Жанр: Любовные романы
Не трогай кошку
...ю ручку.
Наверное, я вытаращила на него глаза. Я поняла о чем он говорит, но что-то
во мне протестовало.
— Ладно, — сказал Роб, вернувшись к прежней безжалостной манере. — Я
все обдумаю. Тебе не понравится, но я должен сказать. У меня это в голове с
тех пор, как ты рассказала мне о словах твоего отца. Ты должна привыкнуть к
мысли, что это был вовсе не несчастный случай.
— Но как же иначе! Не думаешь же ты, что Джеймс — или даже Эмори...
— Я ничего не думаю. Я говорю, что тебе нужно быть готовой ко всему.
Твой отец говорил об опасности, не так ли, и призывал к осторожности. Ведь в
семействе Эшли нет ничего магического, что не позволило бы им убить
человека, правда?
— Да. Боже, многие из них в прошлом... Но в наши дни убить из корысти?
Нет.
— Да, я согласен с тобой. Я только говорю, что такое возможно. Никто из
нас не знает, на что способен человек — даже на что способны мы сами. И я
пришел к мысли, что последние годы дадут нам это понять. — Он протянул руку
через стол и нежно прикоснулся ко мне. — Все, чего я прошу, — чтобы ты
прислушалась к просьбе своего отца и была осторожна. Помни, что братья могут
сделать гадость даже тебе. Есть многое, чего мы не понимаем, а пока не
поймем...
Он не стал заканчивать фразу. В последовавшем молчании я, не глядя на Роба,
перевернула конверт и показала ему адрес.
— Понятно. — В голосе Роба слышалось удовлетворение и что-то еще, чему
я не нашла названия. — Выходит, я зря сотрясал здесь воздух? Ты и так уже
все решила?
— В некотором роде. Но ты не зря сотрясал воздух, Роб. Я не была
уверена, что отправлю этот конверт, а теперь отправлю.
— И что в нем?
— Фотография. Помнишь, в тот день, когда вы с близнецами наловили
угрей? И ты вывалил их у озера?
— Да, и половина их уползли в воду. — Роб рассмеялся. — И Эмори назвал
меня... Он чуть не рехнулся.
— Не стесняйся. Я прекрасно знаю, как он тебя обозвал. И было с чего
рехнуться: они ловили несколько часов, а братьям нужны были деньги.
Им всегда были нужны деньги
. Никто из нас не произнес этого вслух, но
веселье наше оборвалось. Роб протянул руку.
— Ты не дашь мне отнести его на почту за тебя?
— Большое спасибо, но не стоит беспокоиться. Я все равно иду туда.
— И все же, пожалуй, лучше это сделать мне.
— Ты мне не доверяешь?
— Не дури, — сказал Роб. Он встал и потянулся, потом улыбнулся мне
своей обезоруживающей улыбкой: — Ну, может быть, ты разрешишь мне проводить
тебя до угла и мы вместе проследим, чтобы письмо было опущено? Пошли.
Собака побежала за ним, и я пошла следом.
ЭШЛИ,
1835 ГОД Воспоминания жалили его, не давая уснуть.
— Ник?
— Что, любовь моя?
— Он не скажет? Ты уверен, что он не расскажет про нас?
— Определенно. Он знает свое место и еще лучше знает, откуда берется
его кусок хлеба.
— А твой отец? О Ник...
— Мой отец будет проклят.
И он имел в виду именно то, что сказал. Он закрыл глаза.
ГЛАВА 15
Сегодня праздник в доме у меня: Друзья мои сойдутся и родня;
Кого люблю, тот зван на торжество,
Вы к их числу прибавьте одного.
Когда я вернулась в коттедж, на скамейке под сиренью кто-то сидел. Мое
сердце болезненно дернулось, но тут же опять вернулось к обычному ритму,
когда из тени на залитую солнцем лужайку вышел Джеффри Андерхилл.
Мы поздоровались. Манеры
воротилы
остались прежними, но были не так
заметны на фоне озера, неба и огромных деревьев по ту сторону сада.
Возможно, людям вроде Джеффри Андерхилла нужно помещение и компания —
обстановка их собственных джунглей. Но тут я заметила, что ошиблась. Это
была все та же высокооктановая личность, но под маской властности, так
сказать, скрывался обыкновенный обеспокоенный отец. Его манеры были
непринужденны, учтивы и отточены, как и раньше, никаких признаков
озабоченности, но седьмым чувством Эшли, усиленным еще кое-каким знанием, я
увидела председателя совета директоров, готовящегося представить совету
неприятный отчет.
Кэти, — подумала я, и сердце забилось немного чаще, — он
хочет поговорить со мной о Кэти
. Я заметила, что избегаю смотреть ему в
лицо, будто это я в чем-то виновата, а не мои троюродные братья и его дочь.
Пригласив мистера Андерхилла зайти, я отметила, и мне это показалось
забавным, что этот председатель совета директоров вполне справляется с
ролью. В данном случае он принял ее неосознанно, и я надеялась, что для меня
он откажется от нее.
Мистер Андерхилл уселся в кресло, словно в его распоряжении была вечность и
ни одна забота мира не омрачала его ум. Он отказался от предложенного чая,
отмахнулся от моих извинений, что нету джина, и без промедления открыл
заседание:
— Мне нужно поговорить с вами, мисс Эшли. Моя дочь рассказала мне нечто
такое, что меня очень встревожило.
Я издала неопределенный звук, означавший легкий интерес, но умные темные
глаза всего миллисекунду рассматривали меня, а потом брови сдвинулись —
мистер Андерхилл зафиксировал, что я уже знаю, что он собирается мне
рассказать.
И тем не менее рассказал. Это было то же самое, что я уже слышала от
Джеймса, но теперь в версии Кэти. Эмори — выступал в роли Эмори Джеймс —
убедил девушку, что все в поместье по закону принадлежит им, их семейству, и
сестрица Бриони
, когда узнает, не будет возражать, если они изымут и
продадут некоторые вещицы, не дожидаясь окончания долгой процедуры передачи
наследства. Кэти, очевидно, совершенно не имела представления, что по закону
до оценки все имущество должно оставаться в неприкосновенности, а близнецы
сказали ей, что я если и не помолвлена формально с Джеймсом, то об этом
остается только объявить, и поэтому тоже заинтересованная сторона. И вот
Кэти взяла китайскую лошадку и еще кое-какие мелочи из библиотеки, а потом —
уже по собственной инициативе — ракхэмовские картины из детской. Церковь,
всегда открытая, использовалась как тайник и почтовый ящик.
Мистер Андерхилл рассказал мне всю историю прямо и не смягчая выражений, как
он, видимо, привык поступать в бизнесе. Факты и только факты. Остальное я
могла домыслить сама. Он по-прежнему не догадывался, что близнецы пользуются
своим сходством, и все время говорил
Эмори
, очевидно, не подозревая, что
иногда это был Джеймс. Я смотрела в сторону, держа свои мысли при себе, но
сама напряженно обдумывала услышанное.
Мистер Андерхилл добрался до моего возвращения из Баварии. По его словам,
ночью, когда я случайно увидела
Эмори
в церкви, тот забирал оттуда
картины, которые взяла из детской Кэти. Их прятали в старой кладовке,
скрытой от чужих глаз шкафом, где певчие хранили свои вещи. На следующий же
день я обнаружила пропажу, и последовали мои расспросы.
— Мы с женой сразу догадались, что Кэти имеет к этому отношение, но,
конечно, нужно было сначала поговорить с ней самой, прежде чем что-то
сообщать вам.
— Разумеется. — Наверное, у меня был удивленный вид. — Но как вы
догадались? Она что-то говорила?
Мистер Андерхилл, развалясь в кресле, глядел на листву и небо за окном, явно
размышляя о погоде и перспективах на завтрашнюю рыбалку. Но вот он повернул
голову, и я встретила взгляд глубоко встревоженного человека.
— Буду с вами откровенен, мисс Эшли. Мы догадались, что тут могла быть
причастна наша дочь, потому что уже сталкивались с подобными проблемами
раньше.
Я вытаращила глаза, хотя что-то во мне — возможно, опять пресловутое седьмое
чувство Эшли — уже предупреждало об этом. Я не могла придумать, что сказать.
Но он и не стал дожидаться. Раз нужно было рассказать, он рассказал:
— Это началось, когда она училась в школе. Мы жили в Калифорнии,
неподалеку от Лос-Анджелеса, — надо сказать, это не самый подходящий город
для воспитания детей, и вскоре у Кэти возникли проблемы. Она... —
последовала пауза, столь короткая, что другой бы не заметил скрываемое за
ней усилие. — Она очень нежная и добрая девочка и всегда поддается
импульсам, иногда не отдавая себе отчета, к чему это может привести и во что
обойдется. Она унаследовала, — добавил мистер Андерхилл, хотя это было
совсем не обязательно, — больше от своей матери, чем от меня.
Я произнесла что-то ничего не значащее, что должно было прозвучать и
успокоительно, и уклончиво, за что была вознаграждена проблеском
удовлетворения на его лице. Вернувшись к своей прежней манере, он сказал:
— Сам я не великодушен и не импульсивен, мисс Эшли. И на меня нелегко
повлиять. Но мои жена и дочь гораздо лучше меня. И когда моя маленькая Кэти
попадает в чужую компанию, мы тут же узнаем, что она столкнулась с
множеством проблем, которые одолевают подростков, и поверьте, это может
закончиться чем угодно. Однажды она попала в поистине дикую компанию. Они
воровали — причем сами вещи не имели значения, это было воровство ради
воровства, — они просто ломали и били украденное, угоняли машины, в общем,
развлекались, получая шишки. И среди них был мальчик, по которому она
сходила с ума, и пока это длилось... Пожалуй, я избавлю вас от дальнейшего.
В конце концов она вырвалась оттуда. Это заняло немало времени, но, будучи
по натуре доброй и хорошей девочкой, с Божьей помощью и не без нашего
участия она покончила с этим, как делает большинство этих глупых детей,
когда у них появляется такая возможность.
Он говорил с убийственной прямотой. И снова я не нашла что ответить. Но он
как будто и не ждал ответа и продолжал:
— И это одна из причин, почему мы решили несколько лет пожить вдали от
дома. Вы понимаете, для меня не так важно, где жить, поскольку я все равно
постоянно сную между Хьюстоном в Техасе и Нью-Йорком. — Снова сверкнула
улыбка. — Правда, я не могу сказать, что Эшли-корт непосредственно на пути в
Нью-Йорк и другие мои пункты назначения, но, как вам известно, девочкам —
моей жене и Кэти — здесь очень понравилось, и нам казалось, что все
устроилось наилучшим образом. А тут, знаете, случилось это. Когда вы
рассказали нам о пропаже вещей, мы страшно напугались, что все началось
снова. Если раньше Кэти и ее дружки воровали, это было нечто вроде
хулиганства, мы не считали это патологией, но теперь мы испугались, что наша
дочь серьезно больна. Клептомания — это душевный недуг, вы знаете, а не
болезнь возраста, которая проходит сама собой. И поэтому мы со Стефани
говорили всю ночь и сегодня утром снова, а потом спросили Кэти. Она
рассказала нам все. Ее мучило это с тех пор, как вы здесь появились, и... Я
думаю, она была рада признаться нам.
Мои мысли кружились, как в ловушке, стараясь найти ответ. Все оказалось
гораздо хуже, чем я думала. Даже такие мелочи, как вещи,
допустимые к
продаже
, таили в себе пружины для возможной трагедии. За это близнецы тоже
должны ответить... Я даже не заметила, что не выделяю, кто именно из
близнецов.
— Но, мистер Андерхилл, это ужасно!
Он не так меня понял.
— Мисс Эшли, я понимаю, что это плохо и хуже не может быть, и можно
взглянуть на это дело с вашей точки зрения, но должен сказать вам, что,
узнав обо всем этом, мы с облегчением увидели, что, когда близнецы объяснили
Кэти всю эту юридическую процедуру о трасте и имуществе, допустимом к
продаже, которое и в самом деле принадлежит Эмори, у нашей дочери сложилось
впечатление, будто все совершаемое ею совершенно невинно. Что на самом деле
отнюдь не так, — добавил он с категоричной сухостью.
— Мистер Андерхилл...
Он на дюйм приподнял руку над подлокотником, и я замолкла.
— Нет, дайте мне договорить. Я не любитель слов, но мне очень, очень
тяжело. Само собой, мы должны извиниться перед вами, мисс Эшли. Примите наши
извинения. И я также должен заметить: если мы чем-то можем загладить свою
вину, то вам стоит только сказать. По крайней мере, это я могу обещать. Я
верну вещи на то место, откуда они пропали, чего бы мне это ни стоило.
В устах такого человека, как Джеффри Андерхилл, это было сильное заявление,
но почему-то мне оно ни капельки не показалось абсурдным. И он говорил
совершенно серьезно. Что касается извинений, не было смысла их отвергать,
поскольку мое отношение ко всему этому, наверное, было именно таким, какое
удовлетворило бы его. Но прежде чем я что-то успела сказать, мистер
Андерхилл, бросив на меня испытующий взгляд, проникающий в самую душу,
проговорил:
— Кажется, вас не очень удивило все то, что я рассказал. Вы знали, как были похищены эти вещи.
— Да. Мой брат рассказал мне вчера вечером.
— И как видно, очень опечалил вас.
— Не совсем так. Меня волнует другое. Я вам откровенно расскажу, как
все это воспринимаю, мистер Андерхилл. Когда брат рассказал мне, я была в
шоке. Это нехорошо, хотя, возможно, не так ужасно, как показалось сначала.
Но по-настоящему меня рассердило, что они впутали сюда Кэти. Не буду
посвящать вас в причины, зачем они это сделали, — и я, конечно, не знала о
ее трудностях, пока вы не рассказали, а то рассердилась бы еще больше, — но
мне показалось, что это ужасно, и я так и заявила. Мой брат передал это
своему близнецу. Что касается лошадки и прочего, пожалуйста, забудьте о них.
Нет, в самом деле. Официально они переходят к семье Эмори, и если мы начнем
их разыскивать, чтобы выкупить, все это может выплыть наружу, а никому от
этого не станет лучше. Все это может даже быть воспринято как нарушение
закона. — Я вдруг кое-что вспомнила. — Мистер Андерхилл, а Кэти ничего не
говорила о приходской регистрационной книге?
— О чем? — переспросил он, не расслышав.
— Об одной приходской книге, которая лежала в церкви. Она пропала.
— Нет, она определенно ничего такого не упоминала. Но я спрошу. Кому
она могла понадобиться? Это ценная вещь?
— Не слишком. Она очень старая и, мне кажется, представляет
определенный интерес, но, надо думать, только для местных жителей.
— Может быть, кто-то взял ее почитать и забыл вернуть?
— Вероятно. Я спросила только потому, что в ту ночь видела в церкви,
мм, моего брата, и мне показалось, он держал что-то вроде большой книги, но,
вероятно, это были ракхэмовские картины.
— Да, кстати, об этих картинах. Это, конечно, особое дело. Ведь они
ваши?
Я кивнула.
— И они уникальны. Их сразу легко узнать. Если бы вы смогли вернуть их,
я была бы очень благодарна. Думаю, вам это будет не трудно, и обещаю: я
скажу, что сама послала их на продажу, но думала, что дадут дороже. Это
избавит вас от всяких неприятностей.
— Вы очень великодушны.
Я ответила, что ничего подобного, но он настойчиво благодарил, а потом, как
я и предполагала, перешел к тому, что они с женой решили сократить срок
аренды Эшли-корта. Они, заверил мистер Андерхилл, собирались прожить до
ноября, но из-за смерти моего отца и связанной с этим юридической процедуры
передачи наследства теперь решили незамедлительно уехать в Лондон и
оставаться там, пока агенты не подыщут им дом в Париже. И уезжают завтра,
сказал мистер Андерхилл, быстро взглянув на меня. Он уже переговорил с
мистером Эмерсоном и все уладил. Арендная плата внесена за полный срок... И
так далее и тому подобное. Что угодно, кроме истинной причины отъезда. Он
закончил, и тогда, поскольку это был Джеффри Андерхилл, которого я уважала,
я прямо перешла к тому, о чем он деликатно умолчал:
— Вы увозите Кэти от Эмори.
На этот раз возникла заметная пауза. Потом мистер Андерхилл так же прямо
ответил:
— Да. Думаю, так будет лучше. Извините.
— Не стоит извинений. Я уважаю ваши причины, и более того: думаю, вы
совершенно правы. Но что скажет Кэти?
— Трудно предположить, — проговорил он, и чувствовалось, что ему
нелегко. — Бывало, она влюблялась, как теперь это понимает молодежь.
Регулярно, начиная с четырнадцати лет; так что мы надеемся, это не слишком
серьезно. И сейчас, кажется, ее занимает одно — как мы будем жить в Париже.
Я говорил вам, мне безразлично, где жить, но определенно в Париже будет
удобнее, чем в Эшли-корте. Я привел ей этот довод, а остальное, надеюсь,
сделает природа.
Я рассмеялась:
— Вы очень умный человек, мистер Андерхилл, и вашей девочке повезло.
Сомневаюсь, что даже Эшли может долго соперничать с Парижем.
Он встал, и я тоже. Он стоял на коврике перед камином, и комната казалась
еще меньше. С высоты своего роста мистер Андерхилл посмотрел на меня.
— Мне очень жаль, мисс Эшли, что мы покидаем Эшли-корт как раз тогда,
когда вы вернулись сюда. Вы очень хорошая девушка, и я горжусь знакомством с
вами. Полагаю, вы понимаете, как нам трудно, и это очень любезно с вашей
стороны. Могу я надеяться, что вы навестите нас в Париже? Я знаю, девушки
очень любят ездить в Париж.
Я не сказала, что слишком стеснена в средствах, чтобы ездить на уик-энды в
Париж, а только поблагодарила его и проводила до двери, а затем по мощеной
дорожке до калитки.
— Я смогу попрощаться с миссис Андерхилл? Наверное, она будет очень
занята сборами, но, может быть, ничего, если я позвоню ей утром?
— Она твердо надеется скоро увидеть вас. Не знаю, насколько она занята
завтра, но если вы позвоните, будет очень рада, это я могу сказать точно. У
нее есть какой-то план насчет вас, и надеюсь, что Кэти... — Мистер Андерхилл
помолчал, положив руку на калитку, и отвернулся. Его лицо слегка изменилось,
и он прокашлялся. — А вот и Кэти. Я так и думал.
Кэти шла через сад. Теперь на ней было платье из какой-то светлой материи,
оно придавало плавность ее походке. Девушка тихо продвигалась через сумерки
среди старых серых деревьев. Эффект получился романтический и таинственный,
как на расплывчатой картинке телевизионной рекламы. Но увидев нас у калитки,
Кэти помахала рукой, и этот неуверенный жест разрушил образ. Она тянула
время и сама сознавала это и нервничала. Короче говоря, она пришла
извиняться.
Помахав в ответ и крикнув приветствие, я заметила, что Джеффри Андерхилла
рядом нет. Он растворился тихо, как настоящая дикая кошка в джунглях, и
теперь стоял у разрушенной стены, глядя на отражение заката в воде и
совершая церемонию раскуривания сигары. Пожалуй, он находился вне пределов
слышимости. Да, прекрасный артист этот мистер Андерхилл. Мне он определенно
нравился.
— ... Должна была прийти извиниться, — торопливо говорила Кэти тонким
слабым голоском, как ребенок, стремящийся поскорее с этим покончить и не
уверенный, что его простят.
Она остановилась по другую сторону калитки и схватилась за нее обеими
руками. Я положила сверху свои. Я была старше почти на четыре года, но в тот
момент чувствовала, что на четыреста.
— Все в порядке, — быстро сказала я. — Больше не надо ничего говорить.
Ваш отец все рассказал мне, но я и так знала. Я знаю, вы сделали это без
злого намерения. Это все Эмори, и виноват он, а не вы. Я действительно так
считаю, а не просто утешаю вас... Откуда вам знать английские законы? И
кроме того, — улыбнулась я, — я хорошо знаю своих троюродных братьев. Если
бы я стала рассказывать, сколько раз они подбивали меня на такое, чего я бы
сама никогда не сделала, мы бы тут простояли до полуночи. Так что,
пожалуйста, забудем об этом.
— Черт, хотела бы я забыть! Вы очень добры, но если честно, вы до конца
не поняли.
Хорошенькое личико, похожее на мордочку мопса, было необычайно серьезно. Она
не наклеила свои накладные ресницы, и глаза казались странно беззащитными.
Мне почудились в них слезы.
— Честно, Бриони, — повторила она. — Вам я бы такого не сделала, но я
думала, все в пределах закона — просто взять несколько вещиц для ребят и не
волноваться насчет экскурсантов. А потом наверху я нашла картины, в шкафу с
книгами, и когда поняла, что они тоже ценные, взяла и их тоже... — Она
глотнула. — А после этого приехали вы и стали спрашивать, и я заподозрила,
что тут не все чисто, и вдруг узнала, что картины на самом деле были ваши,
ваша собственность... И честное слово, Бриони, мне стало так нехорошо, прямо
хоть умереть! Вы простите меня?
Я еще некоторое время поуверяла ее, старательно избегая упреков по адресу
Эмори. Я боялась, что Кэти начнет его защищать, хотя казалось, она уже не
так вздыхает о нем. У меня осталось отчетливое впечатление, что ей не
хочется о нем говорить. Ну и хорошо. Но сам факт, что она пришла ко мне
извиниться, когда было проще простого завтра уехать и больше никогда меня не
увидеть, говорил о том, что в Кэти было зерно отцовского характера. Я не
разделяла страхов мистера Андерхилла насчет ее возрастных
проблем
, но если
она на этот раз с ними не столкнулась, то уж никак не благодаря Эмори. Я
обнаружила, что теперь легче отношусь к тому, что послала фотографии в Бад-
Тёльц. О Джеймсе же я вообще отказывалась думать. Кэти, однако, помнила о
нем.
— Знаете, Джеймс не имел к этому никакого отношения. Честное слово! И я
знаю, что когда он увидел эти картины, то хотел сразу же их вернуть. Джеймс
очень, очень вас любит и никогда бы ничего не сделал вам во вред!
— Я знаю.
Причудливый тающий красный солнечный луч, пробившись сквозь облака над
горизонтом, коснулся верхушки груши в саду. Там сидел дрозд, чистя перышки
на груди, готовясь запеть.
Я снова взглянула на Кэти. Она смотрела на меня встревоженными беззащитными
глазами.
— А теперь, — улыбнулась я, — расскажите мне о Париже.
Джеффри Андерхилл до половины выкурил сигару, прежде чем Кэти, говорившая
теперь о Париже и о планах матери, вернулась к своей обычной живости:
— Завтра мы уезжаем, и будет этот сказочный ужин, и мы хотим, чтобы вы
тоже приехали! Пожалуйста, Бриони, скажите, что приедете! Мама сказала,
чтобы я обязательно вас пригласила.
— Ну, — начала я с сомнением.
Но мистер Андерхилл, уловив новую тональность в голосе дочери, перестал
созерцать пруд и по траве подошел к нам.
— Кэти имеет в виду Лондон, мисс Эшли. Я доверил ей пригласить вас, но,
кажется, она толком не объяснила. Завтра вечером мы устраиваем прием. Он был
запланирован давно, это ежегодный прием, и мы пригласили некоторых друзей.
Вы окажете нам честь, если тоже присоединитесь. Как я уже говорил вам, мы на
несколько дней поселимся в Лондоне, пока не переедем в Париж, так что заодно
это будет, можно сказать, и прощальный ужин. Стефани сегодня полдня висела
на телефоне, страшно хотела видеть вас на этом ужине. Пообещайте, что
придете.
— Пожалуйста, пожалуйста! — воскликнула Кэти.
— Страшно любезно с вашей стороны, спасибо большое. Мне бы очень
хотелось прийти, но...
Я заколебалась.
Кэти тут же забеспокоилась:
— Бриони, мы не хотим навязывать вам то, чего вам не хочется. Может
быть, это слишком скоро после смерти вашего отца?
— Нет, дело не в этом.
Я подумала, что, если прием был назначен раньше, Эмори и Джеймс обязательно
будут там. Если, конечно, Джеффри Андерхилл не дал Эмори понять, что больше
не желает его видеть. Я подумала, что он запросто мог это сделать.
— Тогда, пожалуйста, приходите, — стала уговаривать Кэти. — И я поверю,
что вы действительно меня простили за этот ужасный проступок. Когда я думаю
об этом... Стоявший рядом Джеффри Андерхилл вмешался:
— Возможно, у мисс Эшли здесь много дел, Кэт. Не забывай, она только
что вернулась. — Потом обратился ко мне: — Будет чудесно, если вы найдете
для нас время, мисс Эшли, но не давайте Кэт давить на вас. Я знаю, она и
Стефани будут польщены, если вы придете, но, пожалуйста, не затрудняйте себя
немедленным решением. Вы бы не могли позвонить нам утром, когда все
обдумаете?
— Видите ли, — тепло сказала я, — мне очень хочется прийти, и я в самом
деле постараюсь. Я могу приехать утренним поездом.
Оба восприняли это с таким энтузиазмом, что можно было подумать, прием
устраивался исключительно в мою честь. После ужина они лично отвезут меня в
отель
Дорчестер
, как сказал Джеффри Андерхилл,
снимут там номер
для меня
и привезут обратно в Эшли на следующий день или когда мне будет угодно. В
общем, сделают все, если только я почту их прием своим присутствием. Я не
могла говорить, о чем думаю: если мои троюродные братья приглашены и если
Эмори, который умеет держаться в обществе снобов, возьмет на себя труд
прийти и употребить все свои чары...
...Закладка в соц.сетях
