Жанр: Любовные романы
Не трогай кошку
...а не запирали двери, и,
слава богу, у нас никогда не было в этом нужды. Внутри церкви тьма была
почти кромешная. Когда я закрыла за собой дверь, меня встретили знакомые с
детства запахи — пыльных подушек под колени, старого дерева, воска и
скипидара, которыми пользовалась мисс Марджет, церковная уборщица, как
раньше ее мать, а еще раньше мать ее матери. Запах оставшихся с Пасхи лилий
— их время уже прошло. Запах книг с гимнами и потухших свечей.
Не тронув выключателя, я медленно прошла до середины бокового нефа, впереди
слегка мерцало восточное окно. Я решила прийти с урной вечером, а не утром,
как ожидал викарий, потому что сначала хотела устроить что-то вроде
всенощной. Я оставлю урну на ночь в церкви, где все Эшли принимали крещение,
вступали в брак, где их хоронили и где рядом с остальными будет стоять
надгробный камень моего отца, а потом, утром — рано-рано, когда никого еще
не будет, — я приду и высыплю его прах.
Так я решила для себя, и это казалось мне правильным.
Но теперь, когда я оказалась здесь одна, в этой темной церкви, невозможно
было больше обманывать себя. Я пришла не просто на всенощную. Я пришла для
чего-то своего. С какой-то странной, тревожной смесью ожидания, вины и
надежды я хотела при помощи моей таинственной силы здесь, в этом месте,
узнать, откуда приходили и куда возвращались все Эшли, попытаться
прочитать
то послание, которое воспаленный мозг Джонатана Эшли силился
передать мне:
Скажите Бриони... Скажите ей. Моя маленькая Бриони, будь
осторожна. Опасность
.
На полпути к алтарю я остановилась. Существуют разные способы общения с
душами умерших, и мне вдруг показалось, что темнота — это неправильно, в
темноте есть привкус чего-то такого, о чем нельзя просить в церкви. И я
решила зажечь освещение у алтаря. Испытывая чувство вины за то, что
собиралась сделать, я поставила урну на ступени алтаря. Слабый отсвет из
восточного окна позволял рассмотреть огромные кувшины с лилиями — призраки,
несущие неуловимый запах. Я знала, что их принесли из поместья. Роб и
викарий вдвоем каждый год выращивали их к Пасхе... И опять памятная с
детства атмосфера обволокла меня, я повернулась и пошла прочь из алтаря в
ризницу, где были выключатели.
Эта дверь тоже не была заперта. Я толкнула ее, нащупала на стене выключатель
и нажала. Ничего. Я щелкнула снова. Ничего. Я попробовала остальные три на
щите — ничего.
Все это заняло лишь несколько секунд. Мой ум был занят другим, и я заметила,
но не зафиксировала в сознании, что в ризнице свежо, ее наполняют звуки
деревьев и крики грачей, как и сам церковный двор, а бумаги на столе викария
колышутся от ветерка. Как только я поняла это, два листа слетели на пол.
Одновременно мои глаза уловили другое движение, и от этого кровь болезненным
толчком прихлынула к сердцу. Дверь в ризницу оставалась открытой, и в
темноте за ней двигалась какая-то другая темнота. Высокая фигура в длинных
просторных одеждах. Потом дверь захлопнулась, щелкнул американский
автоматический замок. Листы бумаги с шелестом упали на пол. Единственными
звуками было потрескивание старого дерева в ночи да перезвон башенных часов,
отбивающих три четверти. Только еле видные в темноте бумаги на полу
подтверждали реальность увиденного. Открытая дверь, исчезающая фигура
казались не более чем негативом какого-то сновидения, который
отпечатывается, когда очнешься ото сна.
Я с трудом глотнула, стараясь успокоить гулко бьющееся сердце. Таинственная фигура в темной церкви?
Чепуха. Это годится для дешевого романа. Монахини, древние замки, тайные
ходы — атрибуты мелодрам, высмеянных Джейн Остин в
Нортенгерском
аббатстве
. Мы же смеялись, когда психиатры исследовали видение Роба
Гренджера в этой самой церкви. Мое привидение, конечно, было тем же самым —
любая выходящая из ризницы фигура в длинных одеждах, естественно, напомнит
викария. А неработающие выключатели? Несомненно, мистер Брайанстон решил,
что на ночь лучше выключить общий рубильник. И вероятно, подумала я, если я
доберусь до рубильника, он окажется поднятым, а мистер Брайанстон, увидев
непогашенный свет, тут же вернется.
Я нажала на все выключатели — в ризнице, алтаре, на ступенях к органу. Когда
я опустила рубильник, вся восточная часть церкви озарилась светом. Я
постояла, прислушиваясь, но не услышала возвращавшихся шагов. Подняв с пола
бумаги, я быстро осмотрела ризницу. Никаких признаков беспорядка. Я положила
листы на стол рядом с аккуратно прижатыми чернильницей книгами,
напоминавшими приходские, и заметила, что эти листки представляют собой
приходские счета — несомненно, они остались здесь до ближайшего собрания
совета. Я подождала еще немного, прислушиваясь, но не было слышно ни звука.
Выключив все огни, кроме освещения алтаря, я пошла в темный западный конец
церковного нефа и села. Огни мягко озаряли голубой ковер и темно-коричневые
лилии, золоченые головы ангелов, поддерживающих подбалочники. Медленно, как
пыль, на церковь оседала тишина.
В жизни бывает такое, что остается и должно оставаться тайным. Но я должна
рассказать, что произошло тогда между мной и неизвестным в темной церкви
Всех Святых. Кажется, у меня было смутное чувство, что моя попытка открыть
здесь свое сознание вызовет какое-то действие, но сами святые, видимо,
считали иначе. То, что я испытывала раньше и чего ожидала теперь, так и не
пришло. Ничего, кроме тишины.
Я встала на ноги и пошла к ризнице включить свет, но вдруг дверь отворилась,
и в церковь вошла таинственная фигура в длинных одеждах.
Викарий. Как я и думала, викарий — прозаическая фигура в сутане и с
блестящими очками на носу. Тем не менее я чуть не упала в обморок от страха,
прежде чем осознала, кто это, и робко подошла к нему.
— Милое дитя мое! Это вы! Я еще утром понял, что вы приедете. А сейчас
шел в свой кабинет и, увидев свет, решил заглянуть, кто здесь. Я испугал
вас?
— Да, я даже вздрогнула. Извините, что я снова вытащила вас сюда,
мистер Брайанстон. Надеюсь, вы не возражаете, что я явилась вечером? Утром я
вернусь, как и говорила вам, но я — я хотела оставить здесь урну на ночь. Я
собиралась позвонить вам и предупредить, пока не уехала в Вустер. Вы не
возражаете?
— Что вы, что вы! Приходите, когда вздумается, церковь никогда не
заперта.
Он снял очки и стал рассеянно протирать их рукавом сутаны. Это был человек в
преклонном возрасте, с зачесанными назад с высокого лба седыми вьющимися
волосами, круглым лицом с гладкой по-детски кожей и длинной верхней губой. У
него была нривычка смотреть поверх сползавших на кончик носа очков. Его
дальнозоркие серые глаза увеличивались толстыми стеклами очков в золоченой
оправе. Сколько я себя помню, он всегда жил в Эшли. Брайанстон был вдовец, и
поговаривали, что жизнь его стала гораздо спокойнее с тех пор, как его
амбициозная и заботливая жена отошла в лучший мир. Миссис Брайанстон
рассматривала Эшли не более как ступеньку в продвижении по службе, она
видела себя в городе, а мужа — настоятелем собора, и туда с непреклонной
силой движителя земли и светил она толкала своего кроткого спутника, который
не ждал от жизни ничего лучшего, чем то, что уже нашел в Эшли и других своих
приходах — Уан-Эше и Хангманс-Энде. Но пятнадцать лет назад он похоронил
супругу в церковном дворе и теперь, несомненно, пребывал в неизменном покое,
счастливо перемещаясь из церкви в сад и обратно, от воскресенья к
воскресенью ласковым голосом читая проповеди по подозрительно пожелтевшим
страницам и снабжая весь приход рассадой из садов поместья, которыми
заведовал. Они с моим отцом хорошо ладили и редко спорили о чем-либо более
духовном, чем шахматы. Правда, я слышала, как папа говорил, что вера мистера
Брайанстона — из камня, на котором может быть основана любая церковь. Как бы
то ни было, викарий вполне устраивал Эшли, как и Эшли устраивал его. Теперь
в церкви он говорил со мной о смерти моего отца не так, как мистер Эмерсон —
с неуверенной деликатностью, а утешал, так сказать, профессионально. Однако
викарий не отрабатывал утешение как ежедневную норму, он как будто в самом
деле чувствовал заботу не только о моем отце, но и обо мне самой.
Для меня — как и для моего отца — посещение церкви всегда было частью
деревенской жизни, о чем даже не приходилось задумываться, как пункт в
воскресном распорядке дня, как традиционное шерри перед ланчем (на котором
неизменно присутствовал викарий); церковные праздники всегда служили поводом
поболтать о календаре: Михайлов день был временем для дыма костров и для
пурпурных цветов, временем доставать теплое белье, Пасха — это лилии и
весенняя уборка, а Благовещение — самое время для срезания роз. Но теперь,
придя сюда с горем, я увидела не обыденный ежегодный ритуал. Я слушала
викария и чувствовала себя лучше, зная, что он действительно верит в
воскресение из мертвых.
— Вы сказали, что собираетесь на ночь в Вустер? — под конец спросил
мистер Брайанстон.
— Да, но утром я снова буду здесь. Я приеду рано, так что никому не
помешаю.
— Конечно не помешаете, дитя мое. Приезжайте, когда захотите.
Несомненно, все здесь к вашим услугам. — Он выудил из кармана плоские часы и
посмотрел на них. — Боже мой, вы опоздали на автобус! Это я вас задержал...
Следующий будет только через полтора часа. Может быть, вы согласитесь зайти
ко мне? Не знаю, что миссис Гендерсон оставила мне на ужин, но что-нибудь
перекусим.
— Это очень любезно с вашей стороны, но спасибо, не стоит. Я все равно
не собиралась на автобус, у меня на ферме мопед, я поеду на нем. Он в сарае.
— А! Что ж, тогда счастливого пути. На дорогах с каждым днем все больше
машин, а уже темно. Боже мой, ведь скоро лето! Если увидите Роба, не
передадите ли ему, что завтра я буду в саду, а не в теплице? Я должен
закончить опрыскивание, пока не поздно.
— Конечно. Ну, спасибо вам за все. Я выйду через южную дверь. Если
хотите снова выключить рубильник, не ждите меня. Тут достаточно хорошо
видно.
— Рубильник? — Он удивленно осмотрелся, словно в поисках рубильника. —
Что вы имеете в виду? Зачем мне его выключать?
— Я думала, это вы его выключили, когда я пришла. Это не вы были в церкви, когда я зашла сюда?
— Нет, конечно. Меня здесь не было с трех часов. А когда выключили
рубильник?
— Кажется, около часа назад. Я вошла через южную дверь и зашла в
ризницу включить освещение алтаря. Рубильник был выключен, и кто-то только
что вышел. Я не заметила, кто это, и подумала — вы.
Викарий казался озадаченным.
— Нет. Думаю, это мог быть один из сторожей, но зачем ему выключать
главный рубильник? Очень странно. Вы совершенно уверены, что рубильник был
выключен?
— Совершенно. И уверена, что, если в ризнице были не вы, этот человек
не хотел, чтобы его увидели. У меня такое чувство, что он выключил свет,
услышав, как я вхожу в дверь, чтобы улизнуть неузнанным. Я подумала, это вы,
что было бы естественно, и к тому же, кажется, на нем было что-то длинное
вроде сутаны. Вы завели себе помощника?
— Увы, нет. Думаю, это мог быть кто-то из певчих, забыл что-нибудь
вчера после службы и вернулся забрать... Но зачем ему надевать сутану и
выключать свет? Сторожу было бы совершенно все равно, увидят его или нет.
— Насчет сутаны я могла ошибиться. Мне просто так показалось, ведь было
темно. Возможно, это был сторож. И он что-то нес — в этом я уверена.
— И что же?
— Трудно сказать. Может быть, коробку, а может быть, книгу. По размерам
вроде тех книг на столе.
— Непонятно, зачем они сторожу. Это не приходские книги Эшли. Я принес
их только вчера после вечерни из Уан-Эша. Я обещал одному канадцу разыскать
записи о его предках, но пока что не было времени просмотреть... И опять же:
главный рубильник. Совершенно не понимаю зачем... Боже мой, это смахивает на
что-то поистине таинственное, а?
Он так встревожился, что я постаралась поскорее его успокоить:
— Думаю, не стоит придавать этому значение. Я легко могла ошибиться.
— Будем надеяться, моя милая, будем надеяться. И все же... — Он
решительно повернулся к ризнице. — Я лучше проверю, все ли на месте.
Церковный сейф... Он мог у кого-то вызвать искушение. Но конечно, никто в
Эшли...
— Когда я зажгла свет, то все осмотрела, — сказала я, глядя сзади ему
через плечо. — Все казалось нетронутым, кроме нескольких листов бумаги, один-
два упали на пол. Но из двери тянуло сквозняком. Я положила их на место, но
вам, возможно, покажется, что они в беспорядке.
— Это неважно, неважно. — Он подошел к столу и осмотрел его. — Все на
месте. И приходские книги тоже... Их было одиннадцать или двенадцать? Еще
несколько из Хангманс-Энда. Я должен был их просмотреть. Но там нет
решительно ничего интересного ни для кого. А все остальное не тронуто.
Стенной шкаф... Да, все в порядке. А в этом ящике ничего, кроме карандашей и
всего такого. А вот моя запасная сутана, висит у стены, так что та, которую
вы видели... — В конце концов он неохотно взглянул на сейф. — Что ж, будем
надеяться...
Но когда викарий остановился у большого грубого железного стенного шкафа,
тревога в его глазах усилилась. Я увидела, как он пальцем ощупывает царапины
у замка.
— Видите, эти как будто новые? Трудно сказать. Если ничего не
случилось, то не присматриваешься и не замечаешь царапин, которые ключ
оставляет каж дый день. Боюсь, нужно заглянуть внутрь. Он вытащил из кармана
сутаны связку ключей.
— В сейфе у вас, наверное, блюдо для причастия?
— Да нет, там нет ничего такого, что захотелось бы украсть. Только наши
собственные приходские книги. А само блюдо не представляет большой ценности;
впрочем, ценность всегда понятие относительное. Когда цены резко подскочили,
ваш отец убедил меня поместить старое блюдо в более надежное место, хотя я
сомневался, что кто-нибудь еще догадается, как дорого церковное серебро. Вы
знаете, что чаша и дискос — елизаветинских времен, работы Джона Пикенинга, а
блюдо для пожертвований еще более редкое? Я полагаю, тысяча пятьсот тридцать
четвертого года, с клеймом мастера в виде корзины. Те, что мы используем
теперь, хотя и красивые, но так... Ах! — воскликнул он, когда дверца
открылась. — Слава Богу!
Он произнес это так, словно в самом деле славил Господа. Я заглянула ему
через плечо. Явно никто ни к чему не прикасался. Вдоль задней стены сплошь
стояли книги, и несколько томов в байковой обертке стояло в переднем ряду.
— В точности, как я их оставил, — сказал викарий, пересчитывая. — Да,
да, все здесь и все в порядке. Он вообще не лазил в сейф или решил, что с
замком ему не справиться. Я предпочитаю думать — я думаю, — что этот человек
приходил по совершенно невинному поводу. Да, я почти уверен! Мы живем в
печальное время, когда люди беспочвенно подозрительны. — Он закрыл сейф,
запер его и встал на ноги. — Однако это урок мне. Я не мог заставить себя
запирать церковь, но, возможно, начну — да, наверное, следует запирать
ризницу. И я запру ее прямо сейчас. Вот. Вам лучше выйти там... Боже мой,
уже в самом деле темно! Вы найдете дорогу до фермы?
— Да, спасибо. И не беспокойтесь больше. Я уверена, это окажется кто-
нибудь из сторожей или кто-то столь же безобидный. Можно зайти к вам завтра
утром? Если вы будете в яблоневом саду, я все равно вас увижу по пути в
коттедж. Я въеду туда завтра. И передам Робу, что вы просили.
— Спасибо, моя дорогая. Да благословит вас Господь. Спокойной ночи.
ЭШЛИ,
1835 ГОД Где-то далеко церковный колокол пробил три четверти. Молодой человек
взглянул на позолоченные часы в виде кареты на столике у кровати. Они
спешили на пять минут.
Он заметался по комнате, как испуганный конь. Он пнул ногой одну из
отцовских книг, которые вместе с упавшими бумагами валялись на полу,
нагнулся и начал машинально собирать разбросанные вещи. На лежащей сверху
книге золотом сверкнуло название
Джульетта
. Он захлопнул ее и,
выпрямившись, запихнул вместе с бумагами в ящик стола и задвинул его.
Конец... Старик умер. Его отец умер. Теперь он был Эшли, Николас Эшли,
эсквайр, владелец поместья. Теперь, подумал он, со всем скоро будет
покончено. Если все мы, каждый по-своему, найдем в себе мужество.
Но привычка заставила его поплотнее задернуть занавески на окнах, и без того
закрытых ставнями, чтобы утаить малейший отблеск света свечи.
ГЛАВА 5
О господи, всю ночь бы так стояла
Да слушала.
Постройки, бывшие когда-то добротной домашней фермой, находились примерно в
полутораста ярдах от церковного двора. Кратчайший путь туда из церкви лежал
через крытый выход из церковного двора и потом по краю садов в поместье. В
кромешной тьме я шла по тисовой аллее. Я чувствовала пустоту в руках. Черные
тисы издавали аромат невыносимой печали, деревья пахли ладаном и мирром,
поминками и трауром. Я не могла думать об этом. Не могла.
Вот как надо думать о них. Мне предлагается покой, и пока я не ощущала
утраты. Это по-прежнему был мой дом, и здесь по-прежнему было то, что я
искала.
Я тихо спустилась по мягкой тропинке к воротам. Тени дома протянулись ко
мне, утешая, обволакивая.
И в тот же самый момент, в тех же самых тенях, так же подарил мне свое
утешение мой возлюбленный. Он был здесь. Он был здесь, в прохладной ночи,
реальнее и ближе, чем когда-либо с тех пор, как я покинула Эшли. Явственно
возникли все оттенки ощущения, сильного, как запах просеянного сквозь тисы
ветерка. В нем было приветствие, радость и какая-то тревога. Я остановилась,
чтобы разобраться в этом ощущении, и, не веря себе, обнаружила, что это
чувство вины — или стыда...
Я только что дошла до крытого прохода. Темнота здесь, под крышей, казалась
осязаемой. Я остановилась, нащупывая засов. Вина или стыд? У него? Во мне
он, наверное, ощутил почти такую же путаную смесь — удивление, вопрос,
уверенность, проясняющую все, что бы это ни было: в конце концов, я была с
ним, и часть этой уверенности...
Ощупывая темноту, моя рука коснулась какой-то плотной ткани. На мгновение
сердце упало, и я подумала, что это он, что я коснулась его рукава. Потом
через свободные складки я нащупала деревянные ворота. На воротах висела какая-
то одежда. Мой мозг определил это раньше, чем пальцы ощутили рубчатую
шелковистую поверхность тяжелой ткани: сутана. Сутана, которую я видела на
нем и которую он бросил здесь, выбегая из церковного двора... Вина и стыд. В
самом деле, он мог чувствовать что-нибудь такое, если недавно был в ризнице,
пытаясь открыть замки, которых не должен был трогать, унося что-то такое,
что скрывал от чужих глаз.
—
Что это? Это ты был в церкви? — резко спросила
я.
Но ответа не последовало. Образы померкли. Он удалялся.
В то же мгновение я услышала совсем рядом шаги, спешащие по кладбищенской
траве прочь от меня. Наверное, он все время стоял, не двигаясь, за стеной
тисов.
— Любимый? Любимый! Он не слушал. Шаги ускорялись. Я уловила легкий гул и дрожание проволоки,
натянутой поперек пролома в стене между церковным двором и садами поместья.
За проломом были заросли кустарника и дверь в старый, огороженный высокими
стенами сад с оранжереями. И теперь за чернотой деревьев я увидела, как ночь
постепенно начинает серебриться. Вставала луна. Через мгновение она
поднимется над деревьями, и будет довольно светло.
Рядом со мной между тисами был просвет, я бросилась туда и побежала по траве
через кладбище. Мертвых это не обидит: мы давно знаем друг друга. Я знала
каждую могилу и имя на ней, как все книги на полке у нас в детской. Я
добежала до пролома в стене как раз в тот момент, когда показалась луна и
проволока заблестела в ее свете. Я положила руку на проволоку — металл еще
гудел. Я пробралась через заросли кустарника — бузина и молодые ясени,
одичавшая малина, силки из стелющегося по земле плюща, а где-то впереди
пряная сладость любви нежного друга. Налетев на выросшую по колено крапиву,
я выругалась про себя и нырнула вперед, на притоптанный мох, где была
тропинка к огороженному саду. Ворота в стене были распахнуты, и на яблонях в
глубине сада отсвечивала луна. Я остановилась у пологих скользких ступеней.
Через весь сад, с востока на запад, протянулись ряды яблонь, подпорки под их
ветвями напоминали жесткие корявые руки. Луна, как галеон на попутном бризе,
вынырнула из-за бука, осветив ряды цветущих деревьев, и их тени протянулись
поперек прохода. Все было неподвижно, лишь ветерок шевелил ветви высоких
деревьев за стеной, играя тенями на блестящих крышах теплиц.
Потом я увидела его — второй раз за эту ночь. Но по-прежнему это была не
более чем высокая тень, тающая в других тенях. Он тоже остановился и стоял
под прикрытием дальних ворот. За ним лежал парк с розами, а дальше лабиринт
и яблоневый сад, где стоял мой коттедж, и луга за прудом, откуда дорога вела
в деревню.
Я поколебалась. Он должен был знать, кто преследует его. Если он хотел
встретить меня, то просто подождал бы. И вдруг я поняла — он ждал меня! Я
слишком долго пробыла в церкви. Там, у ворот, он не мог ошибиться в моем
отклике, и теперь, стоя, как и я, в лунном свете, наверное, увидел меня и
понял, что я шла за ним.
Я была уверена, что он смотрит на меня. Послышался скрип открывающихся ворот
в дальней стене, а потом все затихло. Я стояла, стараясь совладать с
дыханием и открыть сознание, чтобы снова войти с ним в контакт. Но напрасно,
я лишь ощутила путаную смесь радостного возбуждения, удивления и вины и
снова задумалась, на этот раз без упрека, что же он делал в церкви. Так или
иначе, но я была с ним, должна была быть. Я послала ему всю свою любовь,
потребность в нем и ожидание. Ответ пришел яснее, чем шум ветра в ветвях:
— Нет еще. Верь мне. Еще рано. Снова послышался скрип, и садовые ворота захлопнулись. Засов упал. Я
осталась в саду одна.
Я поплелась назад и, дойдя до церковного двора, обычным путем направилась к
ферме. Слева показались амбары и сараи, а справа на фоне лунного неба
торчали трубы самой фермы. Она пустовала с тех пор, как были проданы
прилегающие земли, не входящие в траст. Фермер, купивший землю, нашел ее
неподходящей для возделывания; он также не удосужился отремонтировать дом, и
в результате тот несколько лет пустовал. Его использовали под склад, а
иногда в нем даже держали скот. Здесь устроили насест куры, а под крышей
вили гнезда ласточки. Рядом, резко контрастируя с запустением, стояли два
коттеджа, все еще принадлежавшие Эшли. Белые стены отражали лунный свет, в
ярко освещенных окнах виднелись веселенькие занавески.
В ближайшем к ферме коттедже жили Гендерсоны. Мистер Гендерсон, которому
было далеко за шестьдесят, работал церковным сторожем и могильщиком,
обслуживая Эшли и Уан-Эш; его жена работала у викария и прислуживала в
поместье, когда попросят. Она также убирала и шила для Роба Гренджера,
жившего в другом коттедже. Когда я была девочкой, Гренджеры жили в большом
доме на ферме, но через пару лет после смерти мистера Гренджера, когда ферму
продали, Роб с матерью переехали в коттедж. Вскоре после этого умерла и
миссис Гренджер, и теперь Роб жил один.
Когда я пересекла двор, дверь коттеджа открылась, и в освещенном проеме
появилась фигура Роба.
— Это вы, мисс Бриони?
— А, Роб, привет! Рада снова тебя видеть. Да, это я. Как ты догадался? И что за официальность?
— Я догадался, что вы придете за мопедом. Я знал, что вы здесь. Видел,
как выходили из церкви. Вы вышли после него, да? Я замерла.
— Ты был там? То есть ты видел его?
— Видел. Он вылетел из ризницы, как заяц, и шмыгнул за тисы. И чуть ли
не час там стоял. — Ты что, следил за ним?
— Да, следил.
— И не спросил, что он там делает?
— Когда я увидел, кто это, мне не захотелось.
На несколько секунд повисла пауза. Когда она уже могла показаться странной,
я спросила: — Ну, и кто же это был?
Он удивился:
— Значит, вы с ним не поговорили? Я был уверен, что он вас дожидается.
Вопреки моему желанию, что-то в моем голосе, вероятно, выдало меня, и Роб
быстро проговорил:
— Вам нечего беспокоиться. Это был всего лишь ваш троюродный брат. То
есть один из братьев. Я не мог точно определить кто — при таком свете, а
вернее, без света. Но это точно был Эшли, тут я не ошибусь.
— Тогда зачем же ты следил за ним?
— Да сам не знаю. — Он врод
...Закладка в соц.сетях
