Жанр: Любовные романы
Не трогай кошку
... приедет в
Эшли. Куда пропал Френсис, он не имеет представления — наверное, бродит где-
то в горах. Вероятно, известие еще не дошло до него. Без сомнения, когда
вернется, он сразу же позвонит. А пока привет Бриони...
Ну ладно, хватит про троюродного брата, который скажет мне, что хотел
сообщить папа, и заберет домой. Хватит про возлюбленного, который не сказал
ничего — ни днем, ни ночью!
По прибытии в Лондон я сразу села в поезд, доехала до Вустера и остановилась
там в маленькой гостинице, где никто меня не знал. На следующее утро,
предварительно позвонив, я пошла встретиться с мистером Эмерсоном.
Это был моложавый мужчина, с виду лет сорока, среднего роста, немного
располневший, с круглой дружелюбной физиономией и длинными по моде волосами.
У него был маленький, плотно сжатый рот и маленькие проницательные глазки за
огромными модными дымчатыми очками, как у шпиона из телевизионного сериала.
В остальном его костюм и манеры отличались строгостью и чопорностью. Однако
я припомнила, как однажды видела его на рыбалке в заляпанных старых твидовых
штанах и потрепанном свитере; его выражения были далеки от литературных,
когда, скользя и спотыкаясь о камни, он старался одной рукой вытащить
лосося. Он мне нравился, и папа, я знала, полностью ему доверял.
Прошла почти неделя со смерти отца, но Эмерсон не впал в ошибку излишних
соболезнований. Когда мы закончили с формальными любезностями, он
прокашлялся и, передвигая по столу какие-то бумаги, сказал:
— Что ж, мисс Эшли, вы знаете, что во всем можете рассчитывать на мою
помощь... Привести в порядок дела вашего отца — сами понимаете, это займет
некоторое время. Вас это не коснется, ведь вам прекрасно известно, каким
образом и кому переходит дом и прочее имущество.
Я кивнула. По сути дела, я выросла с текстом положения об управлении
собственностью, или
Траста Эшли
. Его составил один из моих предков, некий
Джеймс Кристиан Эшли, который унаследовал владения в 1850 году. Это был
дальновидный человек: даже в вольготные викторианские дни он видел, что
могут прийти времена, когда владельцы такого места, как Эшли, могут испытать
трудности в сохранении того, что он, Джеймс Эшли, считал национальным
достоянием, и даже сами попытаются распылить свои владения. Вот это-то
Джеймс Кристиан и хотел предотвратить. Он составил положение о трасте,
согласно которому, хотя само поместье должно переходить к ближайшему
родственнику мужского пола, никакая часть
указанной усадьбы
не может быть
продана или передана в другие руки, кроме как с письменного согласия всех
взрослых потомков Эшли, существующих на момент предполагаемой передачи.
Мой дед Джеймс Эмори в сговоре со своими братьями и одним дальним
родственником умудрился продать отдаленные фермы, граничащие с шоссе, и
получить ничтожную сумму за несколько лугов — предмет вожделения для
Мидландской железной дороги, — и доходы позволяли содержать поместье в
приличном состоянии, пока заморозки в конце концов не перешли в убийственные
морозы Второй мировой войны. С тех пор, если не считать фамильного серебра,
тоже проданного с согласия родственников, все, что продавал мой отец, было
куплено или получено в приданое после 1850 года и, следовательно, не входило
в траст. Если бы моим троюродным братьям вдруг понадобились деньги, не знаю,
где бы им пришлось наскребать их. Мистер Эмерсон продолжал:
— Никакой спешки нет. Мы можем снова встретиться, когда вы будете
менее, э-э, стеснены.
Я знала, что Вальтер Готхард рассказал ему о моем бизнесе с поместьем. Эмерсон деликатно замял это.
— Кроме того, существует завещание вашего отца. Он говорил мне, что вы
видели копию и знаете, что там написано. Завещание охватывает все не
входящее в майорат и не подпадающее под положение о трасте. Самой важной
статьей является коттедж, где вы сейчас живете. Он вместе с парком,
яблоневым садом и полоской земли вдоль озера был приобретен после заключения
траста и, следовательно, не подпадает под его действие. Все это остается за
вами. Завещание имеет прямую силу. Может быть что-то такое, что вы захотите
оспорить впоследствии, но в настоящий момент не пожелаете ли оставить надзор
за всем мне? Установить, какие есть документы, разобрать корреспонденцию
вашего отца? Или его письма вы просмотрите сами?
— Личные — да, хотелось бы просмотреть. Но я буду рада, если все дела
вы возьмете на себя. Мистер Эмерсон...
— Да, мисс Эшли?
— Папа ничего не писал вам в последнее время? Я имею в виду в последние
дни.
— Нет. — На мгновение он перевел взгляд на свои ногти, потом снова
посмотрел на меня. — Если быть точным, вчера я разговаривал по телефону с
доктором Готхардом.
— О, и он тоже спрашивал о письме?
— Да.
— И рассказал о бумаге?
— О бумаге?
— О записях, которые он сделал со слов папы перед его смертью.
— Ах, да. Конечно, он не сказал мне, что говорил ваш отец. — И с
внезапной сухой чопорностью мистер Эмерсон добавил: — Это был телефонный
разговор.
— Я хотела спросить вас и об этом. Большую часть мы с герром Готхардом
не смогли разобрать, но там есть одна фраза, относящаяся к вам, и мы думали,
вы сможете ее прояснить. Я сделала для вас копию. Вот.
Эмерсон взял лист бумаги и пробежал по строчкам, потом быстро взглянул на
меня, еще раз прочитал записи, помедленнее, и еще раз. Наконец он положил
лист на стол и откинулся в кресле, положив руки на пресс-папье.
— Н-да. Понятно.
— Для вас это тоже бессмыслица?
— Боюсь, в большей степени да. Но упоминание обо мне, пожалуй, я смогу
объяснить. У съемщиков поместья есть набор ключей, но не полный. Некоторые
ключи были изъяты из связки, и я держу их у себя. У меня ключ от кладовой и
от старого сундука для документов, что в Большом зале. Да, и от маленького
стенного сейфа в спальне хозяина, а также ключи от зарешеченных полок в
библиотеке.
— Эти ключи у вас?
Вот наконец фрагмент, который мог иметь какой-то смысл, хотя я по-прежнему
не догадывалась, какой именно. На зарешеченных полках библиотеки Эшли была
собранная Уильямом Эшли шекспириана и утешительно тоненький сборник его
собственных стихов, а также явно любопытная (в том смысле, какой вкладывают
в это слово книготорговцы) коллекция, собранная сыном Уильяма, шалопаем
Ником Эшли. Решетки там были установлены после того, как мой отец застал
двенадцатилетних Эмори и Джеймса за изучением одного из томиков Ника под
названием
Erotica Curiosa
— к счастью, на латыни, но с иллюстрациями.
Через несколько дней это издание было вне досягаемости, вместе с остальными
приобретениями Ника за решеткой также оказались собранные Уильямом Эшли
издания Шекспира, которые представлялись ценными, и еще некоторые странные
тома, большей частью на латыни. Я помню, как Эмори целый семестр зубрил
латынь, пока не обнаружил, что до ключей все равно не добраться, и только
тогда образумился.
— Стенной сейф пуст, мне это известно, — сказала я. — Вы знаете, что
сейчас хранится в кладовой?
— Почти ничего. Остатки серебра восемнадцатого века да одна-две
безделушки. Думаю, там есть кое-что, принадлежавшее вашей матери, что должно
перейти к вам.
— Да, я знаю. И больше ничего? Никаких бумаг, писем, карт?
— Нет, ничего такого не припоминаю. Уверен, ничего нет. Все бумаги
семьи Эшли хранятся у нас. То же самое и с сундуком для документов. В нем
нет ничего, кроме запасных одеял, старых конюшенных книг и всякого хлама. Ах
да, еще дюжина томов с дневниками Эммы Эшли. — Он сухо добавил: —
Многословная леди. Это мать Джеймса Кристиана, верно?
— Да. Так ее дневники там? Обычно они находились в запертой части
библиотеки, вместе с другими семейными книгами, но, видит бог, их не было
нужды от кого-либо прятать. Думаю, она провела жизнь в стараниях искупить
грехи бедного Ника. — Я на мгновение задумалась. Все остальные семейные
книги были по-прежнему заперты в библиотеке и, согласно положению о трасте,
должны наследоваться вместе с домом. Большинство ценных книг, не подпадавших
под положение, уже распроданы. Возможно, просмотреть остатки будет не такой
уж чудовищной работой. — Нужно ли мне разрешение дяди Говарда, чтобы
просмотреть семейные книги?
— Нет.
— Тогда... — Я запнулась и выпрямилась в кресле. — Я кое-что вспомнила.
— Что именно?
Вернувшись мысленно назад, я тихо проговорила:
— Кажется, перед своим отъездом в Баварию папа собирался просмотреть
книги в той секции. Помнится, я видела перевязанную ремнем стопку на одном
из столов в библиотеке. Время от времени он перевязывал ценные книги
ремнями, но тогда мне ничего не пришло в голову. Папа также приносил одну-
две книги в коттедж. Возможно, он обнаружил там что-то о нашей семье или
даже о трасте, в чем, ему казалось, нужно разобраться.
— Звучит вполне правдоподобно. И это можно проверить; правда, придется
потрудиться. Просмотр книг отнимает чертовски много времени. Вряд ли вы
справитесь с библиотекой в одиночку.
— Но ведь мне можно посмотреть? Полки сейчас не так уж заставлены, если
не считать наших семейных книг, а они все еще там. — Я улыбнулась. —
Коллекцию Ника Эшли я могла бы для приличия оставить на просмотр троюродным
братьям. А если они не захотят себя утруждать, у меня есть друг, который
поможет в этом деле, — Лесли Оукер, он держит букинистическую лавку в
Эшбери. Ведь, наверное, в любом случае придется произвести оценку?
— Боюсь, что да. Я думаю, вы правы, что так серьезно к этому отнеслись.
— Он положил лист на стол перед собой. — Что бы ни занимало вашего отца в
такое время... — Он не договорил. Его глаза снова пробежали по строчкам, и,
нахмурившись, мистер Эмерсон еще минуту читал. Потом быстрым движением,
словно решил покончить с этим, выдвинул ящик стола и спрятал листок. — Вы
сегодня уезжаете в Эшли?
— Да, во второй половине дня. Мистер Эмерсон, в каком состоянии сейчас
поместье? Мне еще открыт доступ туда?
— Разумеется. Естественно, ничего нельзя уносить и продавать, но это
по-прежнему ваш дом, пока завещание вашего отца не будет должным образом
подтверждено и владения не перейдут в другие руки. — В его глазах мелькнул
огонек. — Божий суд работает молниеносно по сравнению с нашими законами.
— Да, говорят. А как с
воротилами
?
— Простите, с чем?
— Извините, это сорвалось. Так папа называл Андерхиллов.
Он рассмеялся.
— Все предусмотрено. Они сняли помещение на год, срок истекает в
ноябре. Мистер Андерхилл звонил мне и выразил готовность съехать прямо
сейчас, если так вам будет угодно, но я сказал, что, наверное, вы и ваши
родственники предпочли бы все оставить как есть, по крайней мере пока. Дела
будут утрясаться несколько месяцев, а так хотя бы кто-то присмотрит за
поместьем. Вы согласны?
— В таких делах я полагаюсь на вас. Для меня это вполне приемлемо.
— Ну и хорошо. Ваш брат Эмори тоже согласился. Он поговорил со своим
отцом. Вы знаете, что мистер Говард Эшли болен? Да, конечно... — Он снова
прокашлялся. — Видите ли, я понимаю, что вам не терпится вернуться в Эшли,
но вы действительно хотите жить там одна? Моя жена и я были бы счастливы,
если бы вы согласились провести несколько дней у нас... Она сама предложила
мне попросить вас, так что будьте уверены, я за это не положу голову на нашу
домашнюю плаху на кухне.
— Большое спасибо, мистер Эмерсон. Это страшно любезно с вашей стороны,
но если честно, вам не стоит беспокоиться. Мне будет хорошо, правда.
Я не добавила, что не буду там одна. Я никогда не бываю одна.
Я еще раз поблагодарила его, тронутая добротой этих людей, хорошо знавших
моего отца, но совершенно не знакомых со мной. Он отмахнулся от моей
благодарности.
— И все же я оставлю вам мой телефон — не конторы, его вы знаете, а
домашний. Думаю, ближайшие недели окажутся для вас нелегкими, и хочу
заверить вас, что мы — моя фирма — будем, как и раньше, работать на Эшли —
то есть в будущем на Говарда Эшли — и сделаем все, чтобы вам помочь. Я
понимаю, это само собой разумеется, но все-таки следует сказать.
— Вы очень добры.
— Надеюсь, я ясно выразился: я имею в виду не только юридическую
помощь. Кстати, как вы предполагаете сегодня добраться до Эшли? У вас есть
машина?
— Нет, я приехала на поезде. До Эшли я доберусь автобусом. Он
останавливается в тупике за церковью.
— А как вы вернетесь?
— Возьму мопед. Он в сарае на ферме.
— А багаж? Если вы собираетесь завтра снова занять коттедж...
— У меня немного вещей, большая часть осталась на Мадейре. Но Роб
Гренджер позаботился об этом. У него есть машина.
Эмерсон кивнул. Мы поговорили еще недолго. Казалось, он не переставал
беспокоиться из-за моего решения остаться одной в коттедже, и мне
потребовалось время успокоить его. Он также очень деликатно забрасывал
удочки насчет моих планов на будущее, когда Эшли-корт уже не будет моим.
Собираюсь ли я вернуться на Мадейру, когда все, э-э, уляжется?
— Не думаю. Все равно там уже нашли мне замену. Нельзя неопределенно
долго оставаться без человека, встречающего клиентов. Да я и так считала эту
работу временной, только пока папа не поправится и не вернется домой. Вряд
ли мое старое место в Эшбери все еще свободно, но думаю, что-нибудь найду.
— А как у вас с деньгами? Я могу дать вам некоторую сумму авансом из
того, что отец оставил вам.
— Пока что у меня все в порядке, и тем не менее благодарю вас. — Я
протянула руку. — И спасибо за все, мистер Эмерсон. Вы очень добры.
Поверьте, как только мне понадобится помощь, я сразу же обращусь к вам.
— Надеюсь.
Мы пожали друг другу руки, и он двинулся было открыть мне дверь.
— Да, чуть не забыла... Ничего, если вы дадите мне ключи от поместья?
Сегодня я не хочу туда идти, но могу зайти завтра, а пока не хочется
беспокоить Андерхиллов.
Он удивился:
— Разумеется. Но ведь вы бы могли воспользоваться ключами отца. В
хозяйском наборе полный комплект.
— У меня их нет. Я думала, они у вас. Вы хотите сказать, что у вас
только те, о которых мы говорили?
— Да, только четыре. Думаю, они были сняты со связки мистера
Андерхилла. Остальным — полным хозяйским набором — несомненно, распоряжался
ваш отец. Разве доктор Готхард не вернул вам его вещи?
— Вернул. У папы были с собой ключи, но только от коттеджа и от боковой
двери поместья, то есть от кухни, что у Восточного моста. — Я ощутила
смутную тревогу. — Если у вас их нет, то кому же он мог их оставить? Одному
из моих троюродных братьев?
— Непонятно зачем, — тихо проговорил мистер Эмерсон. — Очень странно.
Он опять задумался, нахмурившись, но вскоре профессиональная маска снова
прикрыла его лицо. Он подошел к столу, отпер ящик, вынул маленькую связку
ключей и протянул мне.
— Эти ключи, несомненно, должны быть у вас. Я свяжусь с вашим
троюродным братом Эмори и выясню, не знает ли он чего-нибудь. Может
оказаться, что оба комплекта остались у Андерхиллов или у кого-нибудь из
Эшли. И тот, у кого они сейчас, вероятно, отдаст ключи вам, как только
узнает, что вы вернулись. А если нет, то, боюсь, вам придется обратиться к
Андерхиллам.
— Похоже, что так, — сказала я. — Но ничего, если я войду в дом?
— Разумеется.
— А если я получу ключи, можно оставить их на время у себя?
— Да, конечно. — Он открыл мне дверь. Карие глаза за сверхмодными
очками были заботливы и добры. — Мисс Эшли, позвольте мне напомнить вам, что
поместье по-прежнему в вашем распоряжении, пока завещание не вступило в силу
и владения должным образом не перешли в другие руки.
— Да. Спасибо.
— Что касается ключей, то я не сомневаюсь, этому найдется самое простое
объяснение, — проговорил он, жестом предлагая мне выйти.
У меня осталось впечатление, что он сказал это, убеждая не только меня, но и
себя, и что в реальной жизни он не любит таинственности и не доверяет ей,
как и я.
— Несомненно, — согласилась я и вышла на улицу. Совсем рядом с конторой
Мейер, Мейер и Гарди
находился пешеходный переход. Горел красный свет, и
прямо под светофором на краю тротуара сидела черная кошка, очевидно ожидая,
когда зажжется зеленый.
— Не достать? — посочувствовала я. — Давай помогу, — и нажала кнопку.
У меня есть теория, что кнопка никогда не оказывает на светофор ни малейшего
влияния, его совершенно не касаются нужды пешеходов, но в тот же момент свет
переключился на зеленый. Кошка встала и, подняв хвост, зашагала по
зебре
.
Кошка была черная, как уголь.
— Ты еще можешь мне пригодиться, — сказала я и пошла следом за ней
через улицу.
Раздался скрип тормозов. Чуть не выпрыгнув из одежды от неожиданности, я
отскочила назад на тротуар. Кошка метнулась на ту сторону и исчезла в двери
какого-то магазина. Белый
ягуар
последней модели, оставив на асфальте след
от широких покрышек, замер в футе от перехода. Девушка за рулем не взглянула
ни на меня, ни на убегающую кошку. Она нетерпеливо смотрела на красный свет
светофора, одной рукой похлопывая по баранке, а другой приглаживая длинные
темно-русые волосы. Я заметила темные глаза под длинными, чуть ли не в дюйм,
накладными ресницами, бледное лицо с мелкими чертами, широкий ненакрашенный
рот. В ней было что-то от мопса: это почему-то типично для американцев.
Когда вслед за кошкой я ступила на противоположный тротуар, светофор позади
переключился,
ягуар
, взревев, влился в поток машин и исчез, ловко
вклинившись меж двух автобусов. Что-то заставило меня обернуться. На другой
стороне из конторы появился мистер Эмерсон — в котелке, со сложенным
зонтиком, вероятно торопясь на деловую встречу. Он тоже остановился, глядя
вслед
ягуару
, потом заметил меня и что-то крикнул через разделяющий нас
поток ревущих машин. Мне показалось:
кошка
, но указал он вслед
исчезнувшему
ягуару
. Я кивнула, помахала ему рукой, улыбнулась и пошла в
гостиницу.
ЭШЛИ,
1835 ГОД На столе рядом со свечой лежали отцовские книги и документы, прижатые
стаканом в форме очищенного апельсина. Восковой свет подрагивал в изогнутых
дольках, и дюжина крохотных отражений дразнила стройного молодого человека с
рыжими волосами, в рубашке с оборками и облегающих панталонах, несколько
нелепо и одиноко выглядевшего на фоне богатой и изысканной обстановки в
комнате матери.
Он подошел к столу и резким движением разбросал лежащие там бумаги. Потом
выдвинул ящик. Изнутри ему с портрета улыбалась мать. Всегда, бывая в
павильоне, он прятал его — или прятался от него. Теперь он вынул портрет и
долго стоял, глядя на него. Потом с улыбкой поставил на стол, лицом к
комнате. Лицом к кровати.
Отцовские бумаги, эти сухие, витиевато написанные короткие стихи,
незамеченные, лежали на полу.
ГЛАВА 4
Он,
верно,
спрятался в тени деревьев... Любовь его слепа — ей мрак подходит. Широкие ворота Эшли-корта были, как всегда, открыты.
Я вошла, тихо ступая по замшелой дорожке под лимонными деревьями, и стала
подниматься к повороту, откуда был виден дом.
Вечерело, и последние яркие косые лучи, пронзая тонкое кружево решетки
ворот, отбрасывали длинные тени вдоль неподстриженных бордюров. Анемоны и
бледно-голубые цветы вероники казались брызгами на траве, словно дымчатое
стекло, слегка затуманив зелень. Полевые цветы выросли почти по колено, а
сквозь пушистые, оттенка щавеля, почки бронзой светились ветки лимонных
деревьев. Только что распустившиеся молодые листочки в лучах солнца казались
прозрачными, как витражное стекло.
Я добралась до поворота. Отсюда виднелся дом, его стены из розового
тюдоровского кирпича четко отражались в спокойном зеркале воды крепостного
рва. Поблизости не было ни души, все замерло. Я стояла в тени и смотрела на
дом Говарда Эшли.
Для своего древнего возраста замок выглядел слишком безмятежно. Странно, что
постройки разных веков так гармонировали друг с другом. Они занимали на
острове четыреста квадратных футов. Нормандская башня по-прежнему высилась
над всем, измененная и достроенная, когда, уже в двадцатом веке, возводились
главные ворота с укреплениями. Вместо первоначального подъемного моста
теперь через ров перекинулся каменный пролет, достаточно широкий, чтобы мог
проехать автомобиль. Пролет ведет в маленький квадратный двор. Большие
тюдоровские двери напротив ворот открываются прямо в Большой зал с обширным
камином и почерневшими балками. Помещения справа тоже в тюдоровском стиле —
небольшой зал с католическим тайником (его снова открыли в 1880 году) и
маленькая темная комната совета с кессонным потолком и геральдическими
щитами на стенах. К востоку от главных ворот расположен пиршественный зал,
построенный еще в четырнадцатом веке, со средневековой мебелью, по-прежнему
невредимой. Не знаю, когда им пользовались в последний раз, обычно сюда
только водят туристов.
В 1962 году зал был поврежден. Мы слишком сильно и слишком долго нуждались в
деньгах и не могли поддерживать его в должном состоянии, а в середине
сентября сильный шторм вывел реку из берегов и сломал верхний шлюз, который
регулирует уровень воды во рве. Прежде чем открыли нижний шлюз, чтобы вода
через водослив стекла в озеро, она затопила погреба, кухни и нижние
помещения пиршественного зала. Мой отец отремонтировал верхний шлюз, сделал
новые хорошие кухонные постройки, высушил пиршественный зал и оставил все
так, как есть.
Единственная выгода этого сомнительного расположения
поместья между рекой и озером в том, — заметил он, — что страховые взносы на
случай пожара почти нулевые...
Озеро
— это слишком громкое название для зеркальца воды ниже укрепленных
берегов рва. Не помню, когда был вырыт этот водоем. Сначала его использовали
как рыбный садок, потом расширили, засадили водяными лилиями, а на берегу
посадили пару ракит и безобразную рощицу гуннеры. Его по-прежнему звали
Пруд госпожи Нэнси
, это звучало лучше, чем
Садок
, ведь он был даже
нанесен на карту. Между рвом и прудом располагалась поросшая травой лужайка,
которую Роб, садовник, подстригал газонокосилкой. Он также держал в чистоте
и опрятности буковую аллею и главную дорожку и поддерживал порядок в
обнесенном стеной саду с двумя оставшимися теплицами. Большую часть урожая
мы продавали, и этих средств хватало, чтобы платить Робу и помогавшему ему
мальчишке. Что еще можно было сделать? Парк с розами и разрушающимися
статуями превратился в непроницаемое царство Спящей красавицы, а лес за
прудом давно заглушил все фруктовые деревья, не считая нескольких яблонь у
воды, где стоит коттедж — мой дом.
Наступили сумерки. Пока я стояла там, солнце незаметно село, свет стал
синеватым, а потом на все вокруг упала тень. По-прежнему ничто не двигалось,
не считая двух лебедей, безмятежно плававших во рву, да в ветвях зашевелился
поднявшийся ветерок. В доме не видно было ни огонька. Я быстро прошла по
дорожке еще ярдов пятьдесят. Направо меж аллей с рододендронами укромная
тропинка вела в церковный двор.
Когда-то это была единственная дорога в церковь. Здесь лежал путь к
кладбищу, а дальше начинался туннель из вековых тисов. Тисы отбрасывали
толстое одеяло тени, и, когда я проходила мимо, день как будто вдруг
закончился, и наступил вечер. Сверху доносились вечерние звуки — грачи
усаживались в своих гнездах; их гомон время от времени прерывался хлопаньем
крыльев и гортанными воплями, когда какая-нибудь всполошенная птица взлетала
со своего насеста. Призрачной тенью на фоне пушистых колышущихся силуэтов
деревьев передо мной показалась церковь. Тисы, шевелясь на ветру, вздымались
вверх, как дым.
Я не возражала против темноты. С тех пор как себя помню, я исходила каждый
сантиметр этой тропинки. Кто-то недавно скосил траву вокруг могил, и в
воздухе стоял сладковатый запах сена, некоторые из валков сохли на тропинке.
Я не слышала своих шагов, пока не ступила на церковную паперть, и, переложив
урну с прахом в левую руку, правой нащупала большое железное кольцо южной
двери.
Дверь с готовностью отворилась. Казалось, Эшли было защищено от заразы
постепенного загнивания остального мира; мы никогд
...Закладка в соц.сетях
