Жанр: Любовные романы
Тридцатая любовь Марины
....
Продолжая улыбаться, Марина подтерлась влажным полотенцем, накинула
халат и вышла.
Возле двери торопливо застегивал пуговицы рубашки Сергей Николаич:
— Марин, давай в темпе танго... мне щас убегать...
— А позавтракать?
— Не успею наверно...
— Успеешь. Умывайся, я приготовлю...
— Попробуем. Кстати, у тебя побриться нечем?
— Там на полочке.
— Ага.
Пока он брился и умывался, громко отфыркиваясь, Марина убрала со стола
остатки вчерашнего ужина, поджарила яичницу с колбасой, вскипятила немного
воды.
Вскоре Сергей Николаич бодро вошел в кухню, оттопыривая подбородок и на
ходу затягивая узел галстука:
— Вот. Порядок...
— Садись, — Марина ловко переложила глазунью на тарелку.
— Отлично! — улыбнулся он, чмокнул ее в висок и сел, — А быстро ты
готовишь...
— Сейчас чай заварю, — проговорила Марина, вытряхивая в ведро окурки
из пепельницы.
Отломив хлеба, он придвинул к себе дымящуюся тарелку, вопросительно
поднял глаза:
— А ты?
— Да я потом, — отмахнулась Марина, заваривая ему чай в большой
кружке.
— Нет, так не пойдет. Садись. Это из трех яиц?
— Из четырех.
— Вот и как раз на двоих.
— Я не хочу, Сереж...
— Садись, без разговоров. У меня времени нет лясы-балясы точить.
Марина села рядом.
Они стали молча есть из тарелки. Сергей Николаич хватко держал вилку
своими крепкими пальцами, согнув мизинец колечком; челюсти его быстро
двигались, под смуглой кожей скул мелькали упругие бугорки мышц.
Марина осторожно ковыряла вилкой горячую яичницу, глядя как грубо и
решительно кромсает его вилка бело-желтую массу.
— Сережа, а у тебя братья или сестры есть? — спросила она.
Не отрывая сосредоточенного взгляда от тарелки, он упрямо качнул
головой:
— Когда я ем--я глух и нем... Марин Иванна... ешь, а то не поспеем...
Марина послушно принялась за еду. Доели молча.
Отломив кусок хлеба, Сергей Николаич насадил его на вилку, вытер
тарелку и, запихнув в рот, щелкнул пальцами:
— А теперь чайковского!
Марина разлила заварку, добавила кипятку.
— Был братишка, — проговорил он, громко и быстро размешивая сахар, --
На три года моложе меня. В пятьдесят втором от склероза легких умер.
— Как так?
— Да вот так. Было воспаление. А фельдшер районный пеницилин пожалел.
Выходили кое-как, а после осложнения, да осложнения... Ему шестнадцать
только тогда исполнилось...
— А вы где жили?
— Под Архангельском.
— В деревне?
— Да...
Он соорудил себе увесистый бутерброд, решительно откусил и, быстро жуя,
тут же прихлебнул чай:
— Я вообще-то... ммм..; по утрам очень... суп уважаю... знаешь, как
щами или борщом со свининкой заправишься... день можно на всю катушку
пахать... в супе только и сила... а бутербродики, да кофейки... это не
по-рабочему...
— Кофе не любишь?
— Ненавижу. Горечь одна, а сытости никакой. Лучше молочка с мякишем...
ммм... кружечку засадишь — и порядок... знаешь, навитаминишься как...
Марина не торопясь пила чай, наблюдая как неимоверно быстро
расправлялся Сергей Николаич с бутербродом.
— Ммм... или еще сардельку утром... нормально так... ммм...
питательно... а чего ты без хлеба ешь?
— Я не хочу...
— Хлеб надо есть! От него вся сила, — дожевывая, он сжал кулак, — Он
— всему голова. Крепость дает, основу...
Покачав чашкой и выплеснув остатки в рот, он встал, хлопнул в ладоши,
потер:
— Нормально. Спасибо, Марин...
Марина встала с чашкой в руке:
— Может еще чего-нибудь?
— Нет, спасибо.
Он прошел в коридор и стал одеваться, что-то напевая.
Поставив недопитую чашку, Марина вышла следом и стала, прислонившись к
косяку.
Сергей Николаич обмотал шарф вокруг шеи, придерживая его подбородком,
снял с вешалки пальто, стремительно и шумно ворвался руками в просторные
.рукава, так что мелочь громко звякнула в больших накладных карманах:
— Оп-ля...
Улыбаясь, Марина смотрела на него:
— Ты знаешь... я тебе так завидую...
— Почему? — быстро спросил он, застегиваясь.
Марина пожала плечами и вздохнула.
Достав из кармана перчатки, он снял с полки шапку:
— Так почему завидуешь?
Марина молча смотрела на этого человека, не подозревавшего, ЧТО он
открыл ей в прошедшую ночь.
Она вздохнула и опустила голову.
Сергей Николаич внимательно посмотрел на нее, потом на часы и вдруг
по-чапаевски разрубил ладонью сумрачный воздух коридора:
--А ну-- одевайся! Вместе поедем!
Марина вздрогнула, мурашки пробежали по ее спине:
— Как...
— Вот так! Хватит прозябать, Марина Ивановна. Жить надо, а не
прозябать! Жить! Нахлобучив шапку, он взялся за замок:
— Пять минут на сборы даю! Паспорт возьми с собой. И оденься
нормально, без щегольства. На завод поедем...
Он открыл дверь и вышел.
Марина метнулась в комнату, распахнула платяной шкаф.
Кожаная рокерская куртка, вельветовый комбинезон, яркий свитер... не
то, не то...
Она выхватила из этой груды простые, давно уже неношенные брюки, серую
водолазку, белый лифчик и шерстяные трусики.
— Сейчас, Сереж, сейчас...
Лифчик непривычно стянул грудь, трусики полезли вверх по ногам:
— Сейчас, сейчас...
Быстро одевшись, она подбежала к столу:
— Так... паспорт...
Паспорт лежал в тумбе, в верхнем ящике.
Диплом... бабушкины облигации... письма, письма, письма... паспорт.
Быстро вытащила его из-под груды писем, улыбнулась, пряча в карман, и
только сейчас почувствовала, что кто-то мешает ее радости.
Марина подняла глаза и столкнулась с колючим недобрым взглядом.
Выражение треугольного лица на фотографии так поразило ее, что она
оцепенела.
За ночь лицо приобрело черты злобы, недовольства и мстительности.
Угрюмые глазки сверлили ее. Упавшие на лоб пряди злобно тряслись.
— Сссука... — шипели тонкие губы.
Розоватые блики играли на фотографии.
Марина выглянула в окно.
Там внизу, в рассветном бледном воздухе прямо напротив черного входа в
магазин пылал костер из гнилых ящиков.
Внезапное решение поразило ее своей простотой. Она улыбнулась, а ОН,
словно поняв, зашипел, затрясся сильнее:
— Сссука... сссука...
Протянув руку, она сорвала его со стены — только булавки посыпались на
стол.
Торчащий в большом ящике ключ напомнил о содержимом.
Марина побежала на кухню, сняла с гвоздя большой целлофановый пакет,
вернулась и, чувствуя пьянящую, нарастающую с каждым движением свободу,
вытянула ящик из пазов. Тяжелый и громоздкий он сразу потянул руки вниз, но
там ждал мутный исцарапанный целлофан: Библия, Чуковская, ГУЛАГ, — все
закувыркалось, распахиваясь, мелькая фотографиями и строчками.
Вытряхнув ящик, сунула в пакет фотографию, выбегая, оглянулась.
Со стены никто больше не смотрел.
Только проступал бледный, еле заметный квадрат.
Сергей Николаич нервно курил у подъезда, когда она выбежала, обняв
угловатый пакет.
— Это что еще? — нахмурился он.
Марина улыбнулась:
— Это так... надо сжечь... ненужное прошлое...
— Аааа... — равнодушно протянул он и кивнул, — Ну, пошли быстрей.
Костер был по пути. Он пылал ярко и громко.
Два заспанных грузчика в рваных ватниках обрушили на него новые ящики и
скрылись в черном дверном проеме.
Запыхавшаяся Марина подошла к костру, заметив как сильно растопил он
подмерзший ледок, размахнулась и бросила набитый книгами пакет.
Пролетев сквозь порывистые желтые языки, он с хрустом провалился в
рассыпчатый янтарный жар, и тут же целлофан пронзительно затрещал,
свертываясь. Книги рассыпались, пламя охватило их.
Фотография скорчилась, треугольное лицо сверкнуло омерзительной
гримасой и пропало навсегда. Тетрадь зашевелилась, горящие страницы
скручивались черными рассыпающимися трубочками, замелькали фотографии.
Вика... Наташка... Нина...
Два грязных поломанных ящика с треском рухнули в .костер, накрыв
горящие книги.
— Вот и все... — прошептала Марина, чувствуя на лице теплоту пламени.
Она устало улыбнулась.
— А Стендаля-то зачем? — усмехнулся Сергей Николаич, бросая в костер
окурок.
— Надо, — тряхнула головой она и облегченно вздохнула, — Ну, пошли
теперь...
На автобусной остановке толпился народ.
Рассвет набирал силу: грязный осевший снег побледнел, мутно-синие
облака на востоке порозовели.
Отодвинув рукав, Сергей Николаич посмотрел на часы:
— Припаздываем. Плохи дела.
— Может такси возьмем? — спросила зябко Марина.
— Ишь ты, таксошная какая! — усмехнулся он, — Привыкла деньгу
проматывать! Нет, Марина. Такси — это баловство. Пролетариату общественный
транспорт дан для передвижения. Так что, давай как все.
Подошел автобус.
Он был основательно переполнен и слегка осел на правый бок.
Его быстро обступили.
Разошлись двери, но никто не вылез, наоборот, — тесно стоящие
пассажиры подались глубже.
— Вперед! — бодро взял Маринину руку Румянцев и, проталкиваясь, полез
в автобус.
С трудом они втиснулись, поднялись по ступенькам, раздвигая и тесня
стоящих.
— Чего толкаешься... — сонно повернулся к ним какой-то парень в синей
нейлоновой куртке.
Ничего не ответив, Сергей Николаич обратился к Марине:
— У тебя проездной?
— Нет. Вот пятачок.
— Давай.
Его пальцы взяли пятак, рука потянулась над чужими плечами:
— Опустите пожалста...
Автобус резко качнуло, сзади навалились, Марина вцепилась в
вертикальный поручень, облепленный многими руками.
Ей давно уже не приходилось ездить так рано — за мутными стеклами
автобуса еще светились фонари и окна; то и дело вспыхивающий розовым восток
мелькал за сероватыми коробками домов.
— Ну как, жива? — дохнул ей в затылок Сергей Николаич.
С трудом поворачиваясь к нему, она кивнула:
— Народу сколько...
— Ну и хорошо, — рассмеялся он, — В тесноте, да не в обиде.
Автобус стал поворачивать, их прижало к окну.
Сергей Николаич поднял руку и украдкой погладил Марину по щеке:
— Выспалась?
— Выспалась... — улыбнулась она.
— А я вот так каждый день. Хоть мне и к девяти положено.
— Почему?
— Да не могу и все тут. Как привык, так и встаю в шесть. По
будильнику. Не могу валяться, когда другие работают.
— А машины персональной нет у тебя?
— Отказался. У нас заводик небольшой. Всего-то три волги прикрепили.
Директору, главному механику, ну и мне полагалась. Только я нашему главному
инженеру уступил. Он в Красногорске живет. Человек пожилой. А ему-то к семи
обязательно нужно, как штык. Вот я и уступил...
— Но тебе от нового дома совсем близко...
— Да. Близко. Зато в райком несподручно. На двух автобусах...
Автобус остановился, медленно расползлись половинки дверей, пассажиры
стали выходить.
— А у тебя метро-то совсем рядом, — пробормотал Сергей Николаич,
помогая ей сойти.
— Да. Десять минут езды.
— Счастливая, — засмеялся он, заправляя выбившийся во время
автобусной давки шарф.
В метро было так же тесно, как и в автобусе. Полусонные люди стояли в
поезде близко друг к другу.
Марина с интересом разглядывала их и улыбалась самой себе.
Раньше она косилась на них с презрением, старалась ездить на такси,
чтобы не видеть близко эти заспанные лица.
А теперь... Это было так ново, что улыбка недоумения все сильнее
растягивала ее губы.
— Ты что смеешься? — наклонился к ней Сергей Николаич.
— Да так... ничего... — облегченно вздохнула она.
Неожиданно поезд остановился между двумя станциями.
В окнах застыли какие-то сумрачные трубы и кабели, тишина повисла в
вагоне, только шуршала одежда переминающихся людей.
Марина продолжала рассматривать их неподвижные фигуры.
Они были близки ей, как никогда, но их молчание становилось гнетущим.
Марина повернулась к Сергею Николаичу, чтобы не нарушить тишины, еле
слышно спросила:
— Разве нечего сказать?
Он вздохнул, лицо стало серьезным:
— Время еще не пришло. А сказать есть что. Поезд дернулся, пополз и
стал набирать скорость:
— А что мешает? — спросила Марина.
— Америка! — серьезно ответил он и снова вздохнул, — Ты это поняла?
Она кивнула.
Завод Малогабаритных Компрессоров стоял недалеко от метро, — свернули
за угол большого старого дома, пересекли трамвайную линию и оказались у
проходной.
На больших сетчатых воротах висели крупные облупившиеся буквы: ЗМК.
Возле проходной никого не было.
— Припоздали, — пробормотал Сергей Николаич, глядя на часы, — Ну,
ничего. День сегодня особый.
Открыв дребезжащую дверь, он пропустил Марину вперед, кивнул сидящему
возле вертушки вахтеру:
— Привет, Михалыч.
— Доброго здоровья, Сереж, — улыбнулся старик, — Что-то сегодня
поздновато...
— Правильно. А потому что день исключительный.
— Понял, — улыбнулся вахтер.
Миновав вертушку, они прошли по широкому коридору, потом оказались на
лестнице.
— Видишь — нет никого. Все уж на своих местах. Дисциплина...
— Это завод шумит? — спросила Марина, прислушиваясь к равномерному
гулу.
— Да. На первом у нас все цеха. А на втором — администрация... --
проговорил Сергей Николаич, на ходу расстегивая пальто, — Пошли!
Они поднялись на второй этаж.
Им встретились несколько человек, все они приветливо поздоровались с
Румянцевым.
— Сереж, а сколько у вас человек на заводе? — спросила Марина.
— Тысяча семьсот сорок.
— Много.
— Не очень. У нас заводик небольшой. Но зато среди районных
предприятий третье место держим. Вот как.
— Молодцы...
Прошли по ярко освещенному коридору с множеством обитых дверей, Сергей
Николаич вынул ключи.
Его кабинет был у самого поворота — коричневая дверь с табличкой:
Он сунул ключ в замок, повернул и решительно распахнул дверь:
— Входи.
Марина вошла.
Кабинет был небольшим — два стола, два коричневых сейфа, портрет
Ленина на стене, вешалка в углу.
— Раздевайся, — проговорил Сергей Николаич, рывком сбрасывая с себя
пальто, — Как тебе мои апартаменты?
— Уютный кабинетик, — улыбнулась Марина, раздеваясь, — А второй стол
зачем?
— Тут секретарша сидит. Зиночка. Но она к девяти приходит. Как и
положено.
Повесив свой плащ рядом с его пальто, Марина сняла платок, поправила
волосы.
Сергей Николаич достал расческу, быстро причесался, снял трубку
телефона, набрал номер:
— Люся? Доброе утро... Владимир Иваныч у себя? Да? Куда? Ясно... во
сколько теперь?.. Вот как... А как же с планеркой? Он успеет к одиннадцати?
Точно? Ну, хорошо... всего...
Положив трубку, он улыбнулся Марине:
— Отбой. Планерка в одиннадцать.
Марина рассматривала почетную грамоту, висящую на стене под портретом:
— Ты начальником цеха был?
— Да. Вот отметили.
— Молодец...
Он достал сигареты, протянул ей, но она отрицательно покачала головой.
— Знаешь, — пробормотал он, закуривая, — Пойдем-ка по заводу
пройдемся. Я тебе весь наш улей покажу, все хозяйство... Только ты волосы
повяжи чем-нибудь. У нас таких русалок к станкам не подпускают.
Марина повязала волосы платком, стянув его узлом на затылке.
— Вот, порядок, — улыбнулся Сергей Николаич, — Пошли!
Они двинулись по коридору, спустились по лестнице, повернули и
оказались в большом просторном цехе.
Здесь громко работали какие-то высокие, похожие на муравьев машины,
непрерывно долбя почему-то громко лязгающему.
Возле машин суетились рабочие. В основном это были мужчины.
Заметив вошедших, кое-кто из них приветливо помахал Сергею Николаичу.
Он ответно потряс сцепленными замком руками:
— Салют!
Марина с радостным удивлением рассматривала цех. Машины-муравьи стояли
двумя рядами по 4 в каждом.
— Что это за чудеса? — прокричала она в ухо Сергею Николаичу.
— Это цех штамповки! — так же громко ответил он, — Здесь штампуют
некоторые детали для компрессора. Пошли, посмотришь!
Они приблизились к крайней машине.
За ней стоял рослый широкоплечий парень с копной курчавых волос.
Схватив рукавицами два небольших желтых листа, он положил их под пресс
в специальные выемки, повернул рычажок.
Круглый пресс со свистом опустился. Потом быстро отошел.
В выемках остались лежать, дымясь, желтые замысловатые крышки.
— Здорово... — пробормотала Марина, но никто не услышал.
Парень забрал крышки, бросил их в полупустой ящик, а из другого снова
вытащил две полоски.
Опять они послушно легли в выемки, опять опустился пресс, отошел, и
новые крышки со звоном полетели в ящик.
"Как просто и гениально", — подумала Марина, — "Наверно так же и
крышки для кастрюль делают. А я вообще не представляла себе это..."
Сергей Николаич вынул из ящика одну из желтых крышек, положил Марине на
ладонь.
Крышка была теплой и очень красивой. Неоновый свет играл на ее изгибах
и выпуклостях.
— Это верхний корпус компрессора! — прокричал Румянцев.
— Очень похоже на крышку!
— Так это и есть практически — крышка! А нижний корпус льется из
чугуна! Красивая?
— Да! А почему и нижнюю часть штамповать нельзя?
— Она более сложная! Там в ней все основные узлы крепятся! Без литья
не обойтись!
— А та машина что делает?
— Обратные клапаны штампует!
— А почему так громко?
— Так уж получается! — засмеялся Румянцев и взял Марину под локоть,
— Ну, идем в литейку!
Литейный цех был рядом.
В нем пахло чем-то кисловатым, высились две громадины, стояли железные
ящики, полные грубых сероватых деталей, тянулся ленточный конвейер.
— Это печи, — проговорил Сергей Николаич, указывая на громадины, --
Там чугун плавится, потом разливается по опокам. Их после разламывают,
детали чистят — и дальше.
— Как тут душно... — пробормотала Марина.
— А как же. Температура в печах большая. Но вообще-то это потому что
вентиляторы еще не включены.
— А там что за цех? — показала Марина на распахнутую дверь...
Сергей Николаич улыбнулся и вздохнул:
— А это мой. Бывший мой.
Они двинулись вперед, пропуская нагруженную деталями электротележку с
высоким худым парнем на подножке.
Парень проехал, Марина вошла и ахнула.
Они оказались в просторном светлом помещении, полном станков, людей,
света, звуков и запахов. Здесь все двигалось, мелькало, блестело, гудело и
грохотало, посверкивая подвижным металлом.
Необычное зрелище настолько поразило Марину, что она не сразу обрела
дар речи: глаза жадно смотрели, в ушах звучала чудесная музыка машин.
— Что это? — разлепила она пересохшие губы.
— Механический цех, — бодро проговорил Румянцев, — Я сюда еще
мальчишкой пришел. Сразу после техникума.
Стоящие за станками рабочие заметили его.
— Николаичу привет! — крикнул белобрысый парень и поднял сжатый
кулак.
— Привет, ударник! — ответно крикнул Сергей Николаич, ближе подходя с
Мариной.
— Сереж, это твой новый заместитель? — улыбнулся, сдвигая защитные
очки на лоб, широколицый усатый рабочий.
— Нет. У меня пока замов не предвидится. Просто хочет человек завод
посмотреть.
— Что ж, дело хорошее, — подмигнул широколицый и стал вытирать руки
ветошью, — Тут посмотреть есть что.
Его длинный, покрашенный голубоватой краской станок неимоверно быстро
вращал что-то продолговатое, похожее на небольшой валик. Вокруг валика
дрожала, отслаиваясь, ровная стружка, что-то поскрипывало и лилась из
краника белая, остро пахнущая жидкость.
Усатый рабочий приветливо рассматривал Марину:
— Интересно?
— Очень, — искренно улыбнулась она, — А что это такое?
— Токарный полуавтомат, — ответил Сергей Николаич, — Он обрабатывает
стальной валик, который потом разрезается на поршни.
— А зачем льется?
— Это эмульсия. Она охлаждает резец. Здесь скорость резания большая,
резец может сгореть. Чтоб это не случилось — его охлаждают.
— Здорово...
Сзади подошли два рабочих в синих комбинезонах:
— Здравствуйте, Сергей Николаич.
— С добрым утром. Как работается?
— Хорошо. Только Селезнев болеет.
— Мастер?
— Ага.
— А заменяет кто?
— Бахирев, а кто же еще...
— Понятно.
Марина любовалась пляской отслаивающейся стружки. Извиваясь и крутясь,
стружка падала на широкую ленту, которая медленно ползла и сваливала ее в
просторный ящик.
— Сергей Николаич! — закричал из-за станка полный лысоватый рабочий,
— Ты потряс бы Кузовлева, пусть нам еще пару наладчиков подкинут, а то вон
фрезерный как стоял, так и стоит! Потом руками разводить начнут!
— А что — сломался? — нахмурился Румянцев.
— Еще вчера. А их недопросишься, бригада Габрамяна заарканила и
привет!
— А что ж вы Бахиреву не скажете?
— Так он к ним ходил — отмахиваются и все.
— Ладно, я разберусь.
Марина осторожно шла по цеху, разглядывая станки.
— Что, дочка, подмогнуть пришла? — улыбнулась ей полная розовощекая
женщина, ловко вынимающая из лап станка обработанную деталь и вставляя
новую.
Марина подошла ближе.
— На практику? — еще шире улыбнулась женщина, пуская станок.
— Да нет. Я просто так, — пробормотала Марина.
— Я уж думала — студенты. Только они ведь обычно летом приходят.
— Я не студентка, — рассмеялась Марина и добавила, — Какой хороший
завод у вас.
— Да. Завод хороший, — с гордостью согласилась женщина, — Хоть и
небольшой, а передовой. А цех наш — образцовый. Лучший цех. Видишь --
светлый какой, любо-дорого здесь работать.
— Да. Здесь мило, — вздохнула Марина.
Солнце уже взошло, длинные лучи протянулись от высоких больших окон,
упали на станки и рабочих, смешиваясь с холодноватым неоновым светом.
Подошел Сергей Николаич.
— Товарищу Румянцеву привет! — улыбнулась женщина.
— Здравствуй, Зина, здравствуй. Вы уже знакомы?
— Да... то есть... нет... — забормотала Марина.
Но работница просто протянула ей руку:
— Зина Космачева.
— Марина Алексеева, — пожала руку Марина.
— Вон на том станке я работал, — показал пальцем Сергей Николаич, --
Правда, его обновили, мой старого выпуска был. Но операция та же. Пошли
покажу.
Они двинулись меж рядов и свернули к двум одинаковым станкам.
Один пустовал, за другим работал молодой коренастый парень.
— Здрасьте, Сергей Николаич.
— Здравствуй, Володя. Как работается?
— Спасибо, хорошо. Что-то редко заходить стали к нам, — улыбнулся
парень, подвозя поближе тележку с необработанными еще деталями.
— А что ж, вы без меня пропадете? У вас свое начальство есть.
— Начальство-начальством, а вы уж не забывайте. — парень склонился
над станком.
— Не бойсь, не покину, — пошутил Сергей Николаич и подвел Марину к
свободному, — Это расточный станок чешского производства. Очень путевая
машина.
Он любовно похлопал станок ладонью.
— Помнишь, мы в литейке были?
— Помню.
— Там корпуса льют, а в этом цехе их обрабатывают, делают другие
детали и собирают все вооон там, в сборочном.
— А почему этот станок не работает? — спросила Марина, с интересом
разглядывая необыкновенную машину.
— Он-то работает, да рабочего нет.
— Почему?
— Рук не хватает. Работал тут один, да ушел потом. Так что теперь
Володька за двоих пашет.
— Тяжело ему?
— Ничего, он парень крепкий. Тем более платят у нас сдельно. Не
жалуется. Ну что... тряхнуть стариной, что ли?
Сергей Николаич быстро снял пиджак, передал Марине:
— Ну-ка, подержи...
Она приняла этот пахнущий табаком и мужчиной пиджак, повесила на руку.
— Ну! Сергей Николаич! Теперь живем! — задорно подмигнул Володя.
Румянцев засучил рукава, нажал красную кнопку и рывком придвинул к себе
одну из переполненных заготовками тележек.
Подхватив деталь, он одел ее на два штырька, повернул рычажок.
Металлические лапы намертво прижали, рука повернула другой рычажок. Ожили
два валика, завертелись и двинулись. Вскоре они коснулись детали,
послышалось шипение разрезаемого металла, на брезентовую ленту посыпалась
мелкая стружка.
Через минуту Сергей Николаич заменил деталь и снова резцы с жадностью
врезались в нее.
Марина смотрела, затаив дыхание.
Его мускулистые смуглые руки с каждым новым движением обретали
изумительную ловкость и проворство, детали послушно одевались на штырьки,
рычажки мгновенно поворачивались, резцы яростно крутились, стружки струйками
сыпались из-под них.
Руки, крепкие мужские руки... Как все получалось у них! Как свободно
обращались они с грозной машиной, легко и уверенно направляя ее мощь.
Лоб его покрылся испариной, губы сосредоточенно сжались, глаза
неотрывно следили за станком.
Марина смотрела, забыв про все на свете.
Ее сердце радостно билось, кровь прилила к щекам, губы раскрылись.
Перед ней происходило что-то очень важное, она чувствовала это всем
существом.
Эти мускулистые решительные руки подробно и обстоятельно рассказывали
ей то, что не успел или не сумел рассказать сам Сергей Николаич. Монолог их
был прост, ясен и поразителен.
Марина поняла суть своим сердцем, подалась вперед, чтобы не пропустить
ни мгновения из чудесного танца созидания.
А танец длился и длился, груда обработанных корпусов росла, казалось
она займет все пространство вокруг станка, но вдруг, сняв последний корпус,
руки нажали черную кнопку, гудение оборвалось, резцы стали крутиться
медленней, а когда остановились, Марина подняла голову и удивленно
вздрогнула: станок со всех сторон окружали люди. Все они смотрели на
Румянцева.
— Все... — устало выдохнул он, тяжело дыша и вытирая пот со лба
тыльной стороной ладони.
— Ну, ты герой, Сергей Николаич! — нарушил тишину пожилой седовласый
человек в элегантном сером костюме и, улыбаясь, захлопал в ладоши, — Вот
как работать надо, товарищи!
Все оживленно зааплодировали, только Марина, как завороженная, смотрела
на груду деталей.
Румянцев вытер руки протянутой кем-то тряпкой и взял у Марины пиджак.
— Забрали у нас такого парня! — смеясь, обратилась к седовласому
Зина, — Он бы нам
...Закладка в соц.сетях
