятно, уже в постели. Она не хотела больше
споров. Но сегодня...
— Бабушка! Выпьешь что-нибудь на ночь? — София чуть не
подпрыгнула. Она настолько заплутала в своих воспоминаниях, что не услышала,
как Джулиет постучала в дверь.
— Что-нибудь на ночь? — Даже ей самой ее голос показался натянутым
и отдаленным.
— Да. Какао? Овалтин? А может, что-нибудь покрепче?
— Нет. Думаю, нет.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо.
— Тогда почему сидишь в темноте?
— Я люблю темноту, дорогая.
Эта благословенная тьма, мягкая и окутывающая все вокруг, скрывающая
безобразие многочисленных грехов.
— По крайней мере, выпей немного овалтина. Он поможет тебе заснуть.
— Очень хорошо. — София больше не могла утруждать себя
пререканиями. — Если ты настаиваешь. Но, пожалуйста, не включай свет,
Джулиет. Пока не надо.
Джулиет вышла, закрыв за собой дверь. Если бы все это было так просто,
подумала София. Если бы только чашка овалтина развеяла воспоминания, что
мучают ее! Но было нечто такое, что она не могла забыть. Нечто, что
останется с нею на всю жизнь. И в том числе — эта ужасная ночь.
Тьма за окном теперь была полна призраков. София закрыла глаза, прижала руки
к лицу, силясь отогнать видения, но все было тщетно. Вид тела Луи навечно
отпечатался в ее памяти, она видела это так же отчетливо, как тогда — его
распростертое на ковре в гостиной тело. Кровь запеклась на его светлых
волосах и оставила огромную алую кляксу на белой льняной рубашке, более
темное пятно распространялось по ковру. И теперь она содрогнулась так же,
как и в ту ночь, когда пальцы ее сжали пистолет, который был у нее в руках.
Это был пистолет Луи, который он незаконно привез на остров и хранил у себя
из тщеславия, а больше из бравады. Она знала, что ничего хорошего из этого
не получится. И ее безошибочная интуиция не подвела. Но было уже слишком
поздно. Луи был мертв.
Несколько минут она, застыв и вздрагивая, стояла и глядела на его
распростертое тело; потом подошла к телефону и набрала номер 999.
— Это София Лэнглуа из Ла Гранжа, — произнесла она, когда ответил
оператор. — Мне нужны
скорая помощь
и полиция. Я только что
застрелила моего сына.
Они, конечно, допрашивали ее. По крайней мере, Джон Джермен. Инспектор
полиции, казалось, был даже рад принять ее версию. Он ухмылялся — она это
помнила, — именно ухмылялся в ответ на каждое ее слово. Но она
абсолютно ни на что не реагировала. Ничто не имело для нее никакого
значения, кроме того, что Луи мертв.
Это было одной из причин, почему она была столь нетерпелива с Джоном
Джерменом — бедняга Джон! Его вытащили из постели, чтобы он обвинил свою
старинную любимую приятельницу в убийстве сына.
— Ради Бога, София, почему? — вопрошал он, глядя ей в лицо через
выскобленный деревянный стол в комнате для допросов. — Почему?
Она смотрела в пространство. Ох уж эта яркая голая лампа над столом! Ничего
удивительного, что она так любит сейчас темноту! Она подумала, что, если
расскажет ему все, что знает, с самого начала, скажет, что знала, что когда-
нибудь что-то в таком роде произойдет, он сочтет ее сумасшедшей. Это погубит
остатки ее гордости, а гордость — это, пожалуй, все, что у нее осталось.
— София, я спрашиваю, в чем тут д
...Закладка в соц.сетях
