Жанр: Любовные романы
Дочь роскоши
...остраняться об этом. И еще — благодаря этой работе, приносившей ему
деньги, он мог относительно свободно передвигаться по острову, скованному
комендантским часом и другими ограничениями.
В полдень, когда ему довелось наткнуться на Шарля, Бернар работал на
восстановлении кабеля в Сент-Питере. Он собирался было собрать оборудование
и возвращаться назад в Сент-Хелиер, но оглянулся и увидел своего бывшего
работодателя, шедшего по противоположной стороне улицы.
Бернар удивился — он слышал, что Картре выгнали из собственного дома, но
понятия не имел, что они живут в Сент-Питере. Он громко поприветствовал его,
и Шарль, сияя, пересек улицу, так же, как и Бернар, удивленный встречей.
— Бернар! Ну как ты, что ты здесь делаешь? Бернар объяснил ему, и Шарль
усмехнулся:
— Я знал, что ты не будешь долго бить баклуши! Надеюсь, это не значит,
что я теряю тебя! Я собираюсь возродить агентство, как только закончится эта
проклятая война и все вернется в нормальное русло. Понимаешь, мне
понадобится твоя помощь.
Бернар ничего не сказал. Сейчас не время, подумал он, говорить Шарлю, что за
время последних двух лет он много передумал о том, что будет делать после
войны, и что уже принял решение постараться организовать собственный бизнес.
Бизнес, связанный с электричеством, может приносить доход, можно будет
извлечь пользу и из своих вновь приобретенных знаний, что тоже даст ему шанс
встать во главе дела. И если в прежние дни работа в туристическом агентстве
представлялась ему отличной стартовой площадкой, сейчас, по прошествии
времени, он почувствовал, что, когда
все вернется в нормальное русло
, как
выразился Шарль, вряд ли его сможет удовлетворить роль сияющего конторского
мальчика.
— Как ваша семья? Все в порядке? — спросил он Шарля.
— Настолько в порядке, насколько возможно при таких лишениях. Я тут
собирал крапиву, как видишь. Лола делает из нее замечательные вещи. —
Он показал па большую сумку, до краев наполненную зеленью. — Послушай-
ка, а почему бы тебе не заскочить и не поздороваться с моими, раз уж ты
здесь? Они будут рады тебя видеть, я уверен, а ты попробуешь стаканчик
отличного Лолиного розового ликера.
— Это так любезно с вашей стороны, но я не хотел бы навязываться...
— Пустяки! У нас почти не было гостей все эти дни, и Лоле этого не
хватает. — Шарль печально покачал головой. — Кроме того, похоже,
тебе не повредит прохладительный напиток. Сейчас слишком жарко, чтобы
работать.
Бернару хотелось побыстрее добраться домой, снять с себя рабочий комбинезон
и выпить чаю. Но Шарль так настойчиво проявлял свое гостеприимство, что
отказаться было бы просто невежливо. Он начинает здорово стареть, подумал
Бернар. На лице Шарля появились глубокие морщины, словно кожи стало вдруг
слишком много, а плечи ссутулились: этого не было раньше, когда они работали
вместе.
Бернар закончил собирать свои инструменты, закрыл саквояж, и они пошли по
улице, которая вела к коттеджу Картре.
— Боюсь, что Поля нет дома, — сказал Шарль, сворачивая на
тропинку, которая шла между буйно цветущей гортензией и поворачивала к
маленькому коттеджу из серого камня. — Его утомляют тихие домашние
воскресенья. Но, думаю, остальных мы встретим в саду.
За коттеджем тропинка проходила под аркой, образовавшейся из вьющихся роз,
роняющих на грубый камень, которым был вымощен двор, свои похожие на белые
конфетти лепестки. За аркой виднелась клумба, там цвели львиный зев,
турецкая гвоздика, а края аккуратной лужайки, на которой стояли два ветхих
шезлонга, обрамляли ноготки. На одном из шезлонгов полулежала Лола, небрежно
подобрав юбку и зажав ее между колен, на другом — как маленький пушистый
котенок, крутилась Катрин. Заметив их, Лола села, в смущении оправляя юбку.
— Ты только посмотри, кого я встретил! — позвал ее Шарль. —
Это Бернар. Я сказал ему, что мы очень обидимся, если он не заскочит к нам и
не поздоровается со всеми. Я обещал ему стаканчик твоего розового ликера.
Надеюсь, там осталось немного?
Лола поднялась с шезлонга. Щеки ее слегка порозовели.
— Боюсь, ликер не так уж и хорош, — сказала она. — Без сахара
очень трудно сделать его вкусным. Но я все равно предлагаю вам стаканчик,
Бернар.
— Спасибо, это будет чудесно. — Бернар почти не слушал ее и
ответил машинально. Несмотря на то, что он вежливо улыбался Лоле, он смотрел
на Софию и, не веря своим глазам, думал, неужели эта прелестная молодая
женщина — действительно та полнощекая школьница, которую он когда-то знавал.
За эти два года она изменилась почти до неузнаваемости. Она лежала на животе
на лужайке, приподнявшись на локтях, расщепляла стебелек маргаритки и лениво
вплетала его в венок. Ее волосы, ниспадавшие до плеч, обрамляли лицо, она
скрестила согнутые в коленях ноги над нежно-выпуклым задиком с почти детской
грацией.
Бернар почувствовал вдруг слабость, у него словно что-то задрожало глубоко
внутри; он никогда еще не испытывал такого.
— София, принеси ликер, — попросила Лола. — Я поставила его
на мраморную плиту, чтобы держать на холоде.
София аккуратно положила венок на книгу, которую читала, и встала. Как и все
на острове, она похудела, но ей это шло как никому. Щенячья припухлость
исчезла, и остались лишь ласкающие глаза округлости; она таинственным
образом даже стала казаться выше. На ней были шорты, и его взору предстали
ее длинные стройные ноги, коричневато-ореховые от щедрого летнего солнца.
Она взглянула на Бернара, когда проходила мимо него, и улыбнулась легкой
кокетливой улыбкой, словно понимала, о чем он думает. Бернар почувствовал,
что его бросает в краску, и поспешно отвел взгляд.
— Садись, Бернар, — пригласила Лола, показывая на один из
шезлонгов.
— Не беспокойтесь, оставайтесь на своем стуле, — я могу сесть на
траву. — Бернар уселся на лужайку, украдкой посматривая на дверь кухни
в ожидании возвращения Софии.
Она вернулась спустя несколько минут, неся ликер в кувшине, накрытом марлей
от мух. Лола не преминула отметить, что София, воспользовавшись случаем,
чуть подкрасила губы — сейчас помада была слишком драгоценна, ведь ее
невозможно было достать, — но Бернар лишь подумал, как мило выглядит
девушка. Он туманно отвечал Лоле на ее вопросы, где он сейчас работает, и
вздохнул с облегчением, когда она переключила внимание на Шарля.
— Ты видел кого-нибудь из военнопленных, когда был на улице?
— Издалека. Они опять работали на железнодорожных путях.
— В такую жару! О, это ужасно, ужасно! Чтобы эти фашисты сгорели в аду!
Знаешь, Бернар, София видела, как их привезли. Она сказала, что с ними
обращались хуже, чем с животными, да, София?
София кивнула. На ее лицо упала тень. Бернар почувствовал, как сердце его
опять сжалось.
— Как плохо, что нам приходится слишком часто видеть их здесь, —
продолжала Лола. — Железнодорожные пути, которые их заставляют
ремонтировать, близко отсюда, и они приходят из лагеря в Сент-Бреладе.
Некоторые из них русские, вы знаете об этом? Мои соотечественники, которых
используют как рабов! Это разрывает мне сердце!
— А вы слышали о госпитале, что они строят в Сент-Лоуренсе? —
спросил Шарль. — У них всего лишь жалкие лопаты, а они должны рыть
тоннели в твердой скале, чтобы весь госпиталь находился под землей — от
воздушных налетов. Хотел бы я подложить туда бомбу и взорвать все это до
основания. — Он тоже говорил со злостью, совершенно не свойственной его
характеру, и Бернар отвлекся от созерцания Софии и подумал, как изменила
оккупация людей. Она полностью поменяла их взгляды на жизнь и обнажила
глубоко запрятанную агрессивность.
Допив свой ликер, он нехотя поднялся. Мать всегда внушала ему, что
неприлично злоупотреблять чьим бы то ни было гостеприимством, а Бернар
меньше всего хотел произвести неприятное впечатление на Картре. Но даже
когда он благодарил за угощение и прощался с ними, голова его была занята.
Когда-нибудь, как-нибудь, ему снова надо будет увидеться с Софией. Но
захочет ли она увидеть его?
Он еще раз украдкой посмотрел на Софию. Она встала и пошла проводить его к
воротам. В какой-то безумный миг ему захотелось спросить прямо там, перед
родителями, не выйдет ли она с ним на улицу. Но он, конечно, не сделал
этого. Бернар не хотел выставлять себя дураком. Такое важное дело надо
тщательно обдумать и спланировать.
У ворот София вдруг приподнялась на цыпочки и надела на Бернара венок из
маргариток.
— Это напомнит тебе о деревне, когда ты доберешься до города, —
грустно сказала она.
Бернар снова почувствовал, как щеки его вспыхнули, и не только щеки, но и
все тело. Он пошел вдоль улицы туда, где оставил свой саквояж, и слова ее
музыкой звучали в его сердце, а цепочка из маргариток превратилась в
лавровый венок.
Когда на следующий вечер после работы София вышла из зубоврачебного
кабинета, она с удивлением увидела поджидавшего ее Бернара.
Она, конечно, обратила внимание на его интерес к себе там, в саду. Каждый
раз, поднимая глаза, она видела, что он неотрывно смотрит на нее. И хотя он
быстро уводил взгляд, их глаза на миг встречались. Не ускользнуло от нее и
то, как он вспыхнул, когда она надела ему венок из маргариток. Но для нее
это было игрой, новой игрой, испытанием власти, о которой она не
подозревала. Когда Бернар ушел, она почувствовала легкий стыд, что так
откровенно флиртовала с ним, хотя ее до сих пор пьянили пережитые ощущения.
Беда в том, подумала София, что она никогда не думала о себе как о
привлекательной девушке. Будучи ребенком, она болезненно воспринимала свою
полноту и считала себя слишком толстой, чтобы быть красивой, и даже ее
отношения с Дитером не заставили изменить мнение о себе. То, что они
испытывали друг к другу, было — она чувствовала это, несмотря на то, как она
выглядит, — некоей сладкой полудетской привязанностью, романтически
окрашенной. Тут и речи не шло о сексуальном влечении. И Дитер, безусловно,
оставил ее. Она ни разу не получала от него весточки и в конце концов сочла
нужным прийти к болезненному выводу, что он забыл ее.
Но она, конечно же, не забыла его. Но почему-то София иногда думала, что
вряд ли когда-нибудь сможет пережить такую всепоглощающую любовь, такое горьковато-
хрупкое счастье, нежные грезы, когда ей казалось, что все тело ее поет и
взлетает ввысь. Тогда для нее существовал только Дитер — наверное, в жизни
каждой женщины существует один-единственный. Первая любовь, совершенная,
всепоглощающая, слепая. Все прошло, сказала она себе, и надо оставить это
там, где оно должно быть, — в прошлом. Но это оказалось не так просто,
ибо, по сравнению с той любовью, все остальные чувства казались бледными и
безвкусными, словно в них чего-то не хватало — какого-то волшебства, которое
ей было ведомо раньше. Лишь постепенно к Софии пришло сознание того, что она
из довольно заурядного ребенка превратилась в желанную молодую
женщину, — она словно медленно пробудилась от сна. Сначала она едва
замечала оценивающие взгляды, а когда стала их замечать, то едва поверила,
что они адресуются ей. Она испытала это как-то раз: когда навстречу ей по
улице шел молодой человек, она высоко подняла голову, делая вид, что не
замечает его, а потом в последний момент подняла на него глаза, чтобы
убедиться, смотрит ли он на нее. Конечно, он смотрел, и это знание вызвало
легкий порыв возбуждения где-то в глубине ее души. Через некоторое время ее
уверенность в себе начала расти, и она критически новым взглядом посмотрела
на себя, пытаясь распознать, что в ней видят другие. Но все равно, ее
уверенность уживалась с сомнениями, два полюса соперничали, друг с другом,
слали ей разные послания. Все парни лишь смотрели на нее, но они были не
знакомы ей, и она никогда больше с ними не встречалась. А когда она имела
дело с парнями, которых знала — например, с друзьями Поля, — то обычно
настолько боялась быть затянутой флиртом, что вела себя с ними подчеркнуто
холодно, и они не осмеливались к ней приближаться.
Размышляя об этом, София приходила к выводу, что это из-за того, что
мальчики не считают ее по-настоящему привлекательной. Они просто не могут не
смотреть на нее, и поэтому она вела себя сдержаннее, чем когда-либо, так как
она не хотела, чтобы они подумали, будто у нее ложные представления о
собственной внешности. Это ведь было бы так унизительно!
Но с Бернаром почему-то получилось по-другому. Она знала, что заигрывает с
ним, и испытывала от этого удовольствие. Как только он вспыхнул в первый
раз, уверенность ее в собственных чарах воспарила, и после этого она была
уже не в состоянии остановиться. Только потом она призналась себе, что
выказала себя совершеннейшей дурой. И правда, она ни на миг не подумала, что
он может снова искать встречи с ней.
Так что когда она вышла из кабинета и увидела, что он ждет ее, то едва
поверила своим глазам. Ее первой мыслью было, что он, наверное, хочет, чтобы
она передала что-нибудь вроде записки ее отцу.
— Бернар! — сказала она, чувствуя себя неловкой, неуклюжей. Ни
следа не осталось от того кокетства, которое придавало ей такую власть над
ним там, в саду. — Что тебе нужно?
Бернар покрылся темной краской. Сказать по правде, он чувствовал себя так же
неловко, как и София. Он едва не забыл тщательно отрепетированные слова,
ведь надо же было что-то сказать!
— Знаешь, какие спектакли сейчас идут в Оперном театре? Ну, там есть
одна новая, называется
Снова привет
. Мы им помогали поставить одну из сцен
— электрическая компания, в смысле. Я подумал: а не захочешь ли ты сходить?
София очень удивилась и какой-то миг не могла вымолвить ни слова.
— Я думала, билеты на постановки Оперного театра дорогие, как золотая
пыль, — пролепетала она.
— Так и есть. Но они дали электрической компании несколько
дополнительных билетов, и мне удалось схватить парочку для нас — если ты,
конечно, захочешь пойти, вот...
— Ну... — София заколебалась, слегка напуганная столь
обескураживающими последствиями ее вчерашнего флирта. Потом, увидев
настороженный взгляд Бернара, она приняла решение.
— Спасибо, Бернар. С удовольствием, — кивнула она.
Зрелище было превосходным, и София, редко бывавшая в театрах, наслаждалась
каждым мигом спектакля. Бернар, выглядевший щеголевато в спортивной куртке и
брюках, встретил ее у театра, и недобрые предчувствия, которые она
испытывала по поводу своего первого взрослого
свидания
, растворились в
легком возбуждении. Она гордилась, когда он повел ее внутрь, защищая от
толпы, собравшейся вкусить немного развлечений. К моменту поднятия занавеса
оказалось занято каждое место, и даже стулья, стоявшие в проходе: многие
просто стояли сзади. София заметила двоих немецких офицеров среди толпы и
почувствовала себя неуютно. Но вскоре это забылось, как только донесся запах
грима, оркестр закончил настраиваться и представление началось. София
подумала, а не возьмет ли Бернар ее за руку, но он не шевельнулся, и через
некоторое время, когда зазвучала мелодия Айвора Новелло к
Времени сирени
,
чувства ее взметнулись и в ней воскресли ощущения своей власти над ним,
которые она испытала в саду. Она набралась смелости и просунула ладонь в его
руку. Они сидели тихо; София была обескуражена собственной прямотой, а
Бернар почти не верил своей удаче. И наконец началось большое представление,
для которого и оказывала помощь электрическая компания.
— Вот, что мы делали, — с гордостью прошептал Бернар, а София,
затаив дыхание, с восторгом наблюдала, как разворачивается действие. Сцена
была в полной темноте, а костюмы актеров подчеркивались светом. Когда
появилась продавщица цветов с корзиной, наполненной цветами-лампочками, она
больше не могла сдерживаться и восторженно зааплодировала.
— Как чудесно! Бернар, какой ты умный! — прокричала она, перебивая
шум аплодисментов, и обрадовалась, когда он снова взял ее за руку.
Наконец спектакль закончился, и они начали выбираться наружу. Софии
хотелось, чтобы он продолжался вечно. Но вечер был закончен, и она знала,
что Поль будет ждать снаружи, чтобы проводить ее домой. Бернару никак нельзя
было идти в Сент-Питер — тогда он не успел бы до комендантского часа домой,
в Сент-Клемент, и Лола настояла, что нехорошо Софии одной в темноте
возвращаться домой. Когда она увидела высокую фигуру Поля, сердце ее упало,
но Бернар взял ее за руку и на мгновение притянул к себе.
— София, могу ли я снова увидеть тебя?
— Да, — не колеблясь, ответила София.
Она не была влюблена в него, но ей было хорошо, и она ждала новой встречи.
Но в ту ночь, впервые в жизни, она грезила не о Дитере.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
— Мама, как ты думаешь, мы когда-нибудь снова увидим Ники? —
спросила Катрин.
Это было зимним вечером, после комендантского часа. Вся семья, за
исключением Поля, предупредившего, что будет ночевать у приятеля, собралась
вокруг кухонного стола. Они играли в
семерку
и слегка дрожали от холода,
потому что огонь едва тлел в камине. С топливом было плохо: Поль и Катрин
приносили домой палки отовсюду, сколько могли найти, рыская по полям и
лесам, но частенько им не удавалось найти ничего, кроме жалких щепок.
— Ну конечно, мы его увидим! Что такое ты говоришь! — Лола взяла
карту и положила ее на стол.
— Но он уже так давно уехал, а мы от него не получали никаких известий
и...
— Мы не можем ничего от него получить, потому что он в Англии, а Джерси
полностью отрезан, — сказал Шарль. — Ты же знаешь это, Катрин.
— Да, но это отвратительно! Отвратительно! — закричала Катрин.
— Конечно, это так, но мы должны молиться, чтобы Ники был жив и здоров,
как и мы, — сказала Лола. Голос ее был ровным, но измученные глаза
говорили сами за себя — можно, конечно, смотреть на все философски, но когда
уже столько времени ты ничего не получаешь от сына, а последней новостью о
нем было, что он ранен, и, скорее всего, тяжело, то не волноваться
невозможно. — Когда-нибудь все это закончится, — произнесла она,
но замерзшая, уставшая Катрин, которая к тому же была сыта собою по горло,
лишь взвыла, отвечая на свои сокровенные мысли:
— Да, но когда?
— По-моему, мы сегодня уже достаточно поиграли в карты, — сказал
Шарль. — Давайте закончим игру и соберем их.
— О папа... — Они все дернулись, услышав какой-то шум, и голос
Катрин замер.
— Что это было? — резко спросила Лола.
— Там кто-то во дворе... — Шарль уже вскочил на ноги. Шум раздался
вновь — как будто кто-то в темноте ощупью пробирается по гофрированной
жестяной крыше односкатного сарая.
— Осторожно! — предупредила Лола. Шарль поспешил к двери, а София,
соскочив со стула, взяла кочергу из камина и последовала за отцом. Сердце ее
колотилось, но она была полна решимости: если кто-то пытается украсть их
скудные запасы топлива или овощей — они не позволят ему сделать это, ни за
что!
Шарль с опаской поднял засов и открыл дверь.
— Кто там? — крикнул он. — Что ты там делаешь?
Мгновение царила тишина. София слышала лишь прерывистое дыхание, потом в
темноте возникла какая-то фигура. София подняла кочергу, но, к ее удивлению,
Шарль схватил ее за руку:
— София, не надо!
В следующую минуту в полоске света, которая просачивалась из-под двери,
фигура материализовалась в пошатывающегося изможденного бородатого мужчину.
Он держался за стену, чтобы не упасть. Шарль как раз вовремя сделал шаг ему
навстречу: ноги мужчины, казалось, больше ни секунды не могли удерживать
его. Шарль обхватил его, и человек почти ввалился на кухню.
— Боже мой! — шепнула Лола. — Это один из пленных!
Было похоже, что весь Джерси наполнен военнопленными. Их сейчас здесь были
тысячи — поляки и чехи, евреи из Эльзаса и русские, а также испанцы,
прибывшие первыми. Тем августовским днем София смотрела на них во все глаза,
потому что никогда не видела никого, похожего на них, они все сливались у
нее перед глазами в единую массу, маршировавшую на принудительные работы. Их
заставляли возводить береговые укрепления, строить железнодорожные пути,
которые было почти видно из окон коттеджа Картре, прокладывали туннели в
горах, чтобы строить бункеры и подземный госпиталь. Но София все равно не
могла привыкнуть ко всему этому ужасу, выработать в себе иммунитет к их
тяжелому положению. Когда бы она ни видела их, бесчеловечное к ним
отношение, ее наполняла бессильная ярость. Конвойные были совершенно
равнодушны к пленным, они напевали, проходя по улицам, устраивали себе
развлечения, пытались завоевать расположение островитян.
Но было так мало людей, кто мог бы помочь пленным. Иногда, когда София
видела их, выстраивавшихся в очередь к полевой кухне за своим дневным пайком
— жидкой похлебкой, — она брала с собой несколько ломтей хлеба и
бросала неподалеку от них, но они, хотя и страдали от голода, слишком
боялись своих охранников, чтобы подобрать хлеб. Все они вызывали жалость, но
среди них некоторые просто надрывали нежное сердце Софии — похожий на скелет
паренек, ненамного старше Катрин, с ужасным сухим чахоточным кашлем, еще
один — безостановочно, конвульсивно дрожащий.
Иные из них исчезали, и на другой день их нельзя было увидеть в процессии.
София пыталась убедить себя, что их перевели в другое место, но в душе она
знала, что это не так; они мертвы, похоронены в братской могиле без всяких
почестей, без памятников или хотя бы знаков, где они лежат, не оплаканные
никем, кроме как их товарищами по несчастью, которые сами были настолько
измождены и больны, что у них уже не оставалось сил на эмоции.
Случалось, что какой-нибудь из пленных убегал и находил приют на фермах или
в отдаленных домах, но наказанием за помощь их была немедленная депортация.
София как-то спросила Лолу, что она будет делать, если к ним придет
военнопленный и попросит о помощи. Лола резко ответила, что жалость — это
хорошо, но безопасность семьи должна быть на первом месте. Но сейчас,
однако, столкнувшись с такой ситуацией, она ни минуты не колебалась:
— Скорее, Шарль, тащи его сюда и закрой дверь!
София отпрянула, когда человек, все еще поддерживаемый отцом, чуть не
столкнулся с ней. Одежда его выглядела ветошью, рваньем, глаза от голода
запали, стали огромными, над всклокоченной бородой заострялись треугольные
скулы, обтянутые голубоватой кожей.
Шарль усадил его на стул, и он плюхнулся туда, вконец ослабленный. Потом,
когда он что-то хрипло и едва внятно пробормотал, Лола прижала руки к губам.
— О Боже, он русский! Шарль, дай ему, ради Бога, немного бренди!
Много раз Картре хотелось утопить свою печаль в бренди, что они выкопали в
саду
Ла Мэзон Бланш
и перевезли сюда, спрятав в игрушечную коляску Катрин.
Но бутылки казались им слишком драгоценными, чтобы откупорить их просто так.
Они были как страховка от того, чтобы дела не стали еще хуже — поэтому,
считалось, что их надо открыть только в случае крайней необходимости. И вот
сейчас она пришла, эта необходимость. Шарль пошел к кухонному шкафу, вытащил
большой полуторалитровый фарфоровый кувшин, висевший на одном из крючков, и
вытащил бутылку. Этикетка давно пропала, но когда Шарль открыл бутылку,
повеяло запахом бренди — сильным, почти выворачивающим желудок. Он налил
немного в стакан и поднес к губам мужчины, но тот пребывал в легком забытьи
и не мог пить. Когда Шарль наклонил стакан, бренди заструился по густой
бороде мужчины. Однако через несколько минут алкоголь начал оживлять его, он
слегка вздрогнул, глотнул и что-то пробормотал по-русски.
Лола села перед ним на корточки и заговорила на своем родном языке, хотя за
столько лет общения на английском русский показался ей каким-то странным,
неудобным. Потом она поднялась и устремилась к кладовке.
— Надо найти ему что-нибудь — он умирает с голоду.
В глиняном горшке лежали остатки хлеба, предназначенного для завтрака; Лола
отрезала кусочек и намазала его тонким слоем драгоценного масла, который
заработала София урокам
...Закладка в соц.сетях
