Жанр: Любовные романы
Не трогай кошку
...ы смогли бы, но Робу, боюсь, это не по карману.
— Странно. В конце концов, у него ферма. Если он не сумел извлечь из
нее доход, почему же мы должны отвечать за это?..
— Будь справедлив. Все, что они зарабатывали, его отец пропивал до
последнего пенни, а по субботам без меры бил самого Роба и его мать. Он
оставил их по уши в долгах, и если Робу не удалось скопить на дом после
смерти этой старой скотины, вряд ли можно его упрекнуть в этом. И более
того, если бы не Роб, все тут развалилось бы уже давным-давно.
— Ладно, ладно, — сказал Джеймс с извиняющейся улыбкой. — Что я такого
сказал? Прости, я ничего не имел в виду. Я всегда любил Роба и знаю, что он
сделал для тебя и твоего отца. А теперь ты рассердилась, когда мне надо,
чтобы ты меня выслушала...
— Я не рассердилась. И это не значит, что я не на твоей стороне,
Джеймс. Я за тебя. И я выслушала тебя. Ты говорил о трассе в Бирмингем. Что
ж, ладно, все может так и получиться. Но все ли ты учел? Эшли не на пути из
Бирмингема в Пенни-Флэтс.
Он резко повернул голову. Его глаза в сумерках казались темными, как у
цыганки Эшли. Ощутив вдруг мелкую дрожь в спине, я отвернулась, а Джеймс
страстно проговорил:
— На пути! В этом его главная ценность. Эта полоска вдоль пруда и
яблоневый сад окажутся прямо на шоссе.
— Да, но они не входят в совместное владение Эшли. Они мои.
— О, я знаю, — весело проговорил он. — Отдельная собственность, да?
— В настоящий момент — да. Мне нужен свой дом, и я собираюсь пожить
здесь, пока...
— Пока, что?
— Просто пока, — сказала я уклончиво. — Джеймс, давай сейчас не будем
об этом, а?
— Конечно, как скажешь. Но...
— Но?
— Есть еще кое-что. Говоря по совести, — сказал он грубовато, — я еще
не дошел до самого неприятного. Слушай, если можно, я налью себе еще кофе?
— Не беспокойся, я схожу налью. Продолжай. Что же самое неприятное?
— Так вот, как я уже говорил, твой отец отказался дальше обсуждать
совместную собственность, и мой отец попросил меня и Эмори сделать, что
сможем и как можно скорее. Мы с Эмори все обсудили и решили поехать в
Баварию поговорить с твоим отцом. У него, видимо, были причины для такого
решения, о которых он не хотел говорить по телефону и о которых слишком
сложно было бы написать. Но перед этим нам показалось разумным... ну,
осмотреть само Эшли.
— И что?
— Я имел в виду то, что можно продать. — Он откашлялся. — Само собой,
нам нужно было попасть в поместье и все осмотреть, чтобы конкретно
разговаривать с твоим отцом о том, что можно быстро превратить в деньги.
Твоему отцу мы об этом не сказали, потому что... Ну, черт возьми, в данных
обстоятельствах это было неловко. Он был болен и мог подумать, что мы
несколько преждевременно засуетились. Будто бы уже топчем его могилу.
Извини.
Я промолчала.
По его руке пробежала дрожь, и он резко продолжал:
— И мы ничего не сказали Андерхиллам, поскольку не видели в этом нужды.
Я говорил тебе. Чисто случайно — действительно чисто случайно! — Эмори на
одной вечеринке познакомился с Кэти, и она пригласила его...
— Как удачно!
Он взглянул на меня.
— Ты язвишь. Она тебе не понравилась?
— Насколько я ее узнала, очень понравилась. Но не уверена, что мне
нравится, как Эмори ведет себя с ней.
— Разве я сказал, что он воспользовался случаем?
— А разве нет?
— Я не хочу, чтобы ты это так воспринимала.
Но мне показалось, что ему неловко.
— Уж лучше бы это было правдой. Судя по всему, Джефф Андерхилл —
большая шишка и, по-видимому, обожает свою дочь. Если она влюбилась в Эмори
— а похоже, влюбилась, и крепко, — то Эмори лучше отнестись к этому
серьезно.
— Насколько я представляю, он и отнесся серьезно. Я только сказал, что
он не собирается жить в Эшли на ее деньги. — В его голосе опять послышалось
раздражение. — Черт возьми, ты думаешь, он хочет ей зла? Если такая девушка
влюбляется в тебя, нужно быть совершенным пнем, чтобы, по крайней мере, не
задуматься.
— Что вы и сделали.
Как-то почти незаметно его рука поднялась с моего плеча и теперь спокойно лежала на спинке скамейки.
— Это подмена Эмори Джеймсом так тебя беспокоит? Даю тебе слово: не
случится ничего такого, о чем Кэти могла бы потом пожалеть, даже если вдруг
узнала бы о нашей выходке. Но надеюсь, не узнает. — Он снова посмотрел на
меня, но я ничего не сказала. — В действительности мне и самому все это
нравится не больше, чем тебе... Я бы с радостью занялся чем-нибудь другим,
чем ухаживанием за восемнадцатилетней девушкой, влюбленной вовсе не в меня.
Не думаю, что Эмори хотел заваривать всю эту кашу, но так получилось, что
Кэти сама нас на это толкнула.
— То есть как это?
— Да они однажды договорились о встрече, а Эмори не смог прийти. А
когда он позвонил предупредить, она пришла в такую ярость, что он не смог
отговориться. К тому же это произошло как раз в то время, когда мы
собирались заняться поместьем, а если бы возникла ссора с Кэти, вряд ли бы
мы сюда попали, даже через Эмерсона. И Эмори успокоил ее, а сам попросил
меня его подменить. Она ничего не заподозрила. Это было безобидное свидание
— они с близнецом были знакомы всего несколько дней, так что никакого
интимного освещения и распаляющей музыки... А сегодня подвернулась
возможность увидеться с Джеффри Андерхиллом, а не крутить любовь с Кэт.
Поверь, я понятия не имею, как далеко у них с близнецом зашли отношения, и
знать не хочу. Не поручусь, что не сбегу от Кэт, но упаси нас бог от этого!
— Я заметила в его глазах огонек, едва уловимую улыбку, и одним пальцем
лежащей на спинке скамейки руки Джеймс легонько провел по моей лопатке. —
Если хочешь, дорогая Бриони, обещаю тебе сейчас, на этом самом месте, что
такого больше не повторится!
— Это ваше дело. — Мои слова звучали безразлично, но я почувствовала
облегчение, и его рука снова обняла меня. — Продолжай. Так в конце концов вы
осмотрели
что можно продать
? Молодцы, нечего сказать! — Я вдруг
выпрямилась, прижав ко рту ладонь и выпучив на Джеймса глаза. — Китайская
лошадка? Нефритовая печатка?..
— Боюсь, что так. — Он говорил тихо, не отрывая глаз от еле различимых
в темноте плиток под нога ми. — Бриони, они все равно наши. Честное слово,
мы взяли их только после смерти твоего отца. На прошлой неделе. Честное
слово. Нам позарез были нужны деньги, хоть немного, а Эмори знал
конъюнктуру, и вот...
Я слушала скорее его тон, чем слова. Этот тон мне был хорошо знаком. Джеймс,
впутавшись в дело из преданности брату, всегда понимал, что его действия по
меньшей мере сомнительны. Эмори, я знала, был более способен на нечистую
игру, и Джеймс, играя с ним заодно, порой страдал от этого. Но близнец
всегда был прав.
Я заметила, что стало тихо. У Джеймса кончились слова. И я услышала, как
спрашиваю чужим жестким голосом, совершенно непохожим на мой:
— Это вы взяли картины из классной? Ты можешь утверждать, что все
остальное принадлежит вашей семье, но картины были мои, и я любила их.
— Я знаю. Прости. Я... Это просто ошибка. Их взяли по ошибке. Они еще
не проданы. Если честно, мы хотели вернуть их, но сегодня было невозможно.
— Сегодня?
— Да, сегодня. Их взяли только вчера. Как только я понял, то сказал,
что нужно вернуть их на место, но к тому времени ты уже была здесь, заметила
пропажу лошадки и начала расспрашивать о ключах. И... черт, это было ужасно!
— Наверное. — Я была ошеломлена. — Минутку, Джеймс. Ты сказал:
их
взяли только вчера
. Кто же их взял? Ведь Эмори здесь не было?
— Не было. Их взяла для нас Кэт.
— Что? — Повисла пауза, в голове у меня водоворотом кружились мысли. —
Для нас
? Ты хотел сказать
для Эмори
?
— Если так тебе больше нравится.
— Да, больше. — Мой голос звучал резко. — Тут есть разница.
— Ладно, значит, для Эмори. Послушай, не волнуйся, ты получишь их
обратно.
— Я волнуюсь не о печатке, картинах и прочем. Я думаю о Кэти Андерхилл.
Вы заставили девушку воровать для вас.
— Это неприятное слово.
— Это неприятный факт.
— А может быть, ты все это принимаешь слишком близко к сердцу? Вещи
были наши.
— Может быть, и слишком. Но не так близко, как примут ее родители. Мне
показалось, что они слишком встревожены случившимся. Я еще удивилась.
— Ее родители? Ради бога, ты же не собираешься рассказать им? Бриони...
— Погоди, Джеймс. К этому нужно немного привыкнуть. Оставь меня
ненадолго.
Я резко встала и по недавно подстриженной лужайке пошла к берегу озера. Там,
в углу сада, стояла невысокая стена древней кладки; из ее трещин росли цветы
и свисало несколько сероватых папоротников, в сумерках казавшихся
серебряными. Я стояла спиной к троюродному брату, глядя невидящими глазами
на мерцающий в темноте пруд. Все ужасно, так ужасно... Однако, поскольку
дело касалось Джеймса, я не дала воли первому инстинктивному порыву;
поскольку это Джеймс, я должна остановиться и задуматься... Надо быть
современной, говорила я себе, это бессознательное отвращение — условный
рефлекс на то, что меня учили называть воровством.
Ну ладно, давай разберемся. Воровство ли это? Если рассуждать формально, все
эти вещи переходят к дяде Говарду и, стало быть, к его сыновьям. Джеймс
совершенно прав, говоря, что прошли те дни, когда мертвые помогали живым
сохранять нажитую предыдущими поколениями собственность, с которой сегодня
уже не совладать. И заботиться о ней придется не мне, а моим троюродным
братьям. То, что среди мертвых сейчас и Джон Эшли, теперь не меняет сути
дела. Моя реакция была не более чем вспышкой чувств. Джеймс предвидел это и
пытался оградить меня, но я своими действиями в поместье вынудила его, и ему
пришлось рассказать обо всем сейчас, когда я еще не оправилась от смерти
отца.
Снова подумалось о Робе и поломанной кошке... Да, здесь Джеймс тоже прав:
Эшли и та жизнь, олицетворением которой оно являлось, разваливались на
части. Даже в этом коттедже, маленьком идиллическом домике с видом на озеро,
с фруктовым садом, жимолостью и фрибургскими розами, завелись древесные
черви, и все больше его одолевает сырость, а у меня нет средств бороться с
этим. Если я продам часть оставленного мне матерью фарфора, чтобы сохранить
коттедж, с этической точки зрения это будет оправдано. Так почему бы моим
троюродным братьям, владельцам Эшли, не продать несколько безделушек,
которые принадлежат им? И почему, если у них трудности, не сделать это
сейчас?
Все сводилось к одному — Кэти. Но здесь я имела еще меньше права судить. Я
не имела представления, насколько глубокие чувства питает к ней Эмори; я
также не учла обстоятельства, при которых она
украла
пропавшие вещи для
моих троюродных братьев. То есть для Эмори. Мой отец давно говорил, что
Говард никогда не поселится в Эшли и не возьмет на себя хотя бы часть
связанных с этим затрат; все это оставалось на плечах Эмори, и если Эмори
решил избавиться от этой обузы... Да, ответственность ложилась на Эмори. Я
по-прежнему не могла поверить, что Джеймс не был просто послушным братом,
идущим за своим близнецом, куда бы тот его ни вел.
Я присела на стену, по-прежнему глядя на озеро и стараясь успокоиться.
Братья заслуживали чего-то лучшего, чем этот всплеск негодования. Я снова
подумала о тихой ночи, наполненной присутствием моего возлюбленного, его
поддержкой, теплотой и любовью, силой, которую он придавал мне. Я также
подумала о его недавнем странном колебании, ощущении вины и уязвимости,
которые, пожалуй, теперь становились понятны. Это ощущение появилось, когда
я вернулась в Англию; оно началось прошлой ночью, когда я увидела Джеймса в
ризнице. Что он там делал? И об этом я тоже начала догадываться. Предмет,
который он нес, был большим и плоским, вроде книги или портфеля. Наверное,
он просто взял картины Ракхэма из тайного хранилища — не из самой ризницы;
об этом можно спросить его самого. В дни, когда не производилась уборка, в
церкви была сотня подходящих мест — под сиденьями в боковом нефе, под
кафедрой, за кипами подушек у купели — любое из этих мест могло служить
тайником, надежным и сухим, где Кэти могла спрятать вынесенные из дома вещи.
С вешалки певчих Джеймс взял сутану, забежал в неф до меня, выключил свет и,
пока я приближалась к церкви, ощупью нашел дверь в ризницу. Вошедший в
церковь увидел бы лишь исчезающую фигуру в сутане и пришел бы к такому же
заключению, что и я...
Что ж, теперь я знала. И понимала его нежелание открыться. Сначала должны
быть решены дневные дела. Прежде чем что-то выяснять между нами, нужно
разобраться с создавшейся нелегкой ситуацией, решить экономические проблемы,
как и где жить, проблемы поместья и завещания моего отца, кражи лошадки и
картин. Все то, что про себя я называла дневными делами. В противоположность
ночному миру звезд, где любить легко, где любовь, как стихи, течет от души к
душе. И этой любви придется подождать. Теперь я поняла, что означали его
слова
еще рано
. Мне придется привыкнуть к реальности, к тому, какой он
есть на самом деле, к реальному мужчине, а не к тому, который был частью
меня самой и которого я знала как самое себя. Мы были отклонением от нормы,
он и я. Мне всегда казалось, что любовь между нами, будучи полнее, должна
быть и легче, чем у большинства; теперь я увидела, что она тяжелее. И итог
ее неясен. Он будет зависеть от того, как я справлюсь с этим нелегким и
запутанным делом — разузнать, что имел в виду мой отец и чего он хотел. Я
должна выполнить свой долг как доверенное лицо Джона Эшли, а потом, когда с
поместьем все утрясется, я и мой возлюбленный придем к согласию. Он уже
понял это. Он знал меня и понимал, что кое-что в нем мне будет нелегко
принять. Он не может положиться на меня, пока я не приняла его с любовью и
пониманием, зная о нем всю правду.
В тот момент я так не думала: у меня оставались серьезные сомнения, он ли
это. Посмотрев на воду, я открыла возлюбленному свое сознание, спрашивая в
темноте:
— Вот поэтому нам и надо было подождать? —
Да,
поэтому, — возник его ответ.
—
Но теперь я понимаю и принимаю все. Теперь со всем
покончено? Ты знаешь, я люблю
тебя, ты знаешь это. Не могу не
любить. Ведь только это важно, да?
Что бы ты ни сделал. Кем бы ты ни был. Ливень любви, реальной, как падение лепестков, любви с налетом столь
знакомого мне озорства:
— Я оправдаю твое доверие. Лепестки падали в самом деле. Увядшие лепестки ломоноса, подхваченные
вечерним ветерком, дождем падали на темную траву. Наконец через заполненное
тьмой пространство я взглянула на своего троюродного брата. Он твердо
смотрел на меня, ничего не говоря, только смотрел, терпеливо и напряженно.
Потом он улыбнулся, что-то перевернулось во мне, и словно нить рывком
протянулась между нами. Кровь не вода, что бы это ни значило, и даже твари в
этом пруду, над которыми плещутся одни и те же волны, чувствуют свое
родство. Казалось, в словах нет нужды. Были глаза Эшли, темнеющие во все
сгущавшихся сумерках, светлые волосы, небрежная поза, скрывающая напряжение.
Образ реального мужчины казался размытым, так же как и воображаемый облик
моего возлюбленного, когда я попыталась наложить этот образ на реальную
личность моего троюродного брата, сидевшего под сиренью и глядевшего на
меня. Очертания не совсем совпадали. Еще нет. Наверное, пока я не приму его
целиком — и в свете звезд, в мечтах, и в сером свете завтрашнего дня.
Вдоль озера двинулась какая-то тень. Кто-то, чавкая грязью и разбрызгивая
воду, выскочил из камышей. Колли Роба несся вдоль кромки воды, вспугивая с
гнезд куропаток. Будто вдруг упали чары, и я проговорила вслух:
— Хорошо, Джеймс. Пожалуйста, больше не беспокойся об этом. Ты
совершенно прав насчет этих вещей в доме... В конце концов, они ваши, и если
они понадобились вам сейчас, а не потом — что ж, и это тоже ваше дело.
Наверное, придется подумать, что мы скажем Андерхиллам, но давай пока
оставим это, ладно?
— Я и не беспокоился, — сказал он. — В самом деле. Кровь не вода, что
бы это ни значило.
В его голосе слышалась улыбка. Его уверенность, что я пойду на соучастие
(почему пришло на ум это страшное слово?), опять вывела меня из равновесия.
Но я ничего не сказала.
Снова сверкнув улыбкой, Джеймс встал. Пожалуй, он мог неправильно расценить
мое молчание. Не успела я ничего понять, как он тихо, по-кошачьи, пересек
лужайку, протянул ко мне руки, поставил на ноги и обнял. Его губы нашли мои,
я ощутила их прикосновение, сначала нежное, а потом со все нарастающей
страстью:
— Бриони, Бриони. Как долго это длилось!
Дрозд, проломившись сквозь ветви сирени, порхнул с тревожным криком на
садовую ограду. Я уперлась руками Джеймсу в грудь, не давая себя обнять.
— Джеймс! Но я думала...
Не дав договорить, он снова поцеловал меня, а потом, чуть оторвав губы,
сказал:
— Ты всегда знала, что это я, правда?
— Я... да. Но не была уверена. Это казалось так легко, но... нет,
подожди, пожалуйста.
— Почему?
Он снова прижал меня к себе и, когда я отвернулась, стал целовать мои
волосы, лицо, шею.
— Нет, пожалуйста, не надо осложнять. Я только что начала понимать.
Сначала нужно покончить со всем этим.
Он еще некоторое время настаивал, но, не встретив ответа, наконец отпустил
меня и нежно погладил по щеке.
— Хорошо, хорошо. Сейчас не время. Но не надо откладывать слишком
долго. Я так боюсь, что ты снова окажешься вдали от меня.
— Я не хочу оказываться вдали. Давай войдем в дом, а? Ты не захватишь
чашки?
Он наклонился за ними, а потом зашел в коттедж вслед за мной.
— Ты ночуешь в поместье? — спросила я.
— Нет. Я возвращаюсь в Бристоль. — И снова эта переворачивающая сердце
улыбка. — Имею право, раз ты меня гонишь.
— Ради всего святого! — Я пыталась смягчить тон, но не смогла. — Ты
действительно ждал, что я попрошу тебя остаться?
— Ну, могла бы поупрашивать. Но я терпелив. — Ни единая нотка в его
голосе не выражала, что только что между нами была совсем другая беседа. —
Я, наверное, позвоню герру Готхарду узнать, нет ли каких новостей. У тебя
нет под рукой его номера?
— Есть. Тебе написать?
Я подошла к бюро и включила лампу. Отыскав в куче вещей ручку и старый
конверт, я записала номер и протянула ему. Он взглянул на конверт и сунул
его в карман.
— Спасибо. О! Где ты нашла мою ручку? Я где-то обронил ее и не мог
найти.
— Твою? Ты уверен?
— Конечно уверен. Точно моя — посмотри на инициалы. Где ты могла найти
ее?
— В... в церковном дворе. У дорожки.
Я думала, он заметит мое колебание, но он, очевидно, не обратил внимания.
— А! Да. Ну, спасибо.
Он сунул ручку в карман, еще раз поцеловал меня и ушел, а я долго стояла у
лампы без единой мысли в голове. Мое сознание закрылось, я поскорее
захлопнула его, чтобы Джеймс не проник в мои мысли.
Потому что теперь я знала кое-что такое, о чем не могла позволить ему
догадаться. Джеймс и Эмори, явившись
проверить, что можно продать
, не
просто знали, что мой отец болен. Они знали, что он умер.
Ручка, которую я отыскала среди кучи бумаг и прочего в бюро, была та самая
серебряная шариковая ручка с инициалами
Дж. Э.
. Она лежала вместе с
другими вещами моего отца, которые передал мне герр Готхард. Тогда я не
узнала в ней папину ручку, но не сомневалась, что она его. Герр Готхард
сказал, что нашел ее рядом с телом на той пустынной проселочной дороге в
Баварии.
Не знаю, как долго я стояла, глядя на лампу и не видя ее. Серый мотылек
впорхнул через открытую дверь позади меня и как сумасшедший стал биться о
лампу на гибель себе. Мой ум, как мотылек, трепыхаясь, бился о правду столь
страшную и враждебную, столь разрушительную, что я не могла и не желала
верить в очевидность фактов.
Видит бог, я не хотела делать выводов, но они напрашивались сами. Первое,
что было теперь не так уж важно, вытекало из легкости, с какой он принял мою
ложь о том, где я нашла ручку. Значит, это Джеймс был тем мародером,
забравшимся в ризницу. А второе, действительно важное, — то, что Джеймс,
несомненно, был рядом с телом моего отца. И не помог раненому и никому не
сказал, что случилось там.
И я могла сделать лишь один вывод: Джеймс был за рулем той машины, что сбила
моего отца. То есть Джеймс убил его.
В ту ночь, лежа без сна в маленькой тихой спальне, я смотрела на лунный свет
на полу и из последних сил старалась держать закрытым сознание, не допуская
возлюбленного к моим мыслям. Его присутствие было так же сильно и
настойчиво, как в ту ночь на Мадейре, и я могла поклясться, что видела его
тень, двигающуюся по полу. В своем одиночестве и печали я, должно быть,
забылась, потому что заметила ее и услышала свое имя, повторяемое
настойчивым призывным шепотом. И тогда я отвернулась, снова захлопнула свое
сознание и до утра слушала, как на церковной башне бьют часы.
ЭШЛИ,
1835 ГОД Свеча расплылась в лужицу воска. Девушка рядом с ним пошевелилась и что-то
прошептала, а потом снова уснула. Свет от зеркала скользнул по голому плечу
и груди. Свет любви, подумал он. Прекрасная фраза. Она — мой свет любви.
Он протянул руку и погасил маленький колеблющийся огонек.
ГЛАВА 12
Ты исповедник, мой отец духовный,
Прощающий грехи, мой друг давнишний.
На следующее утро я первым делом отправилась к викарию.
Он стоял на коленях в самой большой из теплиц, с удовольствием копошась
среди мощных побегов рассады. Теплица находилась напротив двенадцатифутовой
стены старого огорода, многие стекла были разбиты и вместо них вставлены
нелепые куски фанеры и полиэтилена. Система отопления, конечно же, давно не
включалась, доски пола тоже давно прогнили. Роб Гренджер вытащил их наружу и
сжег, а новые сделал из досок от старых козел и заброшенных дворовых
построек. Все внутри было залито солнцем, лучи отражались от белой стены, от
недавно политой теплой земли поднимался пар, и в воздухе стоял мускусный
запах помидорной ботвы.
— Доброе утро, дитя мое. Как прошла ночь в коттедже?
— Спасибо, хорошо. Чем это вы заняты?
— Да вот подвязываю помидоры. Роб на прошлой неделе воткнул эти прутья,
а теперь побеги достаточно вытянулись, чтобы самим идти в рост. Прекрасная
рассада, не правда ли? Не пойму, чем так очаровывают помидоры, но работать с
ними — одно удовольствие. Так легко, и такая награда за столь малые затраты.
Я рассмеялась:
— Слишком уж светское рассуждение для викария. Вам следовало бы вывести
отсюда какую-нибудь мораль: из желудей дубы произрастают, и что-то как-то
там проистекает.
— Да, я так и сделаю. Уверен, где-то здесь скрыта мораль... Боже, я,
кажется, уподобился Герцогине из
Алисы в Стране чудес
! Но вы пришли с какой-
то целью?
— Я хотела узнать, нельзя ли поговорить с вами. Когда-нибудь в
подходящее время. Торопиться некуда.
Его руки, ласково державшие пушистые листочки, замерли. Глаза, смешно
искаженные толстыми стеклами очков, внимательно посмотрели на меня.
— Время всегда подходящее. — Он отпустил росток и стал подниматься на
ноги. — Прямо здесь или пойдем ко мне и выпьем по чашечке кофе?
— Если можно, здесь. Нет, нет, не отвлекайтесь от помидоров. Может
быть, я помогу? Я умею с ними обращаться.
Викарий не стал возражать, наверное зная, насколько легче говорить, когда
руки чем-то заняты. Он снова принялся за работу, а я перешла на другую
сторону грядки и последовала его примеру. В разбитое окно над нами влетела
малиновка — они всегда наблюдают, не копается ли кто в саду, — и, увидев,
что поживиться нечем, немного повозмущалась и улетела прочь. Тишина
нарушалась лишь шорохом листьев, щелканьем ножниц да капаньем воды из крана
в чан.
— Мистер Брайанстон, вы верите в телепатию?
—
Верю
? Я не сомневаюсь в ее существовании и не думаю, что есть
основания усомниться. Известно множество свидетельств, должным образом
задокументи
...Закладка в соц.сетях
