Жанр: Любовные романы
Версальская история
...упили на счет Марка еще утром, и он уже
дал распоряжение банку, чтобы половина была переведена Дженнет в Нью-Йорк.
Оставшаяся сумма была достаточно велика, но Марка это не радовало. Его
вообще больше ничего не радовало.
— Не хотите ли, чтобы я подыскал вам что-нибудь? — с надеждой
спросил риелтор. — У нас в агентстве есть несколько очень милых
домиков, есть один симпатичный особнячок в Хэнкок-парке. Если желаете
квартиру, то и здесь у нас отличный выбор. — Для торговцев
недвижимостью февраль всегда был одним из лучших месяцев в году. Полоса
праздников была позади, до весны было рукой подать, и на рынке появлялись
просто превосходные варианты. Правда, и стоили они недешево, но риелтор
знал, что с деньгами, которые Марк получил от продажи дома, он может
позволить себе приобрести довольно приличное жилье.
Кроме того, у него была хорошо оплачиваемая работа, так что деньги не были
для него проблемой. Чего, впрочем, нельзя было сказать обо всем остальном.
— Мне неплохо и в отеле, — отозвался Марк тусклым голосом и, еще
раз поблагодарив риелтора, сел в свой
Мерседес
. Агент провел сделку
профессионально быстро, и Марк почти жалел, что никакие обстоятельства не
помешали продать дом в столь короткий срок. Он не чувствовал себя готовым к
тому, чтобы начинать жить заново, с чистого листа. Каждый шаг, каждое
активное действие давались ему с неимоверным трудом. Лучше стоять на месте,
чем двигаться вперед, разрывая последнюю связь с прошлым, — примерно
так рассуждал Марк, и внезапно ему пришло в голову, что на эту тему ему
стоит поговорить со своим новым психотерапевтом. Это был его хлеб, к тому же
психотерапевт казался Марку славным парнем, однако он не был уверен, что
дополнительные сеансы ему помогут. Быть может, проблему бессонницы в конце
концов удастся решить, но как быть с остальным? Ведь о чем бы они ни
разговаривали во время сеансов (он — лежа на кушетке, врач — за столом,
спиной к нему), ему не вернуть Дженнет и детей, а без них сама жизнь теряла
для Марка всякую ценность. Впрочем, жизнь была ему не нужна. Ему нужна была
семья, но теперь Дженнет принадлежала другому, и Марк со страхом думал о
том, что и детям Эдам может понравиться и они постепенно забудут его.
И эта мысль пугала его больше всего.
От своего бывшего дома Марк, не заезжая в отель, поехал прямо на работу. В
час пополудни он уже продиктовал несколько писем и просмотрел несколько
текущих отчетов.
На обед он не пошел. Всякий аппетиту него давно пропал, и за последний месяц
он потерял почти десять фунтов веса.
Костюмы болтались на нем, как на вешалке, но Марк почти не обращал на это
внимания. Все его силы уходили на то, чтобы сосредоточиться на работе и не
думать ни о чем другом.
Думал он по ночам. Стоило ему оказаться в своем номере в отеле, как все
происшедшее наваливалось на него снова, и Марк словно наяву слышал жестокие
слова Дженнет, вспоминал слезы детей. Он звонил им в Нью-Йорк почти каждый
день и обещал приехать к ним через пару недель. На пасхальные каникулы Марк
собирался съездить с детьми на Карибы; кроме того, ему хотелось, чтобы на
лето они приехали к нему в Лос-Анджелес, но теперь им негде было бы жить. И
думать об этом ему тоже было горько и страшно.
Вечером того же дня — на рабочем совещании — Марк столкнулся с Эйбом
Бронстайном. Увидев своего старого друга, бухгалтер был потрясен. У Марка
был такой вид, словно он болен какой-то неизлечимой болезнью, которая к тому
же быстро прогрессирует. Обычно он выглядел даже несколько моложе своих лет
и отличался атлетическим телосложением, но сейчас на него нельзя было
смотреть без жалости. Вместо привлекательного, жизнерадостного мужчины Эйб
видел перед собой живой труп.
— С тобой все в порядке? — участливо спросил Эйб, когда совещание
закончилось.
— Думаю, да. Во всяком случае, я здоров, — ответил Марк, но его
голос звучал глухо, лицо было землисто-серым, а под глазами набухли мешки,
как будто он много пил. Это было настолько не похоже на него, что Эйб
встревожился еще больше.
— Я было подумал, что ты болен, — сказал он, продолжая внимательно
разглядывать Марка. — Похудел, осунулся...
Много работаешь?
— Да нет, как обычно, — сухо ответил Марк и тут же выбранил себя
за черствость. Несомненно, беспокойство Эйба было совершенно искренним, к
тому же ему единственному (если не считать психоаналитика) Марк мог бы
рассказать о своем несчастье. На то, чтобы разговаривать об уходе Дженнет с
кем-то еще, ему просто не хватало душевных сил. Помимо всего прочего, это
было просто унизительно, к тому же Марк боялся, что кто-то может подумать —
он скверно обращался со своей женой и вынудил ее порвать с ним. Вместе с тем
ему хотелось выговориться, и он буквально разрывался между желанием
поплакаться кому-то в жилетку и стремлением скрыть происшедшее во что бы то
ни стало.
— Дженнет уехала, — сказал Марк, когда они с Эйбом выходили из
зала заседаний. Половину того, что говорилось на совещании, он попросту не
слышал, и это тоже не укрылось от внимания старого бухгалтера. Со стороны
казалось, будто тело Марка существует само по себе, в то время как душа
витает где-то в другом месте, и так оно и было в действительности. Тем не
менее Эйб понял его не сразу.
— Куда? В путешествие? — озадаченно переспросил он.
— Нет. Насовсем, — ответил Марк мрачно. Привычная боль тотчас
полоснула по сердцу, и вместе с тем выговориться было ему просто
необходимо. — Мы расстались две недели назад, — продолжал
он. — Дженнет уехала с детьми в Нью-Йорк, а я только что продал наш
дом. Теперь она требует развода.
— Вот это новость! — изумился Эйб. — Слушай, старина, мне
очень жаль! — Ему и в самом деле было жаль Марка — бедняга выглядел
совершенно раздавленным. Но Эйб успокоил себя тем, что Марк еще молод, его
жизнь на этом не кончается, пройдет время, боль утихнет... У него еще может
быть и семья, и дети. — Я тебе сочувствую, — добавил он
искренне. — Я просто не знал... — Эйб действительно ничего не слышал,
хотя у него было очень много дел с фирмой, в которой работал Марк. Впрочем,
при встречах они обычно разговаривали о своих клиентах, о налоговом
законодательстве и других деловых вопросах, а отнюдь не о личных делах.
— Я никому не говорил... — Марк покачал головой. — И ты не говори.
Я... не хочу...
Эйб с пониманием кивнул.
— Где же ты теперь живешь?
— В отеле неподалеку. — Марк назвал улицу. — Вполне сносный
отель, но если честно — мне все равно.
Эйб сочувственно покивал.
— Может, пообедаем вместе? — предложил он. Эйб собирался домой —
смотреть матч
Доджерс
против
Ред Соке
, но у Марка был такой вид, что он
может вот-вот рухнуть от истощения. Кроме еды, ему, несомненно, нужна была и
дружеская поддержка. Марк и сам это понимал, но идти куда-то ему не
хотелось. Закрыв вопрос с домом, он почувствовал себя еще хуже — гораздо
хуже, чем ожидал. Подписывая акт передачи, Марк чувствовал себя так, словно
перед ним его смертный приговор. И в каком-то смысле так оно и было.
— Нет, спасибо. — Марк выдавил из себя улыбку. — Может быть,
в следующий раз.
— Я тебе позвоню. До встречи. — Эйб потрепал друга по плечу и
ушел. Он не знал, кто виноват в разводе, но ему было очевидно, что Марк
потрясен, разбит, уничтожен. Не было никаких сомнений, что у него нет ни
любовницы, ни подружки. Должно быть, у Дженнет появился кто-нибудь, решил
Эйб. Жена Марка была очень хороша собой, все мужчины на нее заглядывались,
но он не помнил, чтобы она с кем-то кокетничала. Дженнет и Марк выглядели
идеальной американской парой — оба высокие, светловолосые, загорелые,
голубоглазые; такими же голубоглазыми и здоровыми выглядели и их дети. Тот,
кто знал Фридменов недостаточно хорошо или не знал совсем, могли решить, что
они родом откуда-то со Среднего Запада, но это было не так.
Марк и Дженнет выросли в Нью-Йорке и жили в нескольких кварталах друг от
друга, но познакомились только в Йельской школе права, куда поступили она —
после Вассара, он — после Брауна. Эйбу их брак всегда казался очень крепким,
но, как видно, он ошибался.
Марк задержался на работе до восьми часов, бесцельно перебирая бумаги на
столе, и только потом поехал в отель.
По дороге он собирался перехватить в кафе пару сандвичей, но есть ему по-
прежнему не хотелось, и Марк ограничился тем, что выпил чашку скверного
кофе. Он обещал своему лечащему врачу и психотерапевту, что будет питаться
нормально, и сейчас вспомнил об этом обещании. Завтра он попытается
проглотить хотя бы что-нибудь, но не сейчас. Сейчас ему хотелось только
одного: лечь в постель и включить телевизор. Может быть, ему даже удастся
заснуть.
Когда он поднялся в номер, в гостиной надрывался телефон. Звонила Джессика.
У нее в школе был хороший день — она получила высший балл за устный опрос,
но в целом Нью-Йоркская школа ей не нравилась. Что касалось Джейсона, то он
возненавидел новую школу лютой ненавистью с самого первого дня. Разговаривая
с дочерью, Марк сразу вспомнил об этом и с тревогой подумал, что его детям
никак не удается приспособиться к новому окружению, хотя для этого,
казалось, были все условия. Джейсона, к примеру, сразу же включили в
школьную команду по футболу, а Джессику — в сборную округа по хоккею на
траве, однако оба продолжали в один голос утверждать, что
в Нью-Йорке все
сплошь дегенераты и подонки
. Кроме всего прочего, Джессика, не зная
истинных причин развода родителей, продолжала дуться на Марка.
Он не стал говорить дочери, что продал их дом. Марк пообещал, что
постарается приехать в Нью-Йорк в ближайшем будущем, и передал привет
Дженнет и Джейсону. Положив трубку, он так и остался сидеть на кровати в
костюме и галстуке и лишь тупо смотрел на экран телевизора. Передавали какое-
то развлекательное шоу, но Марк ничего не видел. Слезы медленно катились по
его лицу, а сердце сжималось от тоски и обиды.
Глава 3
Джимми О'Коннор был высоким, мускулистым, крепким молодым мужчиной с мощной
грудью и налитыми бицепсами. Он до сих пор отлично играл в теннис и гольф, а
в студенческие годы (учился Джимми в Гарварде) был членом сборной
университета по хоккею с шайбой. После аспирантуры Джимми защитил
диссертацию на звание магистра психологии при Калифорнийском университете
Лос-Анджелеса, одновременно работая на добровольных началах в Уоттсе — самом
криминогенном районе города. Год назад он вернулся на работу в социальную
службу, чтобы подготовить материалы для докторской диссертации по
социологии, да так там и остался. К тридцати трем годам у него было
практически все, что только может пожелать человек: жена, друзья, интересная
и перспективная работа, и все же он продолжал выкраивать время для спорта,
организовав футбольную и софтбольную команды для детей, с которыми работал.
Его обязанности социального работника заключались в том, что он помещал
сирот в приюты, работал с родителями, которые избивали своих детей,
насиловали, морили голодом. Зачастую это означало, что Джимми забирал
подвергшихся жестокому обращению детей в тот же приют или договаривался с их
родственниками, а материалы на родителей передавал в суд.
Работа его была небезопасной и требовала полной самоотдачи, даже
самоотречения. Однажды в него в упор стрелял из дробовика отец мальчика,
которого Джимми должен был по решению суда передать органам опеки, но, к
счастью, патрон дал осечку. Не раз Джимми доставлял в приемные отделения
больниц детей с переломами, ушибами, ожогами и ножевыми ранениями, а иногда
даже приводил их к себе домой, пока социальная служба подыскивала для малыша
подходящий приют. Коллеги говорили, что у него сердце из чистого золота, но
Джимми только отшучивался, утверждая, что только круглый идиот или
самоубийца может ходить по улицам Уоттса, имея при себе золотые вещи.
Внешне Джимми был типичным ирландцем-брюнетом.
У него были иссиня-черные волосы, светлая кожа, большие темно-карие глаза и
чувственный рот. Его улыбка буквально сбивала женщин с ног, и однажды
жертвой этой улыбки пала Маргарет Монэгэн.
Они оба были из Бостона. Джимми и Маргарет вместе учились в Гарварде, вместе
приехали на Западное побережье после окончания университета. Сойдясь еще на
первом курсе, они поженились всего шесть лет назад, причем главной причиной,
почему они официально оформили свой союз, было желание доказать родителям,
что они давно взрослые, самостоятельные люди. До свадьбы (собственно говоря,
никакой свадьбы не было, они просто отправились однажды в мэрию и
зарегистрировались) оба утверждали, что брак — это пережиток прошлого и что
им он совсем не нужен, однако впоследствии и Джимми, и Маргарет не раз
признавались друг другу, что им очень нравится быть мужем и женой.
Маргарет была на год моложе Джимми, но он был твердо убежден, что женщины
умнее ему еще никогда не приходилось встречать. Другой такой, как она, не
было в целом свете. Маргарет тоже была магистром философии и всерьез
задумывалась о докторской степени. Как и Джимми, она работала с детьми самых
бедных районов Лос-Анджелеса и не раз говорила, что хотела бы усыновить не
меньше дюжины малышей-сирот, вместо того чтобы заводить собственных. В ответ
Джимми только смеялся, не зная, что сказать; он был единственным сыном своих
родителей, в то время как Маргарет была старшим ребенком в семье, где, кроме
нее, было еще восемь детей. Ее отец и мать жили в Бостоне, но родились они в
Ирландии, в графстве Корк, и до сих пор говорили с грубым ирландским
акцентом, который Маргарет мастерски копировала. Предки Джимми перебрались
из Ирландии в Штаты четыре поколения назад; он приходился дальним
родственником семейству Кеннеди, и Маргарет, узнав об этом, безжалостно и
изобретательно дразнила мужа, называя его не иначе как
Мистер Кеннеди Самый
Младший
,
Джимми-Джон
и
Джон Кеннеди Двадцать Восьмая Вода на Киселе
.
Впрочем, о его родстве с могущественным политическим кланом она никому не
рассказывала — ей просто нравилось, как она выражалась,
таскать тигра за
хвост
.
Предметами шуток Маргарет было не только это действительно весьма отдаленное
родство с Кеннеди. Она готова была шутить и смеяться над чем угодно и над
кем угодно, и Джимми это очень нравилось. Остроумная, насмешливая,
очаровательная, дерзкая до непочтительности, отважная, с огненно-рыжими
волосами, зелеными глазами и миллионом веснушек, Маргарет была женщиной его
мечты и его единственной любовью. В ней не было ровным счетом ничего, что бы
ему не нравилось, за исключением, быть может, одного: Маргарет терпеть не
могла готовить и не желала этому учиться. Джимми с самого начала пришлось
взять на себя приготовление завтраков, обедов и ужинов, и со временем он
стал вполне приличным поваром, чем втайне гордился.
Он как раз укладывал в коробки кастрюли, сковородки и прочую кухонную
утварь, когда звякнул дверной звонок и в квартиру зашел управляющий домом. С
самого порога он подал голос, чтобы Джимми знал, кто пришел. Управляющему
нужно было показать квартиру, и они заранее договорились, что Джимми оставит
дверь открытой.
Их с Маргарет квартира располагалась в доме на Венис-Бич неподалеку от
океанского побережья и была маленькой, но очень уютной; Маргарет к тому же
нравился район.
Венис-Бич был тихим, почти курортным местечком, где все ездили на роликах
даже по делам и было рукой подать до пляжа. Но жить здесь дальше Джимми
больше не мог.
О том, что квартира освобождается, он известил управляющего неделю назад.
Съехать он собирался в конце месяца.
Куда?.. Этого Джимми пока не знал. Куда-нибудь, лишь бы не оставаться здесь.
Управляющий привел с собой молодую пару — юношу и девушку, которые сказали,
что собираются пожениться. На обоих были джинсы, одинаковые футболки и
сандалии.
Джимми они показались совсем юными. Им было по двадцать с небольшим, они
только что окончили колледж и приехали на Западное побережье со Среднего
Запада. В Лос-Анджелесе им очень нравилось, а квартира привела их в полный
восторг. Они только и говорили о том, какой замечательный район Венис-Бич и
как славно они заживут в новом доме.
Управляющий представил молодых людей Джимми. Он молча пожал протянутые руки
и снова стал паковать вещи, предоставив им осматривать квартиру
самостоятельно.
Она была совсем небольшой, но в очень хорошем состоянии. Небольшая солнечная
гостиная, спальня, где едва умещалась двуспальная кровать, ванная комната, в
которую с трудом могли втиснуться двое, и кухня — вот, собственно, и все. Но
Джимми и Маргарет этого было достаточно.
Есть где лежать и где
сидеть, — говорила она, — а на роликах можно покататься и на
улице
. Была и еще одна причина, по которой они довольствовались столь
скромным жилищем. Половину квартирной платы — довольно солидной для такой
маленькой площади — Маргарет вносила из собственных весьма скудных средств.
На что-то большее у нее просто не было денег, и как ни убеждал ее Джимми,
что он может позволить себе платить и за нее, Маргарет не соглашалась. Для
нее это был вопрос принципа. С самого начала совместной жизни они
уговорились, что станут делить все расходы пополам, и Маргарет ни разу не
отступила от этого правила.
Я не желаю быть содержанкой, Джимми О'Коннор!
— не раз заявляла она,
старательно копируя провинциальный ирландский акцент собственных родителей,
и ее огненно-рыжие кудряшки воинственно подпрыгивали. Джимми обожал ее
волосы, он страстно хотел иметь от нее детей, чтобы его всегда окружали
такие же огненно-рыжие головы, как у Маргарет. В последние полгода они уже
вполне серьезно задумывались о том, чтобы действительно завести малыша, но
Маргарет все никак не могла решить, чего же ей больше хочется — усыновить
несколько сирот, чтобы дать им шанс в жизни, или завести собственного
ребенка.
Как насчет шесть на шесть? — бывало поддразнивал ее Джимми. —
Шестеро наших, шестеро приемных?
Впрочем, он шутил лишь наполовину, и, поняв это, Маргарет однажды совершенно
серьезно заявила ему, что она, так уж и быть, позволит ему содержать дюжину
малышей, раз она сама не может себе этого позволить. Финансовый вопрос был
действительно больным для нее, однако довольно часто они вместе мечтали о
пяти или даже шести малышах.
— У вас газовая плита? — с улыбкой спросила девушка, заглядывая в
кухню. Она была довольно мила, и Джимми кивнул, боясь показаться
грубым. — Это отлично! Обожаю готовить!
Джимми мог бы ответить, что тоже любит готовить, но снова промолчал, не
желая вступать с новыми жильцами в праздный разговор. Он продолжал молча
укладывать посуду в картонные коробки, и через пять минут хлопок входной
двери подсказал ему, что все ушли. Еще какое-то время с лестничной площадки
доносились приглушенные голоса, потом стихли и они, и Джимми невольно
задумался, снимет эта парочка квартиру или нет. Впрочем, особого значения
это не имело. Рано или поздно жильцы найдутся. Район действительно был
хороший, дом содержался очень прилично, а из окон открывался великолепный
вид на пляж. На том, чтобы из окон было видно океан, настояла Маргарет, хотя
из-за этого квартира и стоила чуть не вдвое дороже.
Нет никакого смысла жить в Венис-Бич, чтобы видеть из окон чужие задворки, сказала она и подмигнула.
Маргарет вообще частенько использовала ирландское просторечие, которым
владела в совершенстве. И ничего удивительного в этом не было — она выросла
среди людей, которые говорили именно на этом языке, и нормальный
литературный английский ей пришлось осваивать самостоятельно — сначала в
школе, потом в колледже. Что касалось Джимми, то ему это только нравилось.
Порой в ресторане они вечер напролет дурачились, разыгрывая коренных
ирландцев и вводя в заблуждение посетителей и официантов.
Это было тем более легко, что Маргарет владела и гэльским.
Кроме того, она сносно говорила по-французски и мечтала выучить китайский,
чтобы работать с детьми иммигрантов в лос-анджелесском Чайна-тауне. Когда
Джимми спрашивал, зачем ей понадобилось еще и разговаривать по-китайски с
маленькими китайчатами, Маргарет отвечала, что они тоже люди и нуждаются в
добром слове, сказанном на родном языке, ничуть не меньше, чем в социальном
пособии.
Между тем в подъезде двое новых жильцов и управляющий говорили о Джимми.
Молодые люди уже решили, что снимут эту квартиру, но им было любопытно,
отчего старый жилец решил съехать.
— Он какой-то мрачный, — заметила девушка. — Может, он
болен?..
— Вовсе нет, — ответил управляющий. Джимми и Маргарет всегда ему
нравились, к тому же он опасался, что новые жильцы откажутся от квартиры,
боясь заразиться. — Просто у него случилось несчастье. — Он
немного помялся, не зная, должен ли он сказать этим людям правду, но потом
решил, что они все равно все узнают от соседей. Весь дом любил О'Конноров и
жалел, что Джимми уезжает, но управляющему казалось — он его понимает. На
его месте он, наверное, поступил бы так же.
— Так что же случилось? — снова спросила девушка. — Мистер
О'Коннор даже не стал разговаривать с нами. Я подумала — он сделал что-то
нехорошее, и вы его выселили.
— Вовсе нет! — возмутился управляющий. — У Джимми... семейные
неприятности. Его жена...
— Неужели они разошлись?! — перебила девушка, не скрывая своего
облегчения. Джимми произвел на нее не самое приятное впечатление, и теперь
она была рада, что ошиблась.
— Нет. — Управляющий покачал головой. — Она умерла месяц тому
назад от опухоли мозга. Мы все были просто в шоке. У нее начались сильные
головные боли, но сначала все думали, что это просто мигрень. Три месяца
назад Маргарет наконец положили в больницу и провели компьютерную томографию
и другие исследования, и сразу обнаружили опухоль в мозгу. Врачи хотели
оперировать ее, но опухоль была уже слишком большой и затронула практически
весь мозг. Два месяца назад Маргарет умерла, и, сказать по совести, я думал,
что Джимми умрет тоже. Ни разу в жизни не видел, чтобы люди так любили друг
друга. Они почти не разлучались и постоянно смеялись, шутили и подначивали
друг друга. И вот на прошлой неделе Джимми сказал, что хотел бы съехать.
Жаль, он такой славный парень, но Джимми говорит — ему слишком тяжело
оставаться здесь. — В глазах управляющего заблестели слезы, и молодые
люди переглянулись.
— Какой ужас! — воскликнула девушка. Она, конечно, заметила в
квартире множество фотографий Джимми и красивой рыжеволосой женщины. Даже на
снимках было видно, как сильно они любят друг друга и как они счастливы
вместе.
— Должно быть, — вставил молодой человек, — мистеру О'Коннору
нелегко пришлось. Для него это страшная потеря.
Управляющий кивнул:
— Да, разумеется, хотя должен вам сказать, Маргарет держалась очень
мужественно. Чуть не до самого последнего дня они гуляли утром и вечером,
Джимми для нее готовил, сидел с ней по ночам, а однажды вынес на руках на
берег. Он очень любил Маргарет, и я боюсь, что ему понадобится очень, очень
много времени, чтобы смириться со своей потерей. Если, конечно, это вообще
возможно.
И управляющий, известный среди жильцов некоторой грубоватостью манер и
отсутствием сентиментальности, вытер скатившуюся на щеку слезу и поспешно
вышел из подъезда на улицу. Молодые люди последовали за ним. Попрощавшись,
они сели в машину и вернулись к себе в отель и до самого вечера вспоминали
об этой истории. На следующий день они позвонили сказать, что берут
квартиру, и управляющий, поднявшись к квартире Джимми, подсунул под дверь
уведомление о том, что через три недели он обязан освободить квартиру.
Глядя на этот листок, Джимми не верил своим глазам.
Это было то, чего он хотел; больше того — он знал, что должен уехать, чтобы
не сойти с ума, однако только сейчас ему пришло в голову, что ехать-то ему и
некуда. А самое странное заключалось в том, что это его абсолютно не
волновало. Если бы было можно, он бы спал прямо на улице — в палатке или
спальном мешке. Может быть, неожиданно подумал Джимми, именн
...Закладка в соц.сетях
