Жанр: Любовные романы
Мадам, вы будете говорить?
...обходили меня, машины с
грохотом проносились мимо, но эти движения, казалось, не имели отношения к
миру, в котором я оказалась. Единственным живым существом была я, Чарити
Селборн, с кем ничего такого не могло случиться...
Я быстро дошла до конца улицы и огляделась. Справа тянулись захудалые улочки
и склады, поэтому я повернула налево, к морю. Немного погодя я поняла, что
приближаюсь к гавани — стали видны мачты, чайки в небе, неоновые огни в
конце улицы.
Я заколебалась. О Марселе ходят такие истории... Безнравственный город... И
не рядом ли с гаванью сконцентрирован разврат? Улица сворачивала налево. Я
остановилась и посмотрела вдоль нее.
Затем, не медля ни секунды, направилась к гавани. Потому что он, мой враг,
был тут, раздумывая, как и я, в дальнем конце улицы, выходившей прямо на Ла-
Канбьер. Не думаю, что он заметил меня, но охота началась снова, и я шла к
старому порту Марселя, отбросив все мысли о порочности этого места. Полагаю,
в эту минуту я приветствовала бы даже предложение бесплатно прокатиться в
Буэнос-Айрес.
Там, где улица выходила к гавани, я заколебалась снова. Место было открытое.
Старый порт — это огромное свободное пространство, расчерченное трамвайными
линиями и железнодорожными путями, окруженное с трех сторон домами и
ресторанами со вспыхивающими неоновыми вывесками и открытое четвертой
стороной к морю. Гавань была заполнена лодками всех форм и цветов, и в
янтарном свете среди паутины канатов качался лес мачт.
Я помедлила только секунду, затем пересекла открытую площадь и смешалась с
толпой людей, надеясь затеряться среди них или добраться каким-нибудь
образом до другой стороны площади. Здесь было человек двадцать или тридцать,
они стояли, разговаривая и смеясь, между железнодорожными путями и краем
причала. Я присоединилась к ним, игнорируя настойчивое приглашение двух
моряков приятно провести вечер. Спрятавшись позади семейной группы — папы,
мамы и двух маленьких мальчиков в матросских костюмчиках с красными
помпонами на шапочках, я бросила осторожный взгляд назад, на начало улицы,
откуда только что ушла. Его там не было.
Тут же обнаружилось, почему толпа собралась у причала.
Старый лодочник с багровыми щеками, пышными белыми бакенбардами и
водянистыми похотливыми глазками внезапно появился на сходнях, ведущих от
причала к корме пришвартованной внизу моторной лодки.
— Сюда! — завопил он. — Сюда к замку Иф!
Одновременно другой старик, с бакенбардами менее белыми и глазами более
похотливыми, появился в лодке по соседству и тоже заорал:
— Сюда! Сюда к замку Иф!
Толпа, не выказывая ни страха, ни предпочтения, разом повернулась и начала
спускаться по сходням. Было похоже, что мое прикрытие удаляется и оставляет
меня в беде на краю старого порта.
Я бросила взгляд на угол улицы как раз вовремя, чтобы увидеть выходящего
Ричарда Байрона. Он смотрел назад, через плечо, затем повернулся и окинул
взглядом площадь, но не обратил внимания на причал; он искал другой путь на
грохочущую Ла-Кан-бьер.
Я скатилась вниз по ближайшим сходням и села под навесом как можно дальше от
входа. Лодка находилась гораздо ниже уровня причала, и я знала, что он не
сможет меня увидеть с того места, где стоит. Но похоже было, что, не попав в
Буэнос-Айрес, я отправлюсь в путешествие к замку Иф.
Лодочник, произведя много ненужного шума, отчалил, и скоро мы вспенивали
молочные воды залива, направляясь к выходу из гавани.
Не буду притворяться, что получила какое-то удовольствие от экскурсии в
замок Иф. Я снова попала в петлю старого страха, и теперь он был хуже,
пронизывал насквозь и был перевит тусклыми нитями безнадежности. Казалось, я
в буквальном смысле слова не могла сбежать от Ричарда Байрона, словно что-то
прочно связывало этого мрачного человека со мной, и куда бы я ни
направилась, он оказывался там. В огромном Марселе наткнуться на него в
первую же минуту, выйдя на улицу! В Провансе встретиться с ним в руинах
Лебо! К каким бы уловкам я ни прибегала. он находил меня. Какую бы ложь ни
придумывала, он видел меня насквозь, догадывался о правде, по крайней мере,
я так полагала...
Я сидела на низком парапете башни замка Иф и наблюдала, как медленно
розовеют белые камни, как мягко разбивающиеся волны неутомимого моря
набегают снова и снова на шепчущую гальку, как аквамарин воды покрывается
рябью жидкого золота.
Я видела все это словно во сне; шепот моря отдавался в голове, как эхо сна.
Лодка ушла, а я осталась сидеть. Прибыла другая лодка и выгрузила еще одну
шумную толпу туристов. Они устремились, болтая, в замок, протискивались в
камеры и ходили по широкой плоской крыше, где я сидела. Я встала и
спустилась вниз, к ожидающей лодке. Часы показывали, что я провела на
острове больше часа: он должен уйти, сказала я себе без особой убежденности.
С большой долей уверенности и здравого смысла я отнесла свое состояние
оцепенелого фатализма на счет голода и усталости и решила, что чем скорее я
вернусь и поем, тем лучше.
Путешествие назад показалось гораздо короче, чем на остров. Уже почти
стемнело, и огни вдоль берега висели, как нити ожерелья. Волн не было, но
полосы темноты скользили медленно к берегу и, казалось, плескались о едва
виднеющийся утес.
Мы выключили мотор и дрейфовали к причалу, преследуемые оставленным следом-
волной. Порт окаймляли огни — белые, алые, зеленые и аметистовые, под мягким
оранжевым светом уличных фонарей собирались вечерние толпы. Ночной город
просыпался. Я сидела в бесшумно плывущей лодке расслабившись, но все еще в
похожем на транс состоянии, и даже не взглянула на причал, чтобы убедиться,
что эта последняя абсурдная попытка сбежать не удалась. Я знала, что она не
могла не провалиться. И догадывалась: есть непреодолимая сила (никогда
прежде не встававшая на моем пути), которая приведет Ричарда Байрона прямо к
сходням, где он будет меня поджидать.
Мы пришвартовались к причалу. Лодочник проорал что-то парню на берегу, и
вдвоем они установили сходни. Люди в лодке встали, окликая друг друга и
смеясь, и неуклюже поспешили наверх по настилу. Я последовала за ними.
Я едва взглянула на Ричарда Байрона, когда он подал мне руку и помог
выбраться на причал.
ГЛАВА 14
Судьба, пришел я, мрачный и печальный,
Как пожелала твоя злоба;
И принес с собой весь пламень,
Что пылает в факелах Любви.
Я шла по причалу возле него, он держал меня под руку. Люди обгоняли нас, шли
рядом, даже толкали, но с таким же успехом мы могли быть одни. Я видела
толпу смутно, как сквозь затемненное стекло, и шум ее доносился глухо, из
анестезирующей дали. Я различала только звуки шагов по булыжникам да дыхание
Байрона возле щеки. Он сказал сдержанно:
— Нам все еще надо поговорить.
Что-то глубоко внутри меня, казалось, щелкнуло. Таившийся гнев внезапно
вырвался наружу. Я резко остановилась и повернулась к нему. Люди текли мимо
нас, но их как будто здесь вовсе не было; в маленьком круге ярости были
только я и мой враг.
Я посмотрела ему прямо в глаза и произнесла с яростью:
— Мы можем говорить столько, сколько вы пожелаете, раз уж вы решили так
дьявольски надоедать мне, чтобы этого добиться. Но кое-что могу сказать вам
сразу, и самое важное: я ничего не сообщу вам о Дэвиде. Мне известно, где он
находится, и вы можете оскорблять меня и угрожать сколько угодно, но не
выведаете ничего. Ничего.
— Но я...
Я продолжала так, словно он и не прерывал меня:
— Вы сами сказали мне, что совершили убийство. Неужели вы надеетесь,
что я помогу вам схватить ребенка, которого вы ударили по голове в ночь
убийства вашего друга? Дэвид — прекрасный мальчик, хотя он и ваш сын, и я...
я сама вас убью, если вы его хоть пальцем тронете!
Горячие слезы подступили у меня к глазам, слезы гнева, тревоги и напряжения.
Я почувствовала, как они побежали по щекам, и из-за них я не могла
рассмотреть его лицо. Он долгое время молчал.
— Господи! — сказал Ричард Байрон наконец странным голосом.
Но я едва услышала его.
— Помимо этого, — закончила я, — вы... вы испортили мой
отпуск, а я так предвкушала его...
После этой замечательно глупой речи я вдруг сорвалась — качала безудержно
рыдать, закрыв лицо руками, и слезы текли у меня между пальцев. Я
отвернулась от Ричарда Байрона, как слепая споткнулась о трамвайную рельсу и
упала бы, но его рука снова поймала меня за локоть и удержала.
Он сказал тем же странным голосом:
— Вам станет лучше, если вы что-нибудь съедите. Пойдемте.
Залитые неоновым светом вывески кафе слились в мутное пятно. Я чувствовала,
что он ведет меня вдоль тротуара и, нащупывая в сумочке платок, пыталась
вернуть самообладание. Потом мы вдруг оказались в маленьком ресторанчике,
где столики располагались в нишах, мягко освещенных настенными лампами. Я
увидела мельком белую скатерть, серебряные столовые приборы и большой букет
желтых цветов в вазе. Затем меня удобно усадили в глубокое кресло, обитое
бархатом винного цвета, и Ричард Байрон подал мне бокал. Моя рука дрожала, и
его пальцы сомкнулись вокруг моих, твердо держа бокал, пока я не собралась с
силами и не поднесла его к губам.
До меня дошло, что его голос, звучащий словно издалека, очень мягок.
— Выпейте. Вам станет лучше.
Я сделала глоток. Это был коньяк, и он взорвался у меня во рту ароматной
теплотой, так что я задохнулась на секунду, но дыхание быстро вернулось, и я
обнаружила, что могу сдерживать сотрясающие меня всхлипывания.
— Выпейте все, — настаивал Байрон.
Я подчинилась и, закрыв глаза, откинулась в кресле, позволяя телу полностью
расслабиться и впитать подкрадывающуюся теплоту коньяка, запахи вкусной еды
и цветов. Было прекрасно лежать на мягком бархате, прикрыв глаза, ничего не
делая и ни о чем не думая. Я была спокойна и абсолютно пассивна, ужасное
начало истерики было подавлено.
Все еще откуда-то издалека я услышала, что он говорит по-французски.
Полагаю, он заказывал обед. И вскоре у моего локтя раздалось звяканье
посуды. Открыв глаза, я увидела большой поблескивающий столик на колесах с
закусками. Рядом стоял официант.
Ричард Байрон что-то сказал ему, не ожидая, пока заговорю я, и официант
принялся за дело. Я до сих пор помню изящные серебряные блюда, на каждом из
которых красовались деликатесы. Там были анчоусы и серебристые рыбки в
красном соусе, вкусное масло завитушками на салате-латуке и икра, томаты и
оливки, мелкие золотисто-розовые грибы и кресс-салат. Официант наложил мне
всего на тарелку и налил в бокал белого вина. Я молча выпила и приступила к
еде, чувствуя, что Ричард Байрон не спускает с меня глаз. Но он тоже молчал.
Официант суетился возле нас, прибывали новые блюда, аппетитные и
восхитительные на вкус, пустые тарелки исчезали как по мановению волшебной
палочки. Я запомнила кефаль, приготовленную с лимоном, и сочную золотисто-
коричневую птицу, нашпигованную всякой всячиной и обложенную мелким
горошком, затем мороженое со взбитыми сливками, сбрызнутое вишневой водкой.
И ко всему этому — прекрасное вино. Наконец, появились абрикосы, крупный
черный виноград и кофе. Официант исчез, оставив нас одних.
Ликер купался в собственном аромате в огромных переливающихся бокалах, и с
минуту я праздно наблюдала за жидкостью, наслаждаясь ее ровным мерцанием,
потом откинулась на подушки и огляделась вокруг, как больной, только что
пробудившийся от долгого сна после анестезии. Расплывчатые краски снова
приобрели яркость, смутные очертания стали четкими и ясными. Я взглянула
через стол на Ричарда Байрона. Он сидел, наклонив голову, и смотрел на
ликер, искрящийся на дне бокала. Приглушенный свет настенных ламп падал на
него сзади. Я впервые увидела его по-настоящему, без страха и подозрения.
Четко выделялись очертания скул, подбородка и прекрасная линия висков;
ресницы — ресницы Дэвида — отбрасывали трагические тени на щеки. Но главное,
что поразило, — это глубокая печаль на лице; скорее грусть, чем
суровость, прорезала борозды на щеках и бросила мрачные тени на глаза.
Сейчас, когда он сидел, опустив голову и поигрывая бокалом, гневные линии
рта и бровей смягчились и исчезли, на лице появилось отстраненное и
задумчивое выражение. Байрон казался человеком жестким и неприступным, но
губы выдавали его ранимость.
Он вдруг поднял глаза и посмотрел на меня. Сердце у меня екнуло, но я твердо
встретила его взгляд.
— Как вы себя чувствуете?
Я ответила:
— Гораздо лучше, благодарю вас. Как любезно с вашей стороны подобрать
обломки — я, наверное, так выглядела...
Он рассмеялся, и я словно столкнулась с незнакомцем, хотя считала, что
разговариваю с кем-то известным мне.
Он сказал:
— Вам, должно быть, уже лучше, раз вы начали беспокоиться о своем
внешнем виде. Но пусть он вас не огорчает. Вполне прилично.
Он поднес огонь к моей сигарете, и его глаза вдруг взглянули на меня
серьезно и настойчиво. Он тихо проговорил:
— Есть два вопроса, я хочу задать вам их прямо сейчас...
Наверное, мое лицо изменилось, потому что он резко добавил:
— Не смотрите так, пожалуйста. Я был законченным дураком и приношу
извинения. Но, ради Бога, не смотрите на меня так больше. Это совсем
безобидные вопросы, и если вы ответите на них, я оставлю вас в покое до тех
пор, пока вы сами не пожелаете рассказать остальное.
Он замолчал.
Снова о том же
, — подумала я. Он смотрел вниз, на свой бокал, так что
не было видно его глаз, но в его голосе я различила ту же настойчивость, что
пугала меня раньше.
Он спросил:
— Как Дэвид? Он выглядел здоровым... и счастливым?
Я с удивлением взглянула на него, ожидая совсем других вопросов, и ответила:
— Насколько я знаю, он вполне здоров. Но трудно вообразить, что он
счастлив. Во-первых, он одинок, а во-вторых, слишком напуган.
— Слишком напуган?
Он поднял на меня глаза и резко поставил бокал на стол, так что бренди
всколыхнулся и заискрился. Руки Байрона вцепились в край стола с такой
силой, что костяшки пальцев побелели. Из пепельницы, где тлела позабытая им
сигарета, вился голубой дымок. Ричард Байрон уставился на меня и повторил
очень тихо:
— Слишком напуган? Но кем?
И подняла брови:
— Вами, конечно.
Не могло быть сомнений в его реакции на этот ответ: изумление, полнейшее,
невыразимое изумление. Несколько секунд он смотрел на меня через стол
расширенными глазами, затем выражение горечи вернулось на его лицо, и он,
казалось, снова замкнулся в себе.
— Мной? Вы уверены, что мной? Он так говорил?
И тут до меня внезапно дошло. Я почувствовала, что глаза у меня расширяются
так же, как секунду назад у него, и уставилась на Байрона по-совиному.
— О, — прошептала я, — я не верю, что вы убили своего друга.
Я не верю, что хоть раз в жизни вы ударили Дэвида. Я верю, что вы любите
его. Правда? Правда?!
Ричард Байрон ответил мне неловкой кривой усмешкой, пытаясь замаскировать
душевную боль. Затем взял из пепельницы сигарету и небрежно сказал, словно
это не имело никакого значения:
— Я люблю его больше всех на свете...
Пузырь вдруг лопнул, иллюзия уединения рассеялись. Подошел метрдотель, сияя
улыбкой и размахивая руками, как большой тучный мотылек крылышками.
— Мадам насладилась обедом? Месье хорошо покушал? Chapon marseillais
был прекрасен, не правда ли? Это фирменное блюдо нашего ресторана!
Мы уверили его, что все было превосходно, и, сияя улыбкой, он с поклонами
удалился, а к нам с извиняющимся выражением лица, как у человека,
совершающего действия сомнительного толка, подошел официант со счетом.
Ричард Байрон, взглянув на счет, положил на поднос очень крупную купюру и
отмахнулся от кланяющегося официанта. Затем он помедлил и взглянул на меня.
— Знаю, бесполезно говорить о том, как я сожалею о случившемся, —
сказал он, — но я действительно сожалею. Я был дураком, к тому же
слепым. Мне следовало сообразить, что подобная вам женщина не может быть
замешана в этом грязном деле. Я обещаю не докучать вам больше, но, может, мы
пойдем куда-нибудь немного погулять, чтобы я мог все объяснить? Это довольно
длинная история, и я хотел бы вас с ней познакомить.
Лицо его выглядело бледным и напряженным и остро напомнило мне Дэвида, на
лице которого было почти такое же выражение, когда он нерешительно спрашивал
меня об отце:
Как он выглядел?
Я сказала:
— Если это касается Дэвида, то я выслушаю вас. А что до прошлого... Не
забыть ли нам его пока? Похоже, не только вы наделали ошибок — мои,
возможно, были посущественней.
— У вас больше оправданий.
Он улыбнулся неожиданно теплой улыбкой, и, к собственному изумлению, я улыбнулась в ответ и встала.
— Если я пообещаю не удирать через заднее окно, вы разрешите мне
сходить попудрить нос?
— Вы...— он оборвал себя. — Да, конечно.
Уходя, я увидела, как он достал сигарету и откинулся на спинку стула,
собираясь ждать меня.
Мы вышли на темные улицы, лучами расходящиеся от старого порта, и дружно,
словно по взаимному согласию, повернули к морю. Вскоре мы оказались на
вымощенной булыжником улице, которая тянулась вдоль берега. Слева
поднимались высокие дома, справа шла низкая стена набережной. Далеко
впереди, паря в звездном небе как видение, сияла золотая статуя Богоматери
на куполе собора Нотр-Дам-де-Гард.
Дома были темные и таинственные, и случайные фонари лишь украдкой бросали
свет на булыжники. Лодки качались и приседали у кромки воды, терлись друг о
друга бортами, когда море легонько шлепало их. Там, где робкий свет фонарей
падал на воду, световые узоры на бортах лодок, казалось, закутывали их в
светящиеся сети. Еще дальше, в бухте, мерцали зеленые, красные и золотые
огни. Канаты выглядели эфемерными, словно паутина.
Мы стояли и смотрели поверх стенки набережной. Мимо прошла группа моряков,
шумно болтая и смеясь, за ними — мужчина с девушкой, углубленные в разговор.
Никто не обратил на нас ни малейшего внимания, и ко мне снова стало
подкрадываться странное, похожее на сновидение чувство, испытанное ранее;
только на этот раз его вызвала не усталость, а что-то другое, не совсем
понятное. Казалось, Ричард Байрон и я находимся вдвоем в стеклянном пузыре,
погружены в его тишину, которую ничто не может нарушить и из которой
невозможно выбраться. Люди, как смутные обитатели подводного мира,
приближались и удалялись, беззвучно проплывали за стеклом, заглядывали
внутрь, но не могли вторгнуться в тишину, окутавшую нас. По сей день я
вспоминаю Марсель — самый шумный город мира — как безмолвный фон этой
встречи с Ричардом Байроном, немой фильм, мелькающий на экране перед нами.
Я повернулась к нему:
— Вы хотели задать два вопроса, а задали только один. Какой же второй?
Он молча смотрел на меня, в тусклом свете фонаря выражение его лица
невозможно было прочитать, но у меня сложилось впечатление, что он растерян.
Я сказала:
— Я знаю, что это за вопрос. Ему следовало бы быть первым, он важнее,
не так ли?
Уголки его губ поднялись в улыбке.
— Возможно.
Я сказала медленно:
— Дэвид в отеле
Тисте-Ведан
в Авиньоне.
Долгую секунду он не шевелился, затем резко повернулся ко мне, и его руки
стремительным движением сомкнулись на моих запястьях. Снова, как в Ниме, его
пальцы причинили мне боль, но на этот раз я не пыталась вырваться. Я
чувствовала, как колотится у него сердце.
— Чарити, — спросил он грубо, — почему вы сказали мне это?
Почему? Я еще не рассказал вам ничего... не объяснил. Даже не сказал, что
солгал, признаваясь в убийстве Тони. У вас нет никаких причин доверять мне —
я преследовал вас, причинял вам боль, оскорблял, вы чуть не заболели из-за
меня. Какого черта вы вдруг делаете мне такой подарок, прежде чем я начал
свой рассказ?
Его сердце стучало, как мотор, и мое забилось в унисон, тоже начало частить.
— Я... я не знаю, — ответила я, запинаясь и пробуя освободить
руки.
Он передвинул свои пальцы, и его взгляд упал на синяки. Секунду или две он
стоял, опустив голову, уставившись на уродливые темные пятна, затем вдруг
губы у него скривились, он притянул меня к себе и поцеловал.
— Полагаю, поэтому, — сказала я дрожа.
— Черт побери, — проговорил он. — Именно этого я хотел с той
минуты, как вошел в храм Дианы и увидел вас, сидящую со слезами на ресницах.
И все это время я думал, что вы лживая маленькая...
— Негодяйка.
Он усмехнулся.
— Именно, — сказал он. — Да, все это время я думал, что вы с
ними заодно, дешевая маленькая проходимка, впутавшаяся в грязную игру с
убийством, где ставкой была жизнь ребенка, словно... словно пластмассовая
фишка, которую можно потерять и никогда о ней не вспомнить.
Он вдруг отвернулся от меня.
— Вы отказались сказать мне, где Дэвид, из-за того, что он сам этого не
хотел?
— Да, — ответила я осторожно.
— А я-то думал, что вы помогаете им держать мальчика по дальше от меня.
Вы выглядели такой виноватой, виноватой и испуганной, и, конечно, у меня и в
мыслях не было, что сам Дэвид...— Он замолчал.
— Мне жаль, но так все и было. Он хотел избежать встречи с вами,
поэтому я помогла ему. Думала, что поступаю правильно.
Он грустно улыбнулся.
— Да, теперь мне это ясно. Но вы должны согласиться, улики были против
вас, даже когда все во мне протестовало и кричало, что они ложные... Это
просто еще один пример, способный после всего случившегося разбить вдребезги
прежние убеждения и превратить еще одну безопасную дорогу в зыбучие пески.
— Я знаю, — сказала я. — Как это говорится?..
Пока есть еще вера в моем сердце, И надежда так сильна и упорна, Что отвергает свидетельства слуха и зренья, Словно чувств этих — лишь обман назначенье, И живут они для клеветы... Вы это имели в виду?
Он улыбнулся снова:
— Да, в точности, хотя выразился, может быть, не так ясно Бедный
Троилус позднее сказал то же самое еще лучше, вы по мните?
Если у красоты есть душа, то это не красота... Если в самом единстве есть закономерность, То это не оно... Но я счастливее Троилуса, вы согласны? Для меня закон уцелел: любая женщина,
которая выглядит, двигается и говорит, как вы, никогда не может быть
негодяйкой, какой вы казались. Но это было адом, пока продолжалось, война
рассудка и инстинкта, и оба проигрывали. — Он повернул голову: — Вы
понимаете?
— Конечно. Но то же случилось и со мной. Я думала, что вы зверь и
убийца, боялась вас, и все же... это случилось.
— Это случилось, — повторил он, — вопреки доводам рассудка и
с нами обоими.
— Да.
Он медленно сказал, глядя вниз на темную непроницаемую воду:
— Но вы не угадали второй вопрос, Чарити. Неужели вы думаете, что я
снова собирался задать тот, прежде чем объясню, почему имею право на ответ?
— Я не угадала? Вы не собирались спросить, где Дэвид?
— Нет.
— Что же вас тогда интересовало?
Он помолчал, наблюдав за водой, облокотившись на низкую стенку. Затем
спросил напряженно:
— Кто такой Джонни?
Мадам, вы пойдете гулять?
Маслянистая вода плескалась под стенкой, на ее поверхности плавали соломинки
и куски пробки. Это зрелище странно завораживало и успокаивало: подъем,
опускание и покачивание мусора в замкнутом круге света от уличного фонаря. Я
ответила:
— Джонни был моим мужем.
— Был?
— Да, — подтвердила я.
— О, понятно. Извините.
Как и он, я повернулась лицом к морю, облокотилась о стенку и
сосредоточилась на движущейся воде.
— Мы поженились во время войны, он служил в военно-воздушных силах. Нам
повезло — мы были вместе два года. Его убили над Па-де-Кале.
— Бомбардировщик?
— Нет. Истребитель сопровождения.
Вдали над морем молочный туман начал сползать с лица луны. Горизонт вышел из
тьмы встретить ее бедный свет.
— Когда-нибудь я расскажу вам о Джонни. Но не сейчас.
Он быстро взглянул на меня:
— Из-за того, что случилось?
— Вы имеете в виду, из-за того, что вы меня поцеловали?
— Из-за того, что я люблю вас, Чарити.
— Нет, — ответила я. — Не из-за этого. Случившееся со мной
теперь не меняет происходившего когда-то. Отношения между Джонни и мною были
прекрасными, мы строили их очень заботливо, они были совершенны и
удовл
...Закладка в соц.сетях
