Жанр: Любовные романы
Не трогай кошку
...В общем, ради Кэти, да и всех
остальных, в конце концов я приняла приглашение, с горечью подумав, что в
крайнем случае опять пущу в ход шантаж, только бы мой старший троюродный
брат оставил девушку в покое и дал ей отдышаться.
Взглянув на Джеффри Андерхилла, я увидела, что он читает мои мысли. Едва
заметно кивнув, он бросил сигару в воду и сказал:
— Не беспокойтесь, я позабочусь об этом.
— О чем? — спросила Кэти.
— Я уверена, вы сумеете, — сказала я.
Кэти переводила взгляд с меня на отца и обратно.
— О чем это вы?
Мистер Андерхилл вышел за калитку, обнял дочь за плечи и прижал к себе.
— Тебя это не касается. Теперь попрощайся, и не будем больше надоедать
мисс Эшли.
— До свидания, — сказала я.
Они вместе рука об руку прошли через сад с сумрачными яблонями; он наклонил
голову, слушая, а она запрокинула свою вверх, возбужденно что-то
рассказывая. Ребенок, избежавший наказания, и мужчина, умеющий обо всем
позаботиться. Вот так, подумала я. А мне пора вернуться к своим проблемам.
Оказалось, что дрозд уже давно поет. Скоро появятся совы, а потом зажгутся
звезды.
В некотором унынии я заперла калитку, вернулась в коттедж, выудила из
тайника Брука и включила настольную лампу.
ЭШЛИ,
1835 ГОД Он сбросил одеяло и, как был голый, бесшумно подошел по ковру к окну. За
открытыми ставнями возникло серое пятно дневного света. Он широко распахнул
окно и высунулся наружу. На темных изгородях лабиринта сверкала роса.
Было больше времени, чем он думал. Из трубы над кухней уже поднималось
тонкое перышко дыма. Впрочем, неважно. Еще не зажжены огни, и никто не
увидит, как он пройдет через боковую дверь.
А она — она к тому моменту будет дома, и оба окажутся в безопасности.
ГЛАВА 16
Мне сны мои предсказывают радость.
Я поужинала и целый час читала, но дочитала всего до триста пятьдесят
седьмой строчки.
Так выражается Джульетта Артура Брука. Вздохнув, я закрыла книгу, откинулась
на спинку и пригладила волосы, словно стараясь прояснить и перетасовать
спутанные мысли и ускорить их ход. Наверное, глупо читать дальше — все равно
невозможно во что-нибудь вникнуть, поскольку мои мысли бежали вперед в
поисках неизвестно чего, какой-нибудь путеводной нити по этому, еще одному,
лабиринту. Но нужно искать, если придется, до самой последней три тысячи
двадцатой строчки... И я взялась снова.
Я стойко билась еще минут двадцать, потом захлопнула книгу. Конечно, можно
подождать. Немыслимо за ночь все это прочесть, а если завтра я поеду в
Лондон, то возьму книгу с собой и покажу кому-нибудь из Кристи, кто сможет
оценить ее. Для приличия надо бы сначала показать ее Лесли Оукеру, но он,
конечно, поймет.
Я отложила книгу в сторону и взяла
Нового Ромео
Уильяма Эшли. И снова из
центра лабиринта на экслибрисе на меня зарычала и заскребла когтями дикая
кошка. Карта? Определенно карта. Ну и что? Я перевернула титульный лист и
пробежала пальцем по содержанию:
И так далее.
Что ж, эти стихи не могут быть хуже творений Артура Брука, и, по крайней
мере, у них то преимущество, что они гораздо короче. Я перевернула страницу.
Горный леопард
.
Кажется, опять римляне. Вероятно, обычный классический образ, подумала я. Но
вот и кошка, которую я ищу...
На страницу упала тень. Я вздрогнула, но это был всего лишь Роб. Он стоял у
окна. Дрозд даже не прервал своих трелей.
— Я думал, ты осторожнее. Сидеть здесь у открытого окна и так
углубиться в книгу, что даже не услышать меня!
— Да ведь еще рано. Я не думала... То есть я думала о том, что ты
сказал вчера.
— Да, так и есть. Я просто пришел проверить, все ли у тебя заперто.
Я закрыла книгу и поставила к остальным, делая много лишних движений, чтобы
скрыть свое замешательство и стыд за троюродных братьев.
— Ты слишком серьезно все воспринял.
— А ты?
Ответа не последовало. Я встала.
— Ладно, я закрою окно. Ты зайдешь?
— На минутку.
Я закрыла раму и задернула занавески. Роб что-то сказал своему колли, потом
я услышала шарканье ботинок по коврику, и Роб вошел, немного смущенный.
— Извини за обувь, но я, кажется, хорошо вытер ноги. Я закрыл теплицы и
шел через сад.
— Хочешь кофе?
— Не откажусь.
Пока я ходила на кухню, он взял
Ромеуса и Джульетту
.
— Что это?
— Забыла тебе сказать. Это папа, наверное, и имел в виду, когда говорил
Ручей Уильяма
. Видишь? Эта поэма написана типом по фамилии Брук. Издание
страшно редкое, и, очевидно, папа узнал, насколько ценная эта книга.
— Хм... — Роб повертел в руках томик и взвесил на руке, словно вес мог
что-то сказать о стоимости. — Может быть, и так, но вряд ли его это занимало
в тот момент. Что он еще сказал? Что-то о бумаге или письме в нем?
— Там ничего нет. Я посмотрела. Я попробовала почитать ее, чтобы
выяснить, нет ли в тексте чего-нибудь такого, что дало бы нить, но книга
практически нечитабельная.
— Похоже. — Он положил Брука и взял
Нового Ромео
. — А эта тоже
ценная?
— Нет. Это стихи самого Уильяма Эшли. Они не намного лучше, чем у
бедняги Брука, но мне понравились картинки.
—
Что за дворец тут был?
— разобрал Роб и с озадаченным видом
прочитал еще несколько строк. Прочтенные голосом Роба с мягким деревенским
произношением, напыщенные стихи звучали еще хуже. Как-то искаженно,
фальшиво, нелепо.
Положив книгу, он прошел ко мне на кухню, прислонился к косяку и стал за
компанию следить за чайником.
— И что, такие стихи считаются хорошими? Лично мне они показались
ужасными. Впрочем, я тут не судья.
— И я тоже. Но не думаю, что это шедевр.
— И все же, о чем они?
— Бог их знает, — сказала я. — Эти я еще не читала. Я увязла в
Лабиринте
над нитью Ариадны.
— Нитью какой арии?
Я рассмеялась. Впервые по-настоящему рассмеялась, с тех пор как вернулась
домой.
— Ох, Роб! Девушку звали Ариадна. Она дала Тезею нить, чтобы выбраться
из лабиринта. Это греческий миф, ты же его знаешь. Уильям писал о лабиринте,
а сам был немного помешан на своих греках и римлянах.
— Откуда мне это знать? Мы в школе не проходили греческой и римской
истории, — ничуть не смутившись, сказал Роб. Чайник закипел, и я приготовила
кофе.
— Не прикидывайся передо мной темным крестьянином, Роб Гренджер. Ты
проходил в школе греческие мифы вместе со мной. Я прекрасно это помню.
Он взял кружку и вслед за мной пошел в комнату.
— Не морочь мне голову. Я в жизни не учил греческого.
— О господи, и я тоже. Я хочу сказать, мы проходили их по-английски.
Неужели ты не помнишь ту книжку с картинками? Икар с роскошными белыми
крыльями, Горгоны со змеями вместо волос, Минотавр?
Это чудище жило в центре лабиринта, и Ариадна смотала клубок шерсти или еще
чего-то и дала его Тезею, а тот пошел и убил чудовище.
— Да, помню.
Он сел в кресло, вытянув вперед длинные ноги, и стал помешивать кофе. В этом
кресле раньше сидел Джеффри Андерхилл, и я не удержалась от сравнения.
Роб, в отличие от американца, не царил в комнате, но каким-то образом его
спокойствие, его манера держаться как дома, где бы он ни был, производили
такое же сильное впечатление, как и властное самообладание другого.
— У чудища была бычья голова. По породе с виду черный декстер. Коварная
скотина.
— Помнишь, как мы играли в лабиринте? У меня был клубок шерсти, а ты
был Минотавр, и мне нужно было показать путь Тезею.
— А сама заблудилась, — сказал Роб, улыбнувшись. — Помню, я сидел там в
середине и слышал, как ты вопишь — зовешь на помощь. Ты подумала, что я
выбрался из лабиринта и ушел. А потом пришел Джеймс и
убил
меня.
— Я же говорила, что ты знаешь эту историю.
— Да, теперь вспомнил. У меня было не очень с этими легендами, но зато
я хорошо считал. Тут я тебе давал фору. Ты обычно у меня списывала.
— Я не списывала!
— Списывала, списывала. А кто сказал учителю, что параллелограмм — это
мера веса?
— Кто? Знаешь, Роб, благодаря тебе мне стало легче. Еще чашку?
— Нет, спасибо. — Он поставил пустую кружку на камин.
— Это не мистера ли Андерхилла я видел с Кэти, когда они шли через сад?
Они были здесь? Наверное, приходили сказать, что завтра съезжают?
— Ты знал?
— Да. Я же присматриваю за поместьем, ты забыла? Миссис Андерхилл
сказала мне, когда я ходил туда. Наверное, я был там, когда он приходил к
тебе.
— Он не для этого приходил, — сказала я и вкратце изложила цель его
визита.
Роб ненадолго задумался, потом взглянул на меня:
— Ты действительно собираешься на этот прием?
— Да, пожалуй. Кэти очень волновалась, и я подумала, что она
успокоится, если я приду. Кроме того, хотелось бы поговорить с миссис
Андерхилл.
— А братья будут там?
— Мне было неудобно спросить, но прием назначен давно, так что, думаю,
будут, если только мистер Андерхилл не сказал, что больше не хочет их
видеть. Сама я не стану его на это подталкивать.
— Я подброшу тебя до поезда.
— Спасибо, но я могу доехать на мопеде и оставить его на станции.
— А бальное платье возьмешь с собой?
— Я уже так делала, — улыбнулась я ему. — Но с твоей стороны очень
любезно, что ты подумал об этом.
— Я подумал не об этом, — прямо заявил Роб. — Я подумал, что мне не
хочется, чтобы тебя вез Джеймс или Эмори.
Я на мгновение онемела.
— Роб, ты же не думаешь, не можешь подумать, что
опасность
может
означать преднамеренное зло от Эмори или Джеймса!
— Не знаю. — Он поерзал, что было совсем на него не похоже. — Надо
учитывать все. Кто из нас знает, что может сделать, если жизнь заставит? А
их жизнь загоняет в угол. Не надо давать им никакого шанса.
— Чистейшая мелодрама!
— Может быть. — У его рта легла упрямая складка. — Но помни: то, что
они уже совершили, не укладывается в понятие
здравый смысл
. — Его глаза
блеснули. — А мы, крестьяне, сильны в этом.
— Но они не знают про серебряную ручку и фотографию.
— Не знают. Однако знают, что ты не набитая дура. И они уже сделали то,
что сделали, настолько сильно им что-то нужно.
— Да, понимаю. Если допустить, что они это сделали, то мотивы не важны.
Я буду осторожна. Ладно, хорошо, спасибо. Андерхиллы просили меня остаться
на ночь, так что тебе не придется встречать утренний поезд... Роб? Он
вопросительно взглянул. — Ты слышал что-нибудь о Френсисе?
— Ни полслова. Но ты знаешь Френсиса. Он не пишет писем, не слушает
радио и вообще он не такой, как все. Помню, он как-то сказал, что у него
есть свои средства связи и ему их хватает.
Я посмотрела на него.
— Он так говорил? И что он имел в виду, как ты думаешь?
Роб безразлично пожал плечами:
— Наверное, свою поэзию. Его стихи хоть получше, чем эта белиберда?
— Какая? А, да... то есть не знаю. Я в них ни слова не понимаю. — Я
взяла свою пустую кружку и кружку Роба с камина. — Хоть бы он объяснил все
это. У меня смутное подозрение, что он может кое-что прояснить.
Роб встал.
— Ну, я лучше пойду. Спасибо за кофе.
— На здоровье. Близнецы в Бристоле, так что можешь ночью обо мне не
беспокоиться.
— Да. Но если можно, я бы все же осмотрел засов у тебя на двери. Я его
ни разу не проверял. Хочешь, оставлю тебе Брана?
— Нет, не стоит. Он будет выть всю ночь. Обещаю запереть окна и двери,
и к тому же у меня есть телефон.
В такое время, думала я, пока Роб ходил осматривать черный ход, можно было
бы воспользоваться моим тайным каналом. Но его больше нет. Больше не с кем
связываться... Закончив свою инспекцию, Роб вернулся.
— Вроде бы все в порядке. Ты будешь в безопасности. Ну, я пошел.
Спокойной ночи, Бриони.
— Спокойной ночи. И знаешь, Роб...
— Что?
— Спасибо за все.
Он улыбнулся:
— Не за что. Спокойной ночи.
Когда Роб ушел, а Бран, как обычно, побежал за ним по пятам, я заперла дверь
и задвинула засов, чувствуя себя дурочкой. Что бы ни случилось, что бы он ни
думал, это по-прежнему было родное мне место, а люди, о которых мы говорили,
были моими троюродными братьями. А один из них, несмотря на все подозрения,
по-прежнему мог быть моим тайным другом.
Но я заперла на засов заднюю дверь и проверила задвижки на окнах, потом
взяла Брука, поднялась по узкой лесенке и положила его под подушку.
Я проснулась с чувством, что видела прекрасный и знакомый сон. Там был пляж
— длинный-длинный берег с золотым песком, простиравшийся сколько хватало
глаз. И еще дальше. На девяносто миль... Почему я решила, что на девяносто
миль? За пляжем были дюны, светлый песок с высоким тростником,
раскачивающимся на ветру. С запада на берег в вечном ритме накатывал океан.
Кивали и колыхались пушистые верхушки высокой травы. Небо было огромное и
чистое, песок горячий, а в ветре чувствовалась морская соль. Красота и
одиночество, покой и свобода...
В безопасности, в безопасности, в безопасности... Как эхо, голосом Роба в
сумрачной спальне повторялись эти слова. Я вспомнила все — книгу под
подушкой, запертые двери и окна, моих троюродных братьев в Бристоле, телефон
у кровати на всякий случай.
Ярко светила луна. Я соскользнула с кровати и подошла к окну. Полосатые
ситцевые занавески почти не задерживали света. Жалюзи были подняты. Чувствуя
себя глуповато, я спряталась за занавеской и осторожно выглянула наружу.
Окно выходило во фруктовый сад. У ближнего угла груша, возвышаясь над
остальными деревьями, поднимала вверх свои изящные ветви, симметричные,
словно выгравированные черным по белому квадрату окна, в которое лился
лунный свет. Цветы напоминали облако, а заостренные тени казались не тенями,
а только менее яркой лунной белизной. Это было сказочное дерево.
Под ним, заслоняя свет, что-то пошевелилось. Там кто-то стоял.
Нет, я ошиблась. Воздушная тень груши снова замерла, там никого не было. Это
была просто игра света, созданная луной, цветением и тишиной, которая скоро
наполнится соловьями. Время влюбленных: Джульетта у окна, Ромео под деревом
в лунном свете:
Но нет, это была пустая ночь, куда я не могла вызвать даже того, к кому
привыкла обращаться за утешением. Не было возлюбленного, который завлек бы
птичку в шелковые сети. Если бы мне пришлось сыграть Джульетту, это была бы
Джульетта Брука с целой горой прозаических страхов и суетливыми муками
нерешительности.
Я легла в постель. Но не спалось. Пресловутая гора страхов давила, как
тяжелое одеяло. Я лежала, глядя в потолок, и думала о Джеймсе, обо всей
путанице случившегося.
Даже при всей очевидности я не могла поверить в его вину. Но Роб сказал — и
это правда, — что мы сами не знаем, на что способны... А если он виновен,
что тогда? Должна ли я отречься от этой неодолимой связи между нами? Должна
ли поверить, что это был несчастный — в самом деле несчастный случай в
семье, а не естественное — посланное Богом? — указание, что мы — две стороны
некоего совершенного человека и должны быть парой? Не слишком ли это
самонадеянно — притворяться, что я хоть немного лучше, чем он? Все мы
способны на многое, сказал Роб. Но не способны убить моего отца, нет, в это
я никогда не поверю.
Однако если это был все-таки несчастный случай, а остальное — результат
естественной паники... Я решила, что простила бы. А если я могу
распространить такое милосердие на других, то насколько проще это сделать по
отношению к брату!
Я села, обхватив руками ноги и положив на них голову. Я крепко сжала колени,
словно это могло прояснить мысли. Побоялась ли я осудить, как многие из
моего поколения? Так устрашилась
ханжества
, что готова была дать
ускользнуть доброму и принять за норму далеко не лучшее, забыть
совершенство? Общество хранило и защищало его. Не ханжество ли во мне хочет,
чтобы он подчинился законам общества?
Я снова приподняла голову. Нет, все гораздо проще. Панику после несчастного
случая можно простить; использование его к своей выгоде — нет.
Но я ничего не могла сделать, пока не получу ответа от Вальтера Готхарда. Я
стояла на своем. И должна стоять на своем, пока тайна, какая бы она ни была,
не разрешится.
Все это было легче сказать, чем сделать. Я снова легла в своей тихой спальне
и стала смотреть на неуловимую игру лунных теней на потолке, но так
настойчиво было присутствие моего тайного друга в темной комнате, что я
могла поклясться, будто вижу движение его тени более явственно, чем
колыхание цветущих веток на груше.
На долю секунды я сняла защитную преграду и ощутила его так близко, что...
Он рядом. Я села, как кукла. Он был так близко, и зов его был так настойчив,
так силен, так полон покровительства и защиты, что я поняла: он здесь, во
плоти. И я знала где.
В этот момент мое открытое сознание озарилось новым образом: ветви цветущего
грушевого дерева на фоне луны.
Он был в саду, под грушей. И что бы он ни совершил, кто бы он ни был, он не может причинить мне зла.
Я сбросила одеяло и схватила с крючка на двери пальто. Это было мягкое,
легкое шерстяное пальто с высоким воротником. Я застегнула его и, как была
босиком, легко сбежала по лестнице в сад.
Не успела я сделать и двух шагов, как ко мне бросился колли. Я остановилась
как вкопанная. Из-под груши на лунный свет вышел Роб.
Я умудрилась заговорить, но получился лишь хриплый шепот:
— Что ты тут делаешь? Наверное, уже два часа ночи.
Он вроде бы замялся, но его голос звучал как обычно:
— Я сказал, что присмотрю за тобой, помнишь? У тебя все в порядке?
— Да, спасибо. Но... ты собирался простоять здесь всю ночь? Я уверена,
в этом нет нужды. — Сегодня прекрасная ночь. И я думал...
— Что? О чем?
— Если честно, то о Новой Зеландии.
Это было так невероятно, что я обрела голос:
— А, помню: эти брошюры на кухне в коттедже.
— Да.
Роб не двигался. Казалось, он чего-то ждет. Собака прыгала вокруг меня. Я
рассеянно отогнала ее и медленно подошла к нему:
— И что там, в Новой Зеландии?
— Я думал: вот где поселюсь, когда уеду отсюда. На Северном острове. И
я думал о Найнти-Майл-Бич, о том девяностомильном пляже.
— И я тоже, — потрясенно сказала я.
Я еще на шаг приблизилась к нему. Роб стремительно, как его колли, бросился
ко мне и обнял, крепко прижав к себе. Когда он стал целовать меня, огромная
гора бед растаяла, как снег, а на груше над нами запел соловей.
Если бы ветви груши вдруг выпрямились и выбросили фонтаны воды до самой
луны, я бы не так удивилась. Я испытала небывалое облегчение и прилив
радости. И он тоже. Я чувствовала легкость и счастье, льющиеся из его
сознания в мое и обратно, — так приливное течение, встречаясь с устьем реки,
плещется и удваивает волны, бросая вверх свою радость. Наверное, мы оба
слегка потеряли голову. Мы обнимались и целовались, и снова обнимались,
ничего не говоря друг другу. Вряд ли мы могли что-то сказать. Все уже было
сказано между нами, все чувства разделены. Это был конец ухаживаний, а не
начало. Казалось, даже мое тело знало это. Все было именно так, как я
представляла, — это самопроизвольное расплавление и слияние. Так вот почему,
когда меня обнимал Джеймс, я сжалась от недоумения и испуга, не веря больше
в связь со своим тайным другом.
Теперь же я крепко обнимала этого друга и шептала:
— Как долго это тянулось, как долго! Нет, не отпускай меня.
— Никогда не отпущу. Никогда, и уж, конечно, не сейчас.
Он говорил приглушенно и хрипло, и его деревенский говор был заметнее, чем
обычно. И снова меня захлестнула волна любви, такая огромная, что казалось,
я сейчас взорвусь.
— Роб, о Роб!
Я провела пальцами по его волосам, отклонив его голову назад, чтобы свет
луны, чуть заслоненный цветущими ветвями, упал ему на лицо.
— Как же я не догадалась, что это ты!.. Все время, все время я думала,
что это Джеймс или Френсис, и все же мне всегда казалось, что это не они. И
все время это был ты; это к тебе я бежала за помощью и утешением; это твой
домик был моим домом. И в последние дни это все время был ты...
— Бриони! — Мое имя вырвалось на долгом выдохе, страстно, и с
облегчением, и со сдерживаемым годами страданием. — Ах, Бриони...
Отстранившись — но не из-за вернувшейся рассудительности, а от холодка
мокрой травы под босыми ногами, — я сказала:
— Роб, давай войдем.
— Войдем? — Он проговорил это, словно не расслышал, и замотал головой,
будто вынырнув на поверхность воды. Потом, поняв, переспросил снова: —
Войдем?
— Да. Трава мокрая, и у меня ноги как лед.
— Глупо было с твоей стороны не обуться.
Его страстные объятия чуть ослабли. Он снова заговорил своим обычным голосом
и улыбнулся:
— Да, тебе лучше войти. Я бы сказал, самое время. Пошли вместе.
Он поднял меня легко, как мешок муки, и понес по траве к дому.
— Вообще-то я имела в виду нас обоих, — сказала я. — Разве ты не
останешься?
На несколько секунд воцарилась пауза, потом Роб покачал головой:
— Нет. Я ждал тебя всю жизнь и думаю, могу подождать еще чуть-чуть. Мы
оставим это на потом, когда все будет как надо.
— Когда же?
— Когда мы поженимся. — Он вздохнул. — Завтра ночью.
— Ох, Роб, будь взрослым. Тебе нужно разрешение церкви, нужно заплатить
двадцать пять фунтов — и откуда ты думаешь их взять? Не хватает только,
чтобы еще и ты начал меня уговаривать расторгнуть траст, чтобы добыть хоть
немного живых денег...
Роб отпустил грубое слово в адрес траста и остановился, чтобы поцеловать
меня. Я оторвалась от его губ.
— Мы не можем ждать завтрашней ночи. Нельзя ждать всю жизнь.
— Почему?
— Ну, даже если ты получишь разрешение церкви, викарий, наверное, не
одобрит такой брак — с бухты-барахты.
— Ерунда. Я ведь уже сказал, что ждал тебя всю жизнь, а ты меня. И к
тому же я уже поговорил с викарием. Он считает, что это хорошее дело.
— Да? Но он не знал, что это я...
— Знал. Он всегда знал о моих чувствах к тебе, и когда ты поговорила с
ним вчера, я полагаю, он все понял. Он не говорил мне, что ты сказала ему,
но твой отец считал, что из всех, кого он знал, ты скорее выйдешь за меня,
чем за кого-то другого. Твой отец говорил это викарию.
— Папа это говорил?!
— Мне так сказал викарий. Лучше спроси его сама. Не думаю, что ему не
понравится, если мы попросим сразу поженить нас.
— Д-да. Возможно. Я рассказала ему... ну, о нашей близости. И если папа
в самом деле так говорил, а викарий все время знал, что это ты...
— Похоже, знал, — сказал Роб. — Ну, завтра первым делом я иду к нему,
да? Самое большое, что он может, — это отказать, но я думаю, он обрадуется.
— Но разрешение!
— Оно горит у меня в кармане уже две недели. И стоило мне всего шесть
фунтов, — сказал мой возлюбленный. — Предусмотрителен и бережлив, как все
крестьяне. Думала, я потрачу на женщину двадцать пять фунтов, когда могу
получить ее за шесть?
— Можешь получить ее бесплатно и прямо сейчас.
— Женитьба или ничего! — упрямо произнес Роб и, смеясь, поставил меня
на крыльцо коттеджа.
ЭШЛИ,
1835 ГОД Было холодно. Поежившись, он натянул одежду и сверху накинул отороченный
мехом халат. Руки тряслись, кураж отступил. Он попытался вернуть прежний
настрой, но холодный час перед рассветом — не лучшее время для геройства.
Это час, когда казнят людей; час, когда труднее всего сопротивляться, когда
все равно. Наверное, в этом заключено своего рода милосердие, подумал он, но
для приговоренных, как и для любовников, рассвет приходит слишком рано.
Поверь мне, милый, то был соловей.
На следующее утро я встала рано, так рано, что цветы на деревьях еще густо
покрывала роса и трава в саду сияла и блестела, как свежевымытый рассвет.
Готовя себе завтрак, я пела. Открыв заднюю дверь, я нашла у порога бутылку
молока, а рядом прислоненный к ней сверток в коричневой бумаге и узнала
аккуратный, чуть слишком старательный почерк. Я догадалась, что там:
рекламные проспекты о Новой Зеландии. Я взяла их с собой на кухню,
прислонила к молочнику и прочитала
...Закладка в соц.сетях
