Жанр: Любовные романы
Дочь роскоши
...и музыки. Пленный ел с жадностью.
— У нас есть еще что-нибудь, что можно ему дать? — спросила
София. — Может, обед Поля?
— О да! — Лола забыла об этом. Сегодня у них был вкусный обед:
тушеные овощи с лесным голубем, которого удалось добыть Шарлю. На нем было
очень мало мяса, но от запаха, которое оно придавало овощам, изо рта текли
слюнки. Лола приберегла порцию Поля.
Пленный немного приходил в себя, и как только прошла опасность его обморока
или — Боже упаси — смерти, прямо здесь, на кухне, Шарль стал постепенно
раздражаться.
— Сколько времени прошло с тех пор, как он сбежал? — спросил он у
Лолы, после того как она поговорила с мужчиной на русском.
— Он говорит, что сбежал с принудительных работ сегодня, после
полудня, — через несколько мгновений ответила она.
Шарль нахмурился.
— Значат, они уже хватились его. Что ж, мы сделали все, что могли. Теперь ему придется уходить.
— Нет! — бросила Лола.
— Как это
нет
?
— Мы не можем вышвырнуть его, Шарль. Сейчас ужасно холодно. И я не
думаю, что они пойдут разыскивать его сейчас, в такое время.
— Как ты можешь быть так уверена?
— Не могу, но...
— А что мы будем с ним делать?
— Здесь есть чердак. Поля сегодня нет. Он может поспать там.
— Ты с ума сошла! У него же полно блох!
— Ну пусть тогда спит в сарае. Я устрою ему постель, дам пару одеял. Ну
пожалуйста! Он один из моих соотечественников, ему так плохо. И, кроме того,
он ненамного старше Ники. Разве тебе не было бы приятно, если кто-нибудь так
же по-доброму отнесся к нему в таком положении? Боже милосердный, а,
насколько мы знаем, он как раз в таком положении!
Шарль покачал головой. Здравомыслие подсказывало, что давать приют беглецу в
высшей степени глупо, но он по опыту знал, что спорить с Лолой, упершейся на
своем, — бесполезная трата времени. И кроме того, он думал, что она
права — вряд ли они пойдут в такое время разыскивать беглеца, коли уж не
сделали этого раньше.
— Давай-ка выключим свет — нечего афишировать, что мы еще не спим.
Можем обойтись и свечкой. Катрин, отправляйся спать. София, принеси старые
одеяла, о которых говорила мама.
Огонь потух, и кухня стала быстро остывать. Когда Шарль открыл дверь, чтобы
выглянуть наружу, на кухню ворвался поток холодного воздуха, и русский
закашлялся.
— Нельзя выставлять его за дверь, как собаку! — запротестовала
Лола. — Прислушайся только к его кашлю — он может заболеть воспалением
легких, если за ним не присмотреть. Слушай, а почему бы ему не поспать
здесь, на полу? Я положу еще полный совок опилок, и у него по крайней мере
будет одна ночь передыха, перед тем как ему снова придется искать себе
пропитание.
Шарль вздохнул. Он уже начал чувствовать усталость. Может, не было вреда в
том, чтобы поступить так, как хочет Лола, да и в любом случае вряд ли можно
быть довольным, спасая свою шкуру, когда знаешь, что заставляешь жертвовать
собой кого-нибудь другого. Больше того, если немцы придут с обыском, вряд ли
они будут искать в доме, скорее в сарае — и тогда вполне можно будет сделать
вид, что он заполз сам по себе, а если немцы увидят, что пленный заполз под
их старые одеяла, тем более поверят, и рассказ покажется им правдоподобным.
— Тогда только на сегодня, — нехотя согласился Шарль. — Но утром ему надо будет уйти.
София плохо спала, ей все время мешали сны. Большую часть ночи она думала о
русском там, внизу, и прислушивалась к приступам его сухого кашля. Но ближе
к рассвету она задремала, а потом и заснула тяжелым сном и вдруг резко
проснулась и начала дрожать с головы до ног, услышав громкий стук в дверь.
— Что это? — в ужасе спросила Катрин. Она сидела в кровати,
натянув простыню до подбородка.
София молча покачала головой. Она знала, что так и должно быть. Пришли
немцы, они разыскивают сбежавшего пленника. Но губы ее отказывались
говорить, а руки-ноги — двигаться.
— Подождите минутку! — услышала она голос Шарля, который прокричал
эти слова на очередной стук. — Что там случилось? Мы еще спим!
Наверное, они пытаются спрятать русского прежде, чем открыть дверь, поняла
София. Но где? В этом коттедже негде было спрятать даже котенка — разве что
на чердаке Поля. О, почему же они сразу не позволили ему туда пойти? Что бы
значили несколько блошек по сравнению со всем этим?
Эта мысль возродила к жизни ее парализованные конечности. София отбросила
одеяло и встала с кровати. Дверь на чердак Поля открывалась длинным шестом.
Она схватила его, вставила в ручку и повернула. Шарль вел русского наверх.
Как только дверь чердака открылась, София сбросила вниз веревочную лестницу.
— Быстрее! — прошипела она.
Русский неуклюже полез наверх. Когда он втянул лестницу, София закрыла дверь
и поставила шест обратно в угол. Он со стуком упал. Лола бросила старые
одеяла на постель Катрин.
— Вы оставайтесь здесь! — приказала она. Девочки сделали, как им
сказали. Они, побледнев, сидели, обнявшись, в своих ночных рубашках и
прислушивались к голосам внизу. Потом, к их ужасу, послышались тяжелые шаги
по лестнице, и в комнату вошел немец.
Катрин всхлипнула от страха, когда он стянул с кроватей одеяла, а София,
хоть и непроизвольно дрожала, все же высокомерно посмотрела ему в лицо. На
щеках ее выступил слабый румянец. София подумала, что он наверняка заметит,
что эти истрепанные старые одеяла явно не относятся к их хоть и выцветшим,
но чистым постелям, но он вроде бы не обратил на это внимания. Может, все
обойдется...
И тут пленник начал кашлять.
София застыла от ужаса при первом сдавленном кашле, а потом последовал
пароксизм, который нельзя было сдержать. Голубые холодные глаза немца
обратились к двери на чердаке.
— Что там? — пролаял он.
Лола побелела как мел, глаза ее потемнели от страха.
— Ничего. Это спальня моего сына.
— А у вашего сына — у него плохой кашель, да?
— Да.
— Я так не думаю! Покажите мне своего сына, а?
Шарль и Лола обменялись взглядами. Они попались и поняли это. Но ни один из
них не хотел позволить врагу увидеть, как они будут валяться у него в ногах.
— Ублюдок! Смотри за собой! Я тебе ничего не покажу! — вызывающе
закричала Лола, а Шарль тем временем попытался перекричать ее:
— Она тут ни при чем! Они все ни при чем, только я. Я ответственен! Я —
слышите?
Немец подошел к окну, рывком распахнул его и позвал своих. Он говорил по-
немецки, но можно было понять смысл его слов.
— Он здесь! Кажется, я нашел его! — Потом он вытащил револьвер и
повернулся к Шарлю. — Сейчас же открой дверь, или я буду стрелять.
— Сам открой!
Шарль с вызовом посмотрел на немца, а София инстинктивно потянулась к
Катрин, пытаясь защитить ее. Потом она потрясенно закричала: дверь чердака
открылась изнутри, и русский с силой, рожденной отчаянием, спрыгнул оттуда.
Он рухнул на немца, сбив его с ног. Револьвер щелкнул, пуля вылетела и, не
принеся вреда, застряла в потолке. Двое мужчин катались, сцепившись, по
полу. Девчушки в ужасе прижались друг к другу. Тут по лестнице загремели три
пары башмаков, и солдаты ворвались в комнату. В какие-то доли секунды все
было кончено. Русского одолели и поставили на ноги, двое немцев заломили ему
руки за спину, а третий все бил и бил его кулаком по лицу, пока голова
пленного не свалилась набок. Кровь текла у него изо рта и носа.
— Заберите его! — приказал немец, а потом повернулся к Шарлю и
Лоле. — А вы, двое, — собирайтесь. Вы арестованы!
Какое-то время Лола высокомерно смотрела на него, ее фиолетовые глаза
похолодели от ненависти. Потом она отбросила блестящую прядь волос через
плечо, задрала подбородок и с презрением плюнула в лицо немца. Он тут же
вытянул руку и так сильно ударил ее, что София услышала, как треснула кость.
Лола чуть не упала. Потом он вытащил из кармана платок и стер плевок.
— Сука! — сказал он по-английски. — Ты заплатишь за это. И
раз уж у тебя такой горячий нрав, я думаю, ты обойдешься без пальто. Пошли!
Он вытолкнул Лолу из комнаты и дальше вниз, по лестнице. София и Катрин
прильнули к окну и смотрели, как Шарля и Лолу волокут по тропинке, к
поджидавшей машине. Катрин начала тихо рыдать, дыхание ее участилось, и,
когда Шарля и Лолу запихнули в машину, ее тельце на миг замерло, а потом она
начала пронзительно кричать:
— Мама! Мама! О нет... нет!
София стояла с дико расширившимися глазами, словно птичка, готовая к полету.
Пульс бился у нее в горле, адреналин гудел по венам так, что все ее тело
содрогалось. Надо что-то сделать — она не могла просто так стоять и
смотреть, как они забирают ее родителей!
Дверь машины лязгнула, взревел мотор.
— Мама! — снова закричала Катрин, и София крепче сжала ее,
прижимая маленькое, искаженное, залитое слезами личико к своей груди.
— Все в порядке, — услышала она свои слова. — Все будет
хорошо.
Но уже сердцем чуяла, что ничего хорошего не будет. Она тоже непроизвольно
закричала, как и Катрин, от этой несправедливости и ужасного бессилия,
поняв, что ничем в мире она не сможет помочь, чтобы спасти своих обожаемых
родителей от судьбы, ожидавшей их.
Как и боялась София, Шарль и Лола предстали перед судом, их допрашивали и
приговорили к депортации. Несмотря на все усилия, ни одному из детей Картре
так и не позволили повидаться с ними.
Проходили дни, какие-то сумбурные, нереальные. София думала, что это похоже
на жизнь в забытом, заброшенном мире. Они все еще находились в смятенных
чувствах от пережитого потрясения, все еще не могли оценить весь этот ужас,
что с ними произошел. Каждое утро София просыпалась, ожидая услышать резкий
голос Лолы, заполняющий собой маленький коттедж, или лишенное мотива
посвистывание Шарля, долетавшее на второй этаж, — хоть что-нибудь,
чтобы развеять этот кошмарный сон. Но когда холодная, пустая тишина
распространялась по домику, до нее доходило, что это не сон, а вместе с этим
глубоко внутри нее возникала боль, она росла, расширялась и вползала в горло
мучительным спазмом. И быстро, чтобы не давать ему целиком овладеть ею, она
вскрикивала, отбрасывала одеяла и спускалась на кухню готовить завтрак. Она
заставляла себя проходить мимо комнаты родителей и не заглядывать в нее,
хотя слишком хорошо представляла себе неестественный порядок — кровать,
которую она заправила, когда их так бесцеремонно вытащили оттуда в утро
ареста (они так и не спали у ту ночь), косметические баночки Лолы, аккуратно
расставленные на туалетном столике, на каждой — крышечка, трубка Шарля,
лежавшая в пепельнице, и его старая куртка с залатанными рукавами, висевшая
за дверью.
Все останется так до их возвращения, пообещала она себе, с мебели будет
стерта пыль, все останется на своих местах. И если иногда в ней оживал
страх, что они никогда не вернутся, она тут же отбрасывала его. Она должна
верить, что однажды они вернутся, — когда кончится война. Она должна
верить. Это единственный способ не сойти с ума. Она не могла позволить себе
развалиться — она должна была быть сильной, чтобы заботиться о других.
И Катрин, и Поль очень тяжело восприняли случившееся. В те первые дни Катрин
не могла ничего делать — только плакала. София никогда не слышала, чтобы она
рыдала во сне, теперь же она едва позволяла Софии хоть на секунду оставить
ее. София могла понять ужасное состояние беззащитности и печали, которое
владело сестренкой, ведь Катрин еще во многом была ребенком, вокруг нее
всегда суетились и больше всех любили, как младшую в семье. Но постоянное
присутствие Катрин и ее слезы заставляли Софию с большим напряжением
сдерживать себя. Что же касается Поля, то София вскоре обнаружила, что не
может ожидать от него той моральной поддержки, на которую могла бы
рассчитывать. Он много гулял, на целые часы исчезал из дома и часто
возвращался намного позже комендантского часа. София была в ужасе, что его
тоже поймают и станут допрашивать оккупационные власти; много ночей она
стояла у окна, всматриваясь между занавесками в темную ночь. Она
взволнованно молила Господа, чтобы Поль вернулся, а нервы ее разрывались на
кусочки.
Но когда он был дома, то все равно его как бы не было, ибо он слонялся
повсюду, словно привидение; он молчал, если она не заговаривала с ним, и
отворачивал нос, когда она к нему обращалась.
Он тоже плакал. Как-то ночью София спустилась на кухню и обнаружила его
сидящим за кухонным столом. Он склонил голову к сжатым рукам и горько рыдал.
Это зрелище усугубило ее собственные переживания и в то же время наполнило
беспричинным гневом. Она знала, что это нечестно — Поль ведь тоже имел право
на эмоции, — но она почувствовала, что он предал ее тем, что сломался.
Он был ее старшим братом, разве она не могла хоть немного опереться на него?
Она постояла в проеме, глядя на него и не зная, что делать. А когда он
поднял глаза, София испугалась его искаженного, залитого слезами лица.
— О София, мне так жаль... — Он закрыл глаза руками, и она
увидела, как напряглись костяшки его пальцев. — Мне так жаль...
— Ну же, Поль, возьми себя в руки, — сказала она, понимая, что
говорит как Лола. — Это ужасно, я знаю, по нам придется все это
вынести. Если мы будем рвать себя на части, никому от этого лучше не будет.
— Но мне надо было быть здесь! — Голос Поля звучал приглушенно.
Слюни смешались со слезами и потекли по подбородку.
— О чем ты говориль?
— Мне надо было быть здесь, когда это все случилось!
София вздохнула.
— Все это глупости, сам знаешь. Даже если бы ты был здесь, ничего бы не
изменилось. А на деле могло бы обернуться еще хуже. Они могли бы арестовать
и тебя.
Поль не ответил. Наверное, она права, подумал он, но от этого ему не стало
легче. Сейчас ужасная, неизъяснимая вина давила на него с такой тяжестью,
что он не мог точно выразить, почему так тяжело переживает случившееся. Но
не мог и признаться в этом. Он не хотел видеть, как его самообвинение
отражается в глазах сестры.
Да, ничего бы не изменилось, если бы я был здесь в ту ночь, уговаривал себя
он. Это так. Но он не мог простить себе, что последние слова, которые он
сказал своим родителям, были лживыми. Пока их арестовывали, он обманывал
родителей, а заодно и своего брата, ибо в ту ужасную ночь, когда к ним
пришел просить убежище русский, Поль не ночевал у своего приятеля, как
сказал. Он провел ночь с Вивьен Моран.
Как-то раз он совершенно случайно встретил ее в городе, она подбежала к нему
узнать, нет ли каких-нибудь новостей о Ники. Она, конечно, должна была бы
знать, что новостей быть не может, — ведь связь с кем бы то ни было вне
острова была невозможна. Но она все равно спросила, потому что, разговаривая
с Полем, она могла хотя бы косвенно пообщаться с человеком, которого обожала
и, казалось, не видела уже целую вечность.
Вив уже оправилась от ран, полученных во время бомбежки. Ужасные
повторяющиеся головные боли, которые терзали ее вначале, стали приходить
реже и уже не были столь мучительны, ее крепкое молодое тело быстро
поправлялось. Но, несмотря на то что уже прошло четыре долгих года с тех
пор, как уехал Ники и она сделала аборт, внутри Вив была все та же зияющая
пустота. В первые дни она оберегала это ощущение почти с молитвенной
преданностью, эта боль каким-то образом хранила в ее сердце живого Ники. Но
позже образы начали стираться в ее памяти, и Ники стал казаться ей печальным
и сладким сном. Она как бы вернулась к прежним временам и жадно потянулась к
жизни
со своими приятелями, казавшимися ей когда-то такими
привлекательными. Но погоня за удовольствиями уже не так закабаляла ее, а
веселость ее была хрупкой и вымученной. Вив теперь смотрела на все гораздо
глубже, сильнее, она страдала по Ники и всем сердцем мечтала вновь пережить
все, что было между ними.
Сначала, когда она заметила Поля, то на какой-то миг, от которого
остановилось сердце, подумала, что это Ники. Уж не в первый раз ей так
казалось, и она шла за каким-нибудь незнакомцем по улице, только для того,
чтобы убедиться, когда он обернется, что нет никакого сходства. Но это чаще
всего случалось в первые после разлуки дни, когда она все еще была одержима
тяжелыми мыслями. Теперь это оказалось потрясением иного рода, от него так
же сжимались внутренности, но оно было понятнее, поскольку с того времени,
когда Вив видела Поля в последний раз, он вырос и стал так похож на своего
брата, что это привело ее в замешательство.
При ближнем рассмотрении, конечно, их сходство не было столь разительным.
Лицо у Поля круглее, чем у Ники, без тех углов и плавных линий, что делало
Ники таким разрушительно-притягательным. Волосы были прямее, они падали ему
на лоб с пробора, глаза же — светло-карие, а не искрящиеся фиолетовые, как у
старшего брата. Но так же, как Ники, Поль был высоким, хорошо сложенным, а
их семейного сходства было явно достаточно, чтобы заставить сердце Вив
биться быстрее.
В тот первый день у Вив ничего не было на уме — она просто хотела поговорить
о Ники. Но потом поняла, что не может забыть Поля. В ту ночь она грезила о
нем, это были страстные, спутанные грезы, и когда она проснулась, с ней
осталась особая аура, словно каким-то непостижимым образом оба брата слились
и превратились в одно целое.
Вив навела справки и узнала, что Поль бросил школу и работает клерком-
счетчиком в банке. Однажды вечером она подкараулила его, когда он уходил с
работы, и сделала вид, что это случайная встреча. На этот раз она была
полностью готова разочароваться в нем. Она не была глупой и понимала, что в
своем мучительном одиночестве пытается использовать Поля как замену Ники. Но
когда она увидела его, все повторилось. Пусть Поль на три года моложе ее,
пусть он — не Ники, но все равно в нем было чудесное эхо Ники, оно
затрагивало глубочайшие струны ее памяти и чувств и приносило легкий
неуловимый вкус острого возбуждения.
Они начали регулярно встречаться, и вскоре Вив стала мечтать заново пережить
то, что у нее было с Ники. Ей уже не хватало только того, чтобы быть с тем,
кто похож на Ники, кто его кровь и плоть, она захотела пойти дальше.
Необходимость эта превратилась в физическое влечение, это стало навязчивой
болью, пронзавшей ее тело, и когда она была с Полем, то чувствовала, как ее
плоть, каждый мускул ее тела напрягается навстречу ему, каждый нерв, каждая
пора взывает, чтобы их любили и ласкали. Порой, когда встречались их глаза,
сердце ее билось так сильно, что она едва могла дышать.
Однажды вечером, когда они брели куда-то в полумраке, Вив почувствовала, что
больше не может это выносить. Она поймала его руку и повернулась к нему
лицом. В тот момент она и хотела этого, и боялась — боялась, что он убежит,
боялась, что если он поцелует ее, то хрупкий призрак прекрасного желания
исчезнет. Но Поль удержал ее руки, прижал ее к себе, и, когда его губы
коснулись ее рта, она почти поверила, что это Ники. Запах его кожи был таким
же, линии его тела превратили мечту в реальность. Темное плещущееся море
вздымалось, чтобы встретиться с небом без звезд, и Вив почувствовала, что
она висит между морем и небом.
Такая случайная встреча — случайная, — а ей хотелось большего! Она
конструировала, планировала, соблазняла, а Поль — хотя и чувствующий себя
немного виноватым — был желанным партнером. Сексуальная привлекательность
Вив завораживала сама по себе, и то, что она была подружкой Ники, каким-то
образом привносило новый смысл в ту силу, благодаря которой Поль чувствовал,
что если захочет, то сможет разрушить весь мир.
Поль всегда считал себя чем-то вроде тени Ники. Наверное, это судьба всех
младших братьев, которые всегда пытаются быть вровень со старшими, задающими
тон. А Ники всегда был таким золотым мальчиком, красивым, всеобщим любимцем,
и все, что он делал, у него получалось хорошо. Он никогда не кричал на Поля,
никогда не унижал его, но даже из-за столь рыцарственной натуры Ники Поль
чувствовал себя уязвленным. Никогда он не будет таким, как Ники, никогда у
него ничего так хорошо не получится, и люди никогда не будут любить его так,
как брата. Он чувствовал себя неуклюжим, безнадежно глупым, пробираясь
сквозь собственное детство и стараясь выбраться из отрочества.
И только когда Ники уехал, Поль начал становиться самим собой. Его быстрое
возмужание совпало с осознанием, что на Джерси он был единственным сыном
Картре, и впервые в жизни Поль почувствовал уверенность в себе. Он
экспериментировал с нею — со своей властью, проявляя ее над девушками, с
которыми встречался. Они кружились вокруг него, строили глазки, искали его
внимания, давали понять, каким они его считают привлекательным, и Поль
словно вырастал с каждой победой.
Но с Вивьен Моран было как-то по-другому. Она не была из тех девиц, которые
бегали за ним. В глазах Поля она была чуть ли не богиней. Он издалека
любовался ею, когда Ники ходил к ней на свидания, и она еще больше возвышала
брата в его глазах. Он и сейчас боготворил ее. Но ему просто не приходило в
голову, что он может овладеть ею.
Когда он поцеловал ее в первый раз, то весь дрожал от ужаса и в то же время
от сильного желания. Он благосклонно подумал, что не показал этого и она не
узнала о его сбивчивых чувствах. И, к его изумлению, она захотела снова
поцеловать его. И даже не только поцеловать! В темноте он прижимал ее к
себе, пока почти не обезумел от страсти, и даже осмелился просунуть руки под
ее джемпер. Дотронувшись до ее твердых теплых грудок, Поль уже думал только
о том, как хорошо будет заниматься с нею любовью. И потом он всегда думал,
что идет по следам Ники даже в том, что ярко поддерживает пылающий огонь
страсти.
И скоро Поль оказался полностью покоренным Вив. Он постоянно думал о ней,
мечтал оказаться с ней наедине — по-настоящему наедине. Но никому в семье он
не сказал, что встречается с Вив. Поль очень хотел бы похвастаться их
отношениями, но его всегда останавливали угрызения совести. Он понимал — его
родственники, и, наверное, София тоже, будут считать, что он обманывает
Ники. И когда Вив как-то вечером обронила, что ее мать собирается уехать на
уик-энд, и предложила Полю приехать к ней, конечно же, не сказал об этом
родителям. Поль был вне себя от волнения, но все же сумел сохранить
спокойное выражение лица и сказал им, что ночь проведет у своего приятеля из
банка. К его облегчению, родители вроде бы поверили ему.
Так же, как и Картре, Моранов вышвырнули из собственного дома, но им
разрешили остаться в коттедже в их же поместье. Коттедж был выстроен для
управляющего или садовника, хотя его никогда не использовали по назначению.
Лоретта и Вив продолжали пользоваться своим плавательным бассейном и кортом
и проводили тонкую линию между добрососедскими отношениями с немецкими
офицерами и противостоянием им же. Были островитяне, которые считали Лоретту
Моран коллаборационисткой, чуть ли не немецкой кошелкой, как называли
женщин, чересчур любезных с немцами, но, строго говоря, они были не правы.
Лоретта просто выживала — она была достаточно красива в свои сорок пять,
чтобы уметь обходиться с мужчинами, не давая им ничего взамен.
Да, у нее был
приятель
в Розеле — художник, частый гость дома на
знаменитых вечеринках у бассейна. Туда их с Адрианом забросила судьба в те
смутные предвоенные дни. А теперь, из-за того, что в течение трех лет в силу
обстоятельств они с мужем жили врозь, Лоретта поняла, что старая дружба
расцвела с новой силой, и стала проводить уик-энды в Розеле. И сегодня как
раз был один из таких уик-эндов.
Когда они приехали в дом Вив, Поль от нервного возбуждения дрожал как
струна. Он прекрасно понимал, что должно произойти, его безумно волновала
эта перспектива, но в равной степени он замирал от ужаса, что вдруг что-то
не получится и он разочарует Вив. Он накручивал в кармане влажными от пота
руками драгоценный пакетик
писем из Франции
, который ему удалось
раздобыть, — это было на самом деле подвигом, так как дефицит не
ограничивался топливом, едой и одеждой.
И хотя покупать их было весьма неловко, все же наличие пакетика в кармане
придавало ему ощущение мужественности, а уверенность в себе росла. По
крайней мере Вив не обвинит его в том, что он беспечен! А если все пол
...Закладка в соц.сетях
