Жанр: Любовные романы
Дочь роскоши
... Он мог поступить с Полем как с раздражавшей его осой — пришлепнуть
ее не только без сожаления, но и с явным удовольствием.
Луи обожал власть, он наслаждался, когда люди пресмыкались перед ним. Но
наглый маленький ублюдок умер как раз вовремя. Долги отлетели в сторону и
были забыты — к своему облегчению Поль обнаружил, что Луи никуда их не
записывал, кроме как в обычные записки о доходах и расходах, которые хранил
в сейфе конторы, и Поль запросто освободился от них, спустив в туалет. И
поскольку Луи не оставил никаких иждивенцев, Поль не мучился угрызениями
совести. Что же касается положения его в компании, он вдруг осознал, что оно
оказалось более весомым, чем когда-либо со дня смерти Бернара. Луи больше не
заправлял делами, София находилась в тюрьме, Робин отбыл в Австралию, а
Дэвид был еще слишком молод, чтобы взвалить на себя такую серьезную
ответственность, — так получилось, что Поль оказался у штурвала. С
этого момента для него раскрылись наилучшие возможности. Он понимал, что
впредь судьба не сыграет ему на руку лучше, чем сейчас. К тому времени,
когда Дэвид стал достаточно взрослым, чтобы принять наследство и встать во
главе компании отца, Поль утвердился как старший компаньон. Дэвид не считал,
что в услугах Поля фирма больше не нуждается, как это делал Луи, и если
обсуждал предложения Поля, то всегда с почтительностью и уважением. Но в то
же время он не был таким слабовольным, как Робин. Нет, Дэвид сумел проложить
курс между двумя крайностями, каковыми были два его старших брата.
Наверное, думал Поль, из всех трех ребят Дэвид больше всех был похож на
Бернара — здравомыслящий, справедливый, соединявший в себе решительность и
такт, способный внедрить любые, даже непопулярные нововведения, вызывая
наименьшее сопротивление штата, умевший мастерски расположить к себе любого
сотрудника, поскольку каждый верил, что он — самое важное лицо в
организации, и в то же время — живой, доступный человек.
Умение правильно подобрать кадры — вот в чем был секрет успеха Дэвида, так
решил Поль: с таким штатом ему не надо было быть финансовым гением или
блестящим бизнесменом, ибо в его фирме всегда находились люди, способные с
желанием и хорошо выполнять поставленные перед ними задачи. Но Полю и не
приходило в голову, что в том, как Дэвид руководит им самим, наилучшим
образом проявилось мастерство племянника в управлении людьми.
Поль свернул газету и положил ее на столик возле стакана, потом снял очки,
убрал их в футляр из мягкой кожи и положил в нагрудный карман. Руки его
немного дрожали.
— Нам надо поговорить о Луи?
Вив пожала плечами и пробежала пальцами по волосам жестом, остававшимся
неизменным со времен ее юности. В те годы волосы украшали ее как корона —
роскошные, огненно-рыжие, предмет большой гордости. Много лет спустя, после
того, как их блеск начал постепенно увядать, а она продолжала красить их в
тот же природный цвет, как-то раз она увидела себя в зеркале и поняла, что
волосы больше не придают ей очарования. Старая карга! — с отвращением
подумала Вив. На следующий день она попросила своего парикмахера сделать все
необходимое, чтобы добиться более естественного оттенка, и теперь ее голову
озарял лишь серебряный блеск — вот что стало с волосами, о которых когда-то
говорил весь Джерси. Но как же трудно расставаться со старыми
привычками! — и Вив все так же, как раньше, встряхивала головой, так же
погружала пальцы в волосы непринужденным жестом, почти всегда привлекавшим
всеобщее внимание.
— Нет, дорогой, мы не будем говорить о Луи, если тебе это неудобно. Но,
думаю, будет неплохо привести в порядок твои возможные ответы, если вдруг
будет упомянуто его имя — как тебе это прекрасно удалось двадцать лет назад.
— Какого черта ты имеешь в виду?
— Именно то, что я сказала. Двадцать лет назад ты прекрасно скрыл, как
сильно ненавидел Луи. Сейчас, боюсь, ты подрастерял навыки. В самом деле, ты
стал таким... прозрачным.
— Ради Бога, Вив, я не понимаю.
— Не понимаешь? — Ее зеленые глаза, похожие на осколки изумрудного
стекла, холодно поглядели на него. — Ну так давай я тебе объясню. Дочь
Робина на Джерси. Завтра вечером нам надо поехать на обед в Ла Гранж,
помнишь? И вполне вероятно, что она захочет поговорить о Луи.
— Во время обеда, да еще при Софии?
— Ну что ж, возможно, и не тогда. Но мы с тобой — единственные люди,
кто точно знает, что произошло. Держу пари, что в какой-то момент
любопытство Джулиет возьмет верх. Так что, дорогой мой... — она подняла
стакан, — предлагаю тебе получше подготовиться.
— О Джулиет, дорогая, ты не представляешь, как прекрасно, что ты
здесь! — воскликнула София.
Обед закончился, приятный неофициальный обед, во время которого Джулиет
почувствовала себя на удивление непринужденно в компании трех родственников,
фактически незнакомых ей людей. А сейчас Дебора и Дэвид тактично ушли в свои
комнаты, оставив Джулиет и Софию одних.
— Мне так приятно, что я здесь. Мне надо было приехать сюда намного
раньше, — согласилась Джулиет, потягивая кофе из крошечной, тончайшего
фарфора чашечки, окаймленной золотым ободком, и наслаждаясь приятным теплом,
распространявшимся по телу от выпитого бокала праздничного шампанского и
прекрасного вина, хранившегося в погребе Дэвида. — Но здесь, в этом
доме, у меня какое-то странное чувство...
В действительности я ничего не помню, и все-таки помню. Ты понимаешь, что я
имею в виду?
— Конечно, понимаю. Уверяю тебя — практически ничего не изменилось, по
крайней мере на первом этаже. Дебора по-другому обставила комнаты,
разумеется, те, что находятся в распоряжении ее и Дэвида. Причем несколько
раз. Но здесь, внизу, даже когда освежают побелку или меняют обои, общий
эффект остается прежним, думаю, главным образом из-за того, что, хорошо это
или плохо, но я упрямо придерживаюсь мнения, что здесь вряд ли можно что-
нибудь улучшить.
— Уверена, что нельзя, — сказала Джулиет.
— Ну что ж, дорогая, это ведь настоящая похвала. В конце концов, ты
ведь профессионал, не так ли?
Джулиет засмеялась. Да, сейчас она стала профессионалом — но ее до сих пор
забавляло, когда кто-нибудь говорил об этом, и, кроме того, она совсем не
была уверена, что смотрела на Ла Гранж профессиональным взглядом. В тот миг,
когда она вошла в прихожую, выложенную гранитными плитами, с высоким
потолком, украшенным лепниной и широкой лестницей, она словно перенеслась
назад в прошлое. И это не только из-за вида этого дома, но из-за запаха тоже
— аромата пчелиного воска, которым были натерты перила. Прекрасный резной
деревянный стол тоже издавал слегка пыльный, но не лишенный приятности
запах, он исходил и от букета засушенных цветов, заполнявших своим блеском
угол гостиной. Стоя там, Джулиет почти слышала топот детских сандалий по
плиткам — ее сандалий, смешных, но практичных кожаных сандалий от Кларка,
которые она носила в детстве.
Из холла ее провели в гостиную, менее знакомую, поскольку она провела там
меньше времени. Но она все равно оценила ее и с удовольствием ощутила
чувство роскоши и покоя, исходившее от тщательно подобранных оттенков
кремового и абрикосового цветов, которые преобладали в комнате. Ее
тренированный глаз задержался на бархатных портьерах и обоях из мокрого
шелка, на мебели, в которой соединились элегантность и комфорт, —
персикового цвета шезлонг, этакое любовное гнездышко, затейливо украшенное
резьбой, диван и кресла, такие глубокие, манящие, что Джулиет захотелось
немедленно погрузиться в них. Одна стена была заставлена книжными полками,
за потертыми корешками богатых кожаных переплетов хранились редкие первые
издания, здесь же были и любимая детская классика —
Алиса в Стране чудес
,
Ветер в ивах
. Свет настольных и обычных ламп смягчался абажурами из
мокрого шелка, и повсюду были сокровища, собираемые на протяжении целой
жизни, — изящные произведения современного искусства совершенно не
противоречили серебру эпохи регентства, или восточным нефритам. Пожалуй,
немного дисгармонировал ковер — кремового цвета, от стены до стены, густой,
роскошный и безупречно однотонный. Джулиет почему-то ожидала какой-нибудь
огромный ковер от Обуссона или что-нибудь более простое, украшавшее
полированный паркетный пол.
Инстинкт не подвел ее в отношении гостиной и холла. Пол на самом деле был
паркетным и покрыт широким круглым ковром глубокого красного цвета,
достаточно насыщенным, чтобы соответствовать темной дубовой мебели. В
длинном стенном шкафу хранилась целая батарея кастрюль, красивой формы
стулья обтянуты полосатым красным шелком в стиле эпохи регентства, а
огромный прямоугольный стол накрыт белой льняной скатертью. На нем
посверкивали тяжелое серебро и искрящийся хрусталь. Вся комната производила
внушительное впечатление, но доминировал здесь портрет, висевший над
викторианским камином.
— Дедушка! — воскликнула Джулиет.
— Да, это Бернар, твой дедушка, но, боюсь, он никогда не видел своего
портрета. Я заказала его после смерти дедушки, — сказала София, но,
заметив озадаченное лицо Джулиет, она хмыкнула. Это прозвучало как небольшой
намек на печаль, прокравшийся в ее изысканные манеры. — Он не был в
состоянии долго сидеть и позировать. Бернар был очень деятельным, поэтому
позирование считал ужасной тратой времени. Но я чувствовала необходимость,
чтобы на почетном месте висел его портрет как основателя семейной фирмы,
поэтому пригласила художника, и он выполнил портрет с фотографии.
— Он похож на себя?
— Думаю, да.
Джулиет всмотрелась в суровое лицо, твердый подбородок, слегка улыбающийся
рот.
— Он кажется таким добрым.
— Да, — просто сказала София. — Он таким и был.
Что-то в ее голосе глубоко кольнуло Джулиет: она перевела взгляд с портрета
на бабушку. Ее сверкающие аметистовые глаза смотрели куда-то вдаль, губы
смягчились.
Она по-настоящему любила его, подумала Джулиет. Возможно, продолжает любить.
Мой дедушка — отец моего отца.
Однако ничего в нем не напоминало ее отца. Робин был больше похож на мать —
слегка раскосыми глазами и высокими скулами.
— Во мне течет русская кровь, — иногда пояснял Робин. — Моя
бабка Лола была белоруской.
Дэвид же был очень похож на своего отца. Глядя на Дэвида, можно было с
точностью сказать, как выглядел в его возрасте Бернар — даже несмотря на
разницу в возрасте, сходство между ними было ошеломляющим — разрез глаз,
линия подбородка, слегка крючковатый нос. Для самого Дэвида портрет отца
должен бы быть взглядом в будущее. Таким образом, Дэвид являлся молодой
версией отца. А на кого был похож Луи? Но его фотографий не было, и,
несмотря на разбиравшее ее любопытство, Джулиет понимала, что сейчас не
самое подходящее время спрашивать об этом.
Джулиет еще раз взглянула на бабушку. Чего она ждала от женщины, убившей
собственного сына? Честно говоря, она не знала. Загадка эта мучила ее с того
самого момента, как Молли рассказала ей, что произошло. Но, чего бы она ни
ожидала, какие бы картины ни вырисовывались в ее воображении, они, конечно
же, не имели никакого отношения к реальности.
В свои шестьдесят шесть София была все еще подтянута, элегантна. Волосы ее,
густо подернутые серебром, напоминали сверкающую шапку, глаза — эти
невероятные фиолетово-аметистовые глаза — все еще искрились, не испорченные
гусиными лапками морщин и темными кругами под ними, хотя местами кожа
казалась тонкой, как бумага, будто она долгое время была больна. Вкус ее был
безукоризнен — шелковая блузка выбрана не случайно, но потому, что была в
точности такого же цвета, как глаза, с блузкой прекрасно сочетался кремовый
шерстяной костюм в стиле Шанель. Ноги были еще хороши: стройные икры и
аккуратные колени, она была в черных оригинальных туфлях-лодочках на высоких
тонких каблуках. Все это было несовместимо с ее предполагаемой жестокостью.
По-видимому, обманчивым был изгиб ее губ. Джулиет подумала, что за всю свою
жизнь она ни у кого не видела более доброй улыбки. И вот теперь, когда София
смотрела на портрет мужа, эта улыбка опять появилась на ее устах.
Она никого не убивала! — вдруг подумала Джулиет, потрясенная
собственной горячностью. Я не верю, что она могла взять пистолет и убить
кого бы то ни было.
Женщина, которая могла сделать что-то подобное, а потом вернуться в дом и
жить там, где все это случилось, должна быть крепким орешком. Но, кем бы она
там ни была, Джулиет готова была поставить на кон свою жизнь, что кем-кем, а
жестокой София не была. Вот она обратила свою улыбку на Джулиет, и
показалось, что не только губы ее поднялись, но воспарило все лицо. Что же
тут удивительного, что она так молодо выглядит, подумала Джулиет. Потом она
наклонилась к ней и взяла руку внучки в свою.
— Все эти годы! — вздохнула она. — Ты — моя единственная
внучка, а я не видела, как ты росла. Рискуя не видеть тебя еще двадцать лет,
я скажу тебе, насколько мне было все это тяжело. Но теперь, думаю, мы все
наверстаем. И я хочу, чтобы ты начала мне все рассказывать — все о себе.
Джулиет улыбнулась в ответ.
— Что ж, хорошо. Но сначала — можно ли мне еще чашечку кофе?
— Конечно, можно! Извини меня — я ужасная хозяйка.
— Ну что ты — нет!
— Единственное, что меня оправдывает, — это то, что я хочу как можно больше узнать о тебе.
— Понимаю, — ответила Джулиет, отхлебнув из вновь налитой чашки
кофе. Очевидно, что с ее собственным любопытством придется повременить.
Джулиет поднималась по лестнице в комнату для гостей на втором этаже, в
которой ей предстояло жить. Она была озадачена еще больше, чем когда узнала
о тайне своей бабушки.
Бабушка с пристальным вниманием вникала в каждую подробность жизни Джулиет,
вытягивая из нее то, что она никогда никому не рассказывала, да, впрочем, и
не думала, что это может быть кому-либо интересным, — и при этом
проявляла проницательность и мудрость, несколько обескураживающие, проникая
в самую суть вещей, по которым Джулиет лишь скользила.
— Тебе нравится ездить верхом? — спросила она с особенной
прямотой, когда Джулиет рассказала ей о пони, которого ей подарили на
шестилетие, и Джулиет пришлось признать, что, в сущности, она это не очень
любит. Своим родителям она долго в этом не признавалась, она боялась, что
они сочтут ее ужасно неблагодарной и, возможно, немного странной, а может,
что еще хуже, — трусихой. И только после неудачного падения она
набралась мужества признаться, что ей страшно, когда от нее ждут, что она
должна управлять животным, которое намного больше ее самой, тем более ее
короткие ножки не позволяли ей правильно удерживать равновесие на круглом
пони, и она постоянно скатывалась вниз и падала, а потом не могла снова
взобраться на него. Молли особенно не одобряла все это — Джулиет думала, что
она, возможно, считает себя матерью лучшей наездницы и прыгуньи
австралийской сборной, и в конце концов из-за нее Джулиет по-настоящему
почувствовала себя неудачницей. Однако бабушка, похоже, понимала ее,
предупреждала ее реакцию, так же, как она поняла, когда Джулиет сказала ей,
как она любила играть на пианино и как ей пришлось умолять, чтобы ей
позволили научиться играть на скрипке.
Не думаю, что смогу выдержать
кошачий концерт
, — сказала по этому поводу Молли.
Но, пожалуй, самым удивительным из всего этого было то, как бабушка вытянула
из Джулиет про ее чувства к Сину.
— У тебя есть парень?
— Да. Я познакомилась с ним в колледже. Он на год старше меня, так что
уже устроился на работу и вполне преуспевает. Наверное, мы объявим о
помолвке, когда я вернусь домой, и в следующем году поженимся. —
Джулиет была уверена, что не выказала перед Софией никаких сомнений, но
голос бабки звучал серьезно:
— Ты очень молода.
— Не так уж и молода. Мне двадцать три. Несколько девочек, с кем я
училась в школе, уже замужем и даже имеют детей.
— Да, предположим. Мне еще не было двадцати, когда я вышла замуж за
твоего дедушку. Что ж, если ты вполне уверена, что любишь его. Это самое
главное. — Ее сверкающий аметистовый взор чуть затуманился, она
посмотрела Джулиет в глаза. — А ты уверена?
Джулиет почувствовала, что у нее нервно сжалось горло. Да, хотела сказать
она, скорее оттого, что ей не хотелось обсуждать свои интимные чувства с кем
бы то ни было, особенно с бабушкой, с которой только что познакомилась, чем
оттого, что она верила в свою любовь, — но почему-то не смогла. У нее
было странное чувство, что София заглядывает прямо ей в душу и видит
сомнения, на которые сама она усердно пытается не обращать внимания.
— Джулиет! — прижала ее к стенке София. — Ты действительно
любишь его?
У Джулиет прорезался голос:
— Конечно, люблю.
Пронзительный взгляд чуть дольше задержался на глазах Джулиет, а потом София
кивнула.
— Тогда все в порядке. Если ты его любишь — все остальное не имеет
значения.
Но Джулиет инстинктивно почувствовала, что бабка не полностью
удовлетворилась, и подумала, сколько же времени ей понадобится, чтобы она
снова вернулась к этой теме.
К комнате для гостей примыкала ванная. Джулиет умылась, почистила зубы и
скользнула в холодные простыни. Она так устала — это был длинный день, да
еще нарушение биоритма в связи с долгим перелетом (что она всегда
отрицала), — все это сейчас навалилось на нее, так много
вопросов! — подумала она в то время, как комната уплывала от нее прочь.
Так много...
Она уже почти заснула, как вдруг ее осенила еще одна мысль. Если София так
беспокоилась о ней, испытывала такой страстный интерес к своей одной-
единственной внучке, почему она никогда не навестила ее? Австралия на другом
конце света от Джерси, в их семье никогда не упоминались тайны прошлого,
ведь родители предпочитали, чтобы их вообще не существовало. И тем не менее
она не приезжала. Джулиет инстинктивно чувствовала, что между родителями и
Софией существует какая-то бездна, о чем ей так и не было дано внятных
разъяснений. Мысль эта будоражила ее сонное сознание. Но она слишком устала,
чтобы сейчас думать о чем-либо. Кусочки этой головоломки кружились в ее
голове, они были перемешаны, совершенно перепутаны. Потом они начали
отодвигаться все дальше и дальше, и через несколько мгновений Джулиет спала.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
— Джулиет, дорогая моя, как это мило!
Катрин Картре работала в саду своего коттеджа, когда автомобиль, который
Дебора наняла для Джулиет, подкатил к воротам и ее внучатая племянница
вылезала из-за руля.
Катрин выпрямилась, натянув пониже широкополую соломенную шляпу на жесткие
седые кудри. Это была маленькая круглая женщина, и по некоторым чертам ее
можно было бы принять за сестру Софии, но в то же время они были совершенно
разными. София была уравновешенна, а Катрин находилась в постоянном нервном
возбуждении, София могла быть молчаливой и загадочной, а Катрин всю жизнь
была болтливой. Те, кто знали их детьми, запомнили Катрин живой,
хорошенькой, постоянно смеющейся девчушкой, не такой красивой, как София, но
зато с более ярко выраженной индивидуальностью. Сейчас же она славилась
своим чувством юмора и тем особенным злорадным удовольствием, которое она
испытывала, когда произносила совершенно возмутительные вещи. Удивительно,
но при всем этом Катрин никогда не выходила замуж. Вскоре после войны она
уехала из Джерси в Англию, работала учительницей и провела всю жизнь,
преподавая в школах в самых бедных районах Лондона.
Семья давно уже оставила все попытки понять, что ею двигало, и Катрин была
сама себе законом. А потом, когда родственники решили, что она навсегда
покинула Джерси, Катрин снова доказала, что они ошибаются. Когда год назад
ей исполнилось шестьдесят, она ушла на пенсию, продала квартиру, в которой
жила более тридцати лет, и вернулась на остров, на котором родилась. София
предложила ей, чтобы она переехала в Ла Гранж — составить ей
компанию, — она любила сестру, равно как и Дебору с Дэвидом, и ее
привлекала мысль жить вместе с сестрой, особенно сейчас, когда у них была
куча времени. Но Катрин отвергла предложение. Она объяснила, что слишком
долго жила сама по себе и не сможет к кому-нибудь приспособиться, а поэтому
купила себе очаровательный коттедж в самом центре острова. При всем своем
нежелании жить с кем бы то ни было Катрин, однако, довольно часто виделась с
родственниками. Она была одной из немногих, кто ладил с Вивьен, и частенько
обедала с ней и Полем, по крайней мере раз в неделю, она была частым гостем
и в Ла Гранже. Она пришла в восторг, увидев Джулиет, — она так
настаивала на ее визите, и теперь спешила к воротам, чтобы поприветствовать
ее, а заодно и предупредить:
— Лучше бы тебе не оставлять там машину. Дорога извилистая, довольно
узкая. Я тебе открою ворота, и ты въедешь сюда, на площадку. А потом выпьем
по чашке чая.
— Прошу прощения, но я не привыкла так ограничивать себя в
пространстве, — извинялась Джулиет, ставя машину за авто Катрин на
бетонированной стоянке.
Катрин повела ее в коттедж, походя сбросила шляпу на удобный мягкий кухонный
стул и поставила на плиту чайник. Почти мгновенно кухню заполнил запах
жженого сахара.
— Черт, — сказала Катрин, — я, наверное, опять что-то
просыпала на эту горелку. Ну ладно, когда-нибудь это же прогорит?
Джулиет улыбнулась. В самом деле, Катрин не шла ни в какое сравнение с
остальными родственниками. В Ла Гранже София нанимала экономку и еще
женщину, ежедневно приходившую помогать по хозяйству, кроме того, садовника,
а Вив, чей дом был маленьким и незатейливым, также имела прислугу,
избавлявшую ее от обременительных домашних хлопот. Весь стиль их жизни
укладывался в рамки нестеснительной роскоши, обеспеченной процветанием
империи развлечений и отелей.
Построенных на один лад, невесело подумала Джулиет. Первое, что она сделала
по приезде на Джерси, — осмотрела каждый из четырех отелей и получила
должное впечатление от увиденного. Ванные в номерах-люкс были снабжены
украшенными монограммами полотенцами и халатами, подогреваемой вешалкой для
полотенец и специальными туалетными принадлежностями. Телевизоры в спальнях
принимали, кроме обычных, любые спутниковые программы, в каждой комнате
имелась консоль со стереоприемником, и все апартаменты без исключения имели
хорошо укомплектованный мини-бар с холодильником. Но это было лишь началом
той особенной заботы, которая обволакивала приезжих. С момента, как они
переступали порог отеля, к ним относились как к почетным гостям. В любое
время суток портье поднимали багаж в одном из огромных зеркальных лифтов, а
регистраторы принимали заказы на утренние газеты, стирку или специальную
диету. Спустя пять минут после прибытия постояльца в номер приносили чай
(этот прием Бернар позаимствовал у гранд-отелей на Дальнем Востоке), а когда
горничная стелила на ночь постели, она клала под подушку плитку шоколада или
цветок.
Джулиет, привыкшая к более практичной жизни в преуспевающей, но не слишком
богатой Австралии, посетив красиво обставленные номера, являвшиеся
средоточием империи Лэнглуа, была поражена и очарована. Дэвид провел ее по
покрытому ковром коридору, в котором к тому же на стенах висели акварели в
рамках, — в комнату, где заседал совет директоров, там уже был накрыт
стол в ее честь. Джулиет обратила внимание на почтительность, с которой
относились к нему сотрудники, и подумала, что легко вообразить, что и к
другим членам семьи подчиненные относятся с таким же уважением.
Возможно, подумала она, из-за того, что к ним относились как к членам
королевской фамилии, — и даже София, отбывшая срок за убийство сына,
вызывала у персонала такое же отношение, тем более что большинство
сотрудников давным-давно забыли, что это когда-то произошло. Но Катрин была
совсем другая. Персонал, возможно, на самом деле любил ее — и наверняка
любил, — но то, как они к ней обращались, отражало дружелюбие самой
Катрин. Она не принимала участие в церемон
...Закладка в соц.сетях
