Жанр: Любовные романы
Обещание
... святого, Бен, постарайся хоть раз отнестись к делу
серьезно. Хотя бы для разнообразия... Неужели ты никогда не думаешь о том,
зачем ты живешь?
Бен прекрасно понял, что имеет в виду Майкл, как понял и то, что на сей раз
от прямого ответа ему не отвертеться.
— Я понимаю, Майкл, — негромко ответил он. — Эта авария...
Она и меня заставила задуматься о том, для чего я живу. Теперь я часто
спрашиваю себя, во что я верю и что значит моя жизнь.
— Ну и что ты решил?
— Не знаю... Пока не знаю. Пожалуй... пожалуй, я просто благодарен
судьбе за то, что я живу. Эта катастрофа открыла мне глаза, и я увидел, что
жизнь сама по себе удивительна и прекрасна и что человек может быть счастлив
уже одним тем, что она у него есть. — На глазах Бена выступили слезы,
но он не замечал их. — Чего я никак не могу понять, так это того,
почему все случилось именно так. И иногда я просто жалею, что... — Его голос
чуть заметно дрогнул. — Жалею, что это не я погиб тогда...
Глаза Майкла тоже застилали слезы, и он на мгновение крепко зажмурился.
Потом он вышел из-за стола и, подойдя к другу, крепко обнял его. Оба
беззвучно плакали, но в конце концов взаимное чувство товарищества и мужской
дружбы — дружбы, которая связывала их уже без малого десять лет, —
утешило обоих.
— Спасибо, Бен, — сказал Майкл и выпрямился.
— Послушай, Майкл... — Бен вытер слезы рукавом пиджака и предложил:
— Давай напьемся к чертовой матери, а? Ведь сегодня твой день рождения,
в конце концов...
Майкл невольно рассмеялся, потом на лице его появилось заговорщическое
выражение, и он кивнул.
— Давай. Уже почти пять, и на сегодня у меня вроде бы не назначено
никаких встреч, на которых мне надлежит присутствовать. А куда пойдем?
В
Дубовый лист
? Я слышал, что это самая приличная забегаловка в радиусе
пятнадцати миль.
С этими словами он помог Бену подняться, а потом подсадил его вместе с
костылями в такси. Каких-нибудь полчаса спустя друзья были уже на полпути к
блаженному забытью.
В квартиру матери Майкл вернулся далеко за полночь, да и то ему понадобилась
помощь консьержа, чтобы подняться на свой этаж.
Когда на следующее утро в его комнату зашла горничная, она обнаружила Майкла
спящим в костюме на полу. День рождения был позади.
Когда Майкл вышел к завтраку, его мать была уже в столовой. Сидя за столом в
безукоризненном деловом костюме, она читала утренний выпуск
Нью-Йорк
тайме
. На столе дымился горячий кофе и лежали очень аппетитные свежие
булочки, но от одного их запаха Майкла едва не вывернуло наизнанку.
— Должно быть, вчера ты неплохо провел время, — ледяным тоном
заметила Марион, скептически рассматривая его опухшее лицо и темные круги
под глазами.
— Д-да... Ко мне заходил Бен.
— Твоя секретарша так мне и сказала. Надеюсь, это не войдет у тебя в
привычку. О господи! Почему бы и нет?
— Что ты имеешь в виду? То, что я напился с другом?
— Нет, только то, что ты рано ушел с работы. Кстати, напиваться тоже не
следует. Говорят, ты приполз домой буквально на четвереньках.
— Может быть. Я не помню. — Майкл склонился над чашкой с кофе, изо
всех сил сдерживая позывы к тошноте.
— Есть еще одна вещь, которой ты не помнишь... Не потрудился
запомнить. — Марион отложила газету и с упреком посмотрела на
сына. — Вчера вечером мы с тобой договаривались поужинать в
Двадцать и
одно
. Я ждала тебя целых два часа. Я и еще девять человек. Может, ты забыл,
что вчера у тебя был день рождения?
Господи! — пронеслось в голове у Майкла. — Торжественный ужин с
девятью будущими и настоящими деловыми партнерами — именно так всю жизнь я
мечтал отметить свое двадцатипятилетие!
— Ты ничего не говорила мне про этих девятерых, — попытался
оправдаться он. — Ты просто сказала, что приглашаешь меня на ужин. Я
думал, нас будет только двое — ты и я.
— Конечно, ужином с матерью можно пренебречь, — с обидой сказала
Марион, и Майкл опустил голову еще ниже.
— Прости, мам. Совсем из головы вылетело... Я вообще не хотел отмечать
этот день рождения.
— Мне очень жаль, но... — В ее голосе не было ни малейшего намека на
то, что она знает, почему этот день рождения стал для Майкла особенным, не
таким, как все предыдущие. А может, ей действительно было все равно.
— И еще одно... — Майкл поднял голову и посмотрел матери в
глаза. — Поскольку мне как-никак исполнилось двадцать пять, я собираюсь
переехать. Снять квартиру и жить самостоятельно.
Во взгляде Марион промелькнуло какое-то странное выражение, и Майкл понял,
что каким-то образом больно ее задел. Впрочем, на лице Марион ее чувства не
отразились.
— Но почему, Майкл? — спросила она почти безразлично.
— Потому что я уже взрослый, мама. И если я у тебя работаю, это вовсе
не значит, что я должен жить с тобой.
— Ты ничего не
должен
, Майкл. — Марион на мгновение задумалась,
прикидывая, уж не влияние ли это Бена Эйвери. Неожиданное решение сына было
вполне в его духе.
— Давай не будем говорить об этом сейчас, мама, — попросил
Майкл. — У меня голова раскалывается.
— Это называется похмельный синдром. — Она посмотрела на часы и
встала. — Увидимся в офисе через полчаса. Не забудь: сегодня мы
встречаемся с заказчиком из Хьюстона. Как ты думаешь, хватит этого времени,
чтобы прийти в норму?
— Я постараюсь. И, мам... Ты не расстраивайся насчет переезда. Просто я
думаю, что мне пора это сделать. Давно пора.
Марион сурово посмотрела на сына, потом взгляд ее смягчился.
— Может быть, Майкл, может быть... Кстати, с прошедшим днем рождения...
— Она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Я приготовила тебе
маленький подарок. Я оставила его на твоем рабочем столе.
— Спасибо, мама, — ответил он без всякого воодушевления. Ему было
не до подарков. Бен это понимал и не подарил ему ничего. — Тебе не надо
было...
— День рождения есть день рождения, Майкл. А теперь поторопись. Я жду
тебя через полчаса, — повторила Марион и вышла.
Когда дверь за матерью закрылась, Майкл отвернулся к окну и долго сидел
неподвижно. Какую ему снять квартиру? Он знал одну подходящую, только она
была в Бостоне. Ну, ничего, он здесь все вверх дном перевернет, а найдет
такую же или хотя бы похожую...
И, подумав об этом, Майкл сразу понял, что он все еще не расстался с
надеждой... хотя цепляться за нее было, конечно, чистым безумием.
Глава 9
— Привет, Сью. Мистер Хиллард у себя? У Бена, появившегося в приемной
перед кабинетом Майкла, вид был уже вполне нерабочий. Не то чтобы он был
растрепан или пиджак его не был застегнут на положенное количество пуговиц,
просто время близилось к пяти, и чувство облегчения, которое Бен в связи с
этим испытывал, уже наложило свою печать на его облик. Понять Бена было
нетрудно: за весь день у него едва ли нашлась свободная минутка, чтобы
присесть, не говоря уже о том, чтобы передохнуть и расслабиться.
— Да, у себя. Доложить?
Секретарша улыбнулась, и Бен с удовольствием оглядел ее ладную, словно
точеную, фигурку, скрытую, впрочем, просторным жакетом. Марион Хиллард не
одобряла секретарш с чрезмерно сексуальными формами; даже для сына она не
сделала исключения. Или, быть может, особенно для него?..
— Не стоит. — Бен покачал головой. — Я сам. С этими словами
он прошел мимо стола секретарши и, неловко прижимая к груди несколько папок,
которые он захватил с собой в качестве предлога, постучал в тяжелую дубовую
дверь.
— Тук-тук, кто-нибудь дома?
Ответа не было, и Бен постучал снова. Когда и на этот раз никто не
отозвался, он вопросительно оглянулся через плечо:
— Ты уверена, что он там?
— Абсолютно, — ответила секретарша.
— О'кей.
Бен постучал в третий раз — чуть погромче, — и из-за двери ему ответил
хриплый, словно спросонья, голос Майкла. Осторожно открыв дверь, Бен боком
протиснулся внутрь.
— Ты спишь, что ли? — спросил он. Майкл оторвал взгляд от каких-то
бумаг и невесело усмехнулся:
— Увы, нет. Ты только взгляни, что тут творится! И он кивком головы
показал на разложенные по столу папки, планшеты, рулоны чертежей, сметы,
факсы, буклеты и компьютерные распечатки. Их было столько, что десять
человек могли бы разбираться с ними целый год, и все равно осталось бы еще
порядочно.
— Садись, Бен.
— Спасибо, босс. — Бен не удержался, чтобы не поддразнить друга.
— Да хватит тебе, — отмахнулся Майкл и вопросительно покосился на
папки в руках Бена. — Давай, что там у тебя?
С этими словами он устало провел рукой по волосам и откинулся на спинку
большого кожаного кресла, к которому уже успел привыкнуть. Он привык даже к
старинным гравюрам на стенах — ему было абсолютно безразлично, что на них
изображено. Ничто больше не имело для него значения. Майкл не смог бы даже
сказать, какого цвета стены в коридоре, а встретив на улице свою секретаршу,
он вряд ли узнал бы ее, и не потому, что утратил способность
сосредоточиваться и запоминать. Просто ему уже давно было наплевать на
все... в том числе и на собственную жизнь. Единственное, на что Майкл еще
мог смотреть с интересом, это на бумаги на своем столе, но и только., —
Только не говори, что хочешь посоветоваться со мной насчет этого проклятого
торгового центра в Канзас-Сити, — добавил Майкл со вздохом. — На
сегодня с меня хватит. Эти проблемы сведут меня с ума.
— По-моему, тебе именно этого и хочется, Майкл. Скажи, как назывался
последний фильм, который ты смотрел, —
Мост через реку Квай
или
Фантазия
? У меня такое ощущение, что ты вообще не выходишь из своего
кабинета.
Мост через реку Квай
или
Фантазия
— это были фильмы, которые они
смотрели, когда были студентами.
— Почему, выхожу... иногда. — Отвечая, Майкл продолжал
просматривать какой-то документ. — Так что у тебя в этих папках?
— Да так, какая-то макулатура. Мне нужно было поговорить с тобой, а это
я захватил для вида.
— А ты не мог зайти ко мне просто так, без всякого предлога? —
Оторвавшись от бумаг, Майкл бросил на друга быстрый взгляд. На какое-то
мгновение он как будто снова вернулся в детство, когда, учась в частном
пансионе, они с Беном то и дело бегали друг к другу в дортуар якобы для
того, чтобы проконсультироваться по поводу домашнего задания.
Бен понял.
— Я как-то все время забываю, что твоя мать — вовсе не старик Сандерс из колледжа Святого Иуды.
— И то слава богу...
Оба прекрасно знали, что на самом деле Марион была гораздо хуже, но ни один
из них не посмел бы признаться в этом вслух. Она терпеть не могла, когда,
как она выражалась,
люди слоняются без дела
, и, встреться ей Бен с его
жалкими папочками, она не постеснялась бы полюбопытствовать, что это у него
в руках.
— Так как дела, Бен? Как успехи
Хэмптонов
в этом сезоне?
Бен некоторое время сидел неподвижно, внимательно наблюдая за другом, потом
спросил:
— А тебе не все равно?
— Насчет
Хэмптонов
действительно все равно. Что касается тебя... —
Улыбка Майкла казалась приклеенной к губам, а кожа была по-зимнему бледной,
хотя на дворе стоял погожий сентябрь и позади было жаркое, богатое
солнечными днями лето. — Ты никогда не был мне безразличен, Бен, ты же
знаешь.
— Зато ты наплевательски относишься к себе, Майкл. Давно ли ты в
последний раз смотрел на себя в зеркало? С такой рожей ты мог бы напугать и
мамочку Франкенштейна. Поверь, мы все хотим, чтобы ты отдохнул. Твоя мать,
я, все... Съездил бы, что ли, на мыс Код — там скоро начнется бархатный
сезон. А если вздумаешь упрямиться, я своими руками вытащу тебя из этого
паршивого кабинета и уложу хотя бы на травке перед офисом. Тебе просто
необходимо развеяться, слышишь?
Бен больше не улыбался. Он был серьезен как никогда, и Майкл понимал, что
друг настроен решительно. Но уступать он не собирался.
— Я бы и рад, Бен, но не могу. — Он покачал головой. — Сам
знаешь, сколько проблем у нас с канзасским проектом. А ведь, кроме него, у
меня есть еще сотни других дел, и каждое нужно довести до конца. Впрочем,
зачем я это тебе говорю? Ты же сам был вчера на заседании и прекрасно все
знаешь.
— На заседании, кроме нас с тобой, было еще двадцать человек, —
возразил Бен. — Вот пусть они этим и занимаются. Съезди куда-нибудь
хоть на уик-энд — за два дня ничего с твоим канзасским проектом не случится.
А может быть, ты до такой степени эгоист, что просто не хочешь ни с кем
делиться своей работой?
Но и Бену, и Майклу было слишком хорошо известно, что дело вовсе не в этом.
Работа, напряженная работа с утра и до позднего вечера, была для Майкла
наркотиком, позволявшим ему хотя бы на время отключиться от всего остального
и перестать вспоминать. И с каждым днем Майкл нагружал на себя все больше и
больше дел.
— Ну же, Майкл, — продолжал уговаривать Бен. — Подумай о
себе, отдохни... Хотя бы попробуй.
— Я просто не могу, Бен.
— Ну тогда я просто не знаю, что тебе сказать. — Бен развел
руками. — Посмотри на себя, Майкл, неужели тебе не все равно, что с
тобой будет? Ты же просто убиваешь себя, и ради чего? — Голос Бена
неожиданно набрал силу, так что его, наверное, было слышно даже в приемной,
и Майкл чуть заметно поморщился. — Зачем ты делаешь это с собой, Майкл?
Что толку, если ты загонишь себя в гроб работой — этим ты ее не вернешь. Ты
жив, черт побери, тебе двадцать пять лет, но ты тратишь свою жизнь
неизвестно на что. Ты стал совсем как твоя мать — готов костьми лечь ради
своей драгоценной работы. На кой черт это тебе? Жить, есть, пить, спать и
умереть ради своего треклятого бизнеса — неужели это все, что для тебя
теперь существует? Неужели ты стал таким, Майкл? Я в это не верю! Я знаю, у
тебя внутри живет совсем другой человек, и он мне нравится больше, но ты
обращаешься с ним, как с паршивой собакой, и мне надоело на это смотреть. Я
не дам тебе гробить себя. Послушайся моего совета — пошли эти бумаги к
черту, выйди на улицу, вспомни, что ты еще не умер. Пригласи к себе домой
эту свою секретаршу и займись с ней тем, чем мужчина должен заниматься с
женщиной. Оторви же наконец свою задницу от этого кресла, Майкл! Неужели ты
не слышишь, что на крышку гроба, в который ты добровольно себя заточил, уже
сыплется земля? Но ведь еще не поздно, Майкл!..
Он осекся, потому что Майкл, привстав и перегнувшись через стол, смотрел на
него с лютой ненавистью во взгляде. Кожа его стала еще белее, чем была, и на
ней выступила испарина, губы злобно кривились и дрожали.
— Убирайся отсюда, пока я не убил тебя! Вон!!! Это был вопль раненого
льва, и Бен невольно вскочил. Несколько секунд двое мужчин стояли друг
против друга, потрясенные и напуганные тем, что каждый из них выслушал и
почувствовал. Потом Майкл сел и провел ладонью по лбу.
— Извини, — проговорил он, пряча лицо в ладонях.
Он так и не взглянул больше на друга, и Бен, выждав немного, пожал плечами и
на цыпочках вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Сказать ему
было нечего.
Секретарша Майкла вопросительно покосилась на Бена, но промолчала. Должно
быть, она слышала и его прочувствованную речь, и яростный вопль Майкла.
Впрочем, его-то, наверное, слышал весь этаж.
Возвращаясь в свой кабинет, Бен встретил в коридоре Марион, но она была
слишком занята разговором с Каллоуэем, а Бен был не в том настроении, чтобы
обмениваться с ней обычными любезностями. Его буквально тошнило и от нее, и
от того, что она спокойно смотрит на то, как Майкл буквально губит себя.
Конечно, с ее точки зрения, это было только полезно — полезно для бизнеса,
для корпорации, для династии... И именно от этого Бена Эйвери и тошнило.
В тот день он ушел с работы только в половине седьмого, но, остановившись на
улице и задрав голову, Бен увидел, что в кабинете Майкла все еще горит свет.
И Бен знал, что свет этот будет гореть до одиннадцати, а то и до полуночи.
Почему бы, собственно, нет? Что Майклу делать дома — в небольшой, но
одинокой и пустой квартире, которую он снял месяца два тому назад?
Квартира эта находилась на Сентрал-Парк-Саут и расположением комнат
напоминала дом Нэнси в Бостоне. Бен был уверен, что и Майкл это знал; быть
может, поэтому он остановил свой выбор именно на этой квартире. Но потом что-
то случилось. Искра интереса к жизни, которая на первых порах еще теплилась
в Майкле, окончательно погасла, и он начал этот свой бесконечный рабочий
марафон, который не мог привести ни к чему хорошему. Благоустроить свою
новую квартиру у него уже не дошли руки, да он, как видно, не очень-то этого
хотел, и она оставалась пустой, холодной и одинокой. Обстановку ее нельзя
было даже назвать спартанской — скорее квартира напоминала тюремную камеру.
Из мебели там были только два складных стула, кровать и нелепая настольная
лампа, которая стояла на полу. Голые стены отзывались гулким эхом на каждый
шаг, на каждое слово, и Бен даже не мог представить себе, каково Майклу
возвращаться туда каждый день. Одно это могло свести с ума кого угодно.
Впрочем, Бен уже начал серьезно сомневаться в том, что Майкл обращает хоть
какое-то внимание на то, что его окружает. Так, например, в начале июля Бен
подарил Майклу три комнатных растения в горшках, причем нельзя было сказать,
чтобы они были очень уж прихотливыми или требовали какого-то особенного
ухода. Но к концу месяца все они пожелтели и высохли, а земля в горшках
сделалась твердой, как камень. Несмотря на это, все три горшка с мертвыми
цветами продолжали красоваться на подоконнике в гостиной, прекрасно
сочетаясь с горбатой черной лампой и нагоняя своим видом еще большую тоску.
Бен видел все это, и сердце у него сжималось от боли и беспокойства, но он
не знал, что здесь можно сделать. Наверное, этого не знал никто, кроме
Нэнси, но она была мертва. Неужели и Майкл хочет последовать за ней в вечную
тьму?..
При мысли о Нэнси Бен почувствовал в сердце почти физическую боль, подобную
той, что пронзала его сломанную ногу, когда он пытался встать слишком резко.
К счастью, Бен был молод — сломанные кости срослись быстро, и ему оставалось
только надеяться, что молодость поможет и Майклу. Впрочем, Бен знал, что
душевные раны не заживают порой годами и десятилетиями, а то, что Майкл
измучен и изранен, его друг понимал очень хорошо. Майкл храбрился, пытался
выглядеть беззаботным, но глаза выдавали его затаенную боль. Или лицо в
конце рабочего дня... Или бескровные, плотно сжатые губы, которые начинали
жалко дрожать каждый раз, когда Майкл терял над собой власть и позволял
взгляду унестись куда-то за окно, в бесконечное и пустое пространство,
пронизанное яркими лучами летнего солнца.
— Ну что, юная леди, разве я не сдержал своего обещания? По-моему, из
ваших окон открывается вид на сто тысяч долларов...
Питер Грегсон и Нэнси, сидевшие на балконе ее новой квартиры, обменялись
улыбками. Лицо Нэнси все еще было забинтовано, но глаза, смотревшие сквозь
щелочки в повязке, смеялись. Руки ее теперь были свободны. Правда, они
выглядели несколько по-другому, но они сохранили свою изящную форму и были
подвижны и легки.
С того места, где они сидели, была прекрасно видна вся бухта: мост Золотые
Ворота находился слева, Алькатрас лежал справа, а прямо виднелся округ
Марин. С другого конца вытянутого вдоль всего фасада балкона открывался
красивый вид на восточную и южную часть города. Подобное расположение дома
позволяло Нэнси любоваться в равной степени и восходами, и закатами, и она
порой просиживала здесь целыми днями, благо с тех пор, как Питер снял для
нее эту квартиру, погода была ясной и теплой.
— Ты меня совершенно избалуешь, Питер, — ответила Нэнси, с
наслаждением потягиваясь.
— Ты этого заслуживаешь, — ответил он серьезно. — Кстати,
хорошо, что напомнила... Я тебе кое-что принес.
Нэнси выпрямилась в кресле и радостно захлопала в ладоши, словно маленькая
девочка в ожидании подарка. Питер никогда не приходил к ней с пустыми
руками. Это мог быть цветок, новый журнал, книга, смешная шляпка, прелестный
платок из полупрозрачного газа или пара деревянных браслетов — вроде тех,
которые Питер подарил ей после того, как закончил работу над ее руками. Эти
небольшие знаки внимания были очень дороги Нэнси.
Но сегодня Питер, похоже, задумал что-то совсем особенное. Когда он вошел,
она сразу обратила внимание на большой сверток в его руках и догадалась, что
Питер принес ей еще одну
пустяковину
, однако вручать подарок он не спешил.
Сверток остался лежать под зеркалом в прихожей, и заинтригованная Нэнси весь
вечер сгорала от любопытства.
И вот теперь Питер поднялся с кресла и с таинственной улыбкой ушел в дом.
Когда он вернулся, Нэнси заметила, что сверток не просто велик, но и
довольно тяжел, и не ошиблась. Питер положил его ей на колени и чуть
отступил назад.
— Что это, Питер? Какой тяжелый!.. Как камень. — Ей не терпелось
поскорее развернуть сверток и узнать, что там.
— Да, это самый большой изумруд, который я только смог найти в
ближайшей лавчонке, — с усмешкой сказал Питер.
— Сейчас посмотрим... — Нэнси развернула бумагу и охнула, увидев, что
принес ей Питер. В коробке лежал очень дорогой фотоаппарат.
— Ах, Питер, ты просто гений! Какой замечательный подарок! —
вырвалось у нее. — Но мне, право, неловко...
— Ничего особенного тут нет, — перебил Питер с неожиданной
горячностью. — Кроме того, я рассчитываю, что ты отнесешься к этой
штуке со всей серьезностью.
Они оба хорошо знали, как сильно беспокоило Нэнси то обстоятельство, что
после аварии ей больше не хотелось рисовать. И дело было не в искалеченных
руках — Питер сумел полностью восстановить двигательные функции, так что
после небольшой тренировки Нэнси могла бы вернуться к любимому занятию. Но
она не хотела, вернее — не могла. Каждый раз, когда она задумывалась о
красках и кистях, что-то как будто останавливало ее. Ее старые картины,
которые сиделки привезли из Бостона, так и остались нераспакованными и
пылились в кладовке. Нэнси не хотелось даже смотреть на них, не говоря уже о
том, чтобы создавать что-то новое.
Другое дело — фотоаппарат.
В глазах Нэнси вспыхнул восторг и радостное нетерпение, и Питер мысленно
поздравил себя с удачей. Похоже, он нашел правильное решение. Нэнси просто
необходимо было новое дело, новые возможности, ибо прежние только будили в
ней тяжелые воспоминания. И это было правильно — из старых кирпичей новый
дом не построишь.
— Между прочим, — сказал Питер, прикидываясь равнодушным, —
там внутри есть инструкция по пользованию этим аппаратом. Чертовски сложная
штука! Во всяком случае, чтобы разобраться в ней, моего медицинского
образования не хватило. Может, у тебя что-нибудь получится.
— Гм-м, посмотрим...
Нэнси достала из коробки инструкцию и углубилась в чтение. Время от времени
она откладывала ее в сторону и принималась вертеть фотоаппарат в руках, чуть
слышно бормоча что-то себе под нос. Она была так поглощена этим занятием,
что Питер подумал, уж не забыла ли она о нем. Он уже собирался напомнить
Нэнси о своем существовании, когда она выпрямилась и небрежно взмахнула
маленькой книжечкой.
— Это очень просто, Питер, — сказала она. — Смотри, если не
хочешь пользоваться автоматикой, то вот это колесико устанавливает
диафрагму...
Питер понял, что угодил в десятку, и, довольный, откинулся на спинку кресла.
Прошло еще полчаса, прежде чем Нэнси снова вспомнила о нем. Она неожиданно
подняла голову и посмотрела на него, и по ее глазам Питер понял, как она
рада и благодарна ему.
— Это самый замечательный подарок, какой я когда-либо получала, —
с чувством сказала она.
Если не считать голубых бус, которые...
Закладка в соц.сетях
