Жанр: Любовные романы
Тридцатая любовь Марины
...робормоченная со знакомым львиным подрыкиванием,
заставила ее подпрыгнуть:
— Хуй и писда ыграли в косла, хуй споткнулс и в писду воткнулс!
— Тони... Господи, Тони!
— Марина, привет! — расхохоталась трубка и Марина почувствовала на
щеке густые пшеничные усы.
— Тони, милый, где ты?!
— В России, Мэри! Вчера прылетел. Как дела?
— Да хорошо, хорошо. Ты надолго?
— Нет, на три дня.
— Ой, как мало...
— Ничего. Ты дома?
— Да, да. Ты один?
— Нет, с группой.
— С какой группой?
— Турыстической! — по-солдатски рявкнул Тони и засмеялся.
— Невероятно... Слушай, Тонька, приезжай ко мне!
— Не могу, Маринучка.
— Почему?
— Веду своих в Крэмл.
— В Кремль? Чего там смотреть? Ментов что ли?
— Не знаю. Чего-нибудь. Мне все равно... Может мы потом обедать
вместе?
— Давай. А где?
— Метрополь? ЦДЛ? А может в нашем?
— Да ну. Давай где-нибудь подальше.
— У Сережи?
— Он сидит полгода уже, твой Сережа.
— Как?
— Так. За фарцу иконами. Но это неважно, все равно поехали туда.
— O'kay. Я за тобой заеду. Около двух.
— Жду, милый.
В два они уже сидели за квадратным ореховым столиком, ожидая
возвращения проворного официанта.
Тони курил, не переставая улыбаться. Марина, оперевшись локтями о стол,
а подбородком — о сцепленные пальцы, смотрела на него.
Тони. Тоничка. Тонька.
Все такой же: пшеничные — ежиком — волосы, брови, усы. Шведская
оптика в пол-лица, курносый нос. Светло-серый костюм, темно-серый галстук с
голубым зигзагом.
— Ну, как же ты поживаешь, Тонька-перетонька?
— Нормально. А ты?
Марина вздохнула, вытянула из квадратной коробки сигарету, и тут же
перед глазами вспыхнул огонек.
— Мерси. Я вроде тоже ничего.
— Ты какая-то грустная. Почему?
— Не знаю. Это неважно. Ну ее к чорту эту грусть.
— Правильно.
Официант принес водку, черную икру, масло, горячие, белые от муки
калачи и салат "Столичный".
— Отлично, — Тони подхватил запотевший графинчик, разлил, — Мери, я
хочу выпить за...
Но Марина, порывисто протянув свою узкую руку, коснулась его пальцев,
подняла свою рюмку:
— Милый, милый Тони. Знаешь... как бы тебе это объяснить... вобщем...
Ну их всех на хуй! Пусть цветет все хорошее. А все плохое катится в пизду.
Гори вся грусть-хуйня синим пламенем!
Тони восхищенно качнул головой, чокнулся, оттопырив мизинец:
— Браво! Давно не слышал такого!
Марина опрокинула рюмку и тут же поняла, что сегодня сможет
безболезненно выпить литр этой обжигающей прекрасной жидкости.
— Прелесть... — пробормотала она, отломила дужку калача, намазала
маслом, потом икрой.
Тони принялся за салат. Забытые сигареты дымились в пепельнице,
обрастая пеплом.
— А почему ты всего на три дня? — спросила она, с жадностью уничтожая
блестящий икрой хлеб.
— Так получилось. Я же теперь не фирмач, а учитель русского языка.
— С ума сойти. Значит мы товарищи по несчастью?
— Почему — по несчастью?
— Потому что потому, — пробормотала Марина и кивнула, весело потирая
руки, — Наливай!
Водка снова прокатилась по пищеводу, калач хрустел корочкой, дышал
теплым мякишем.
Тонины очки блестели тончайшими дужками, пшеничные волосы топорщились.
"Господи, если он меня не выведет из ступора, тогда просто ложись и
помирай. Да, собственно, какого хрена я раскисла? Что случилось? С Сашкой
поругалась? Ну и чорт с ней. Новую найдем. Сон плохой приснился? Подумаешь!
Ишь, раскисла, как простокваша. В руках себя держать надо, Мариночка."
— Тонька, расскажи как там у вас? Ты Витю часто видишь?
— Виктора? Да. Он про тебя интересуется очень. Вспоминает.
— Серьезно? А как у него вообще? Он где пашет?
— Работает? На "Свободе".
— У этих алкоголиков? Молодец!
— Да у него все o'kay. И второй сын родился.
— Ни фига себе, — Марина тряхнула головой, поедая вкусный салат, --
Ну, за это выпить сам Бог велел.
— Да, да! — засмеялся Тони, наполняя рюмки.
Чокнулись, выпили.
Марина быстро расправилась с салатом, взяла сигарету:
— Тонь, а ты чего не пойдешь на "Свободу" или на "Голос" на
какой-нибудь?
Он махнул рукой:
— Ааа, зачем. Меня тогда сюда никогда не пустят. А я скоро буду писать
диссертацию.
— Какую?
— "Семантика "Луки Мудищева"! — Ой! Тонька! Это ж моя любимая поэма!
Тони молниеносным движением поправил очки, сцепил пухлые пальцы и, безумно
выпучив глаза, затараторил, нещадно коверкая слова и путая ударения:
На передок фсе бабы слябы -
Скажу вам вправту, не таяс -
Но уж такой иеблывой бабы
И свэт не видел отродас!
Парой он ноги чут волочит,
Хуй не стоит, хот отруби.
Она же знат того не хочэт:
Хот плачь, а всье равно иеби!
Марина расхохоталась:
— Ой, не могу! Тонька!
А он, трясясь наподобие сумасшедшего Франкенштейна, - тараторил дальше:
Иебли ее и пожилыэ
И старики и молодые -
Всияк, кому иебла по нутру
Ее попробовал диру!
Марина корчилась от смеха на своем ореховом стуле, с соседних столов
смотрели с любопытством, официант стоял рядом, не решаясь снять с подноса
тарелки со стерляжьей ухой.
— Хватит, милый... не могу... умру, хватит! — взмолилась Марина.
Тони внял мольбам, остановился на полуслове, кивнул официанту.
И вот Марина уже ест приправленную укропчиком вкуснятину, искоса
поглядывая на Тоньку.
Тонька-Тоничка... Сколько времени утекло. А кажется совсем недавно
пожал ей руку щеголевато одетый американец, мило протянув:
— Тооны.
Это "Тоны" они потом долго мусолили, дурачась и потешаясь.
Он был богат, смел, предприимчив, любвеобилен. Катал ее на белом
мерседесе по Садовому кольцу, выжимая 150, а за окнами мелькали золотые
семидесятые с распахнутыми, ломящимися жратвой, выпивкой и диссидой
посольствами, с толпами ебливых иностранцев, с дешевым такси, с чемоданами
фарцы, с чудовищным количеством подпольных художников, поэтов, писателей,
одержимых идеей эмиграции, но все-таки еще не эмигрировавших.
— Тонь, а помнишь как мы у французов ночевали?
— Это когда ты стекло разбила?
— Ага. Я тогда эту бабу, советницу по культурным связям отлекарить все
хотела, а ты мне не давал.
— О, да! Я есть дэспот в любви! — захохотал Тони, капая на скатерть,
— Лучше меня отминэтить, чем ее отлэкарить!
— Дурак! — хохотала Марина, давясь ухой, — Я бы успела и то и
другое!
— О нееет, Мери! — протянул он опять корча из себя сумасшедшего (на
этот раз пастора), — Нельзя слюжить двум господам сразу! Дом раздэлившейся
не вистоет! Или минет или лекар!
Марина хохотала с полным ртом, прикрывшись покоробившейся от крахмала
салфеткой.
А он — вытянувшийся, чопорный, охуевший от аскезы и галлюцинаций, с
неистово сжатыми у груди руками — кивнул проходящему мимо официанту, скосил
выпученный глаз на пустой графин:
— Сын мой, еще полькило, пожалюста!
И сын с носом Гитлера, прической Гоголя, усами Горького принес новый
графин, а вместе с ним — запеченую в тесте осетрину.
— Нет, с тобой просто помереть недолго, — пробормотала Марина,
вытерев слезы и закуривая, — И напишут потом — убита рассчетливым смехом
американского шпиона!
— Я бы хотел умереть за таким столом, — проговорил он, отделяя вилкой
кусочек осетрины и отправляя в рот, — Ммм... заебысь!
— Откровенно говоря, не думала что у них по-прежнему так хорошо
готовят...
Тони наполнил рюмки, пожал плечами:
— Все равно мне показалось, что выбор меньше.
— Да уж конечно больше не будет. Вы вон взвинчиваете гонку вооружений,
пытаетесь задушить нашу молодую страну.
Тони легонько постучал кулаком по столу, прорыча:
— Да! Мы поставим вас на кольени! Мы превратим вас в рабов! Разрушим
вашу культуру! Спилим берьезки! Развалим церкви! Повьесим на ваши шеи тяжкое
ярмо капитализма!
Марина втянула голову в плечи, как пантера, блестя глазами, зашипела
ему в ответ:
— А мы будем сплачивать трудящихся всей планеты в борьбе против гнета
американского империализма, против политики "большой дубинки", против
огнеопасных игр мракобеса Рейгана за мир во всем мире, за полную и
окончательную победу коммунизма на нашей планете!
— Браво! — расхохотался Тони, поднимая рюмnку, — За это надо пить!
— Хай, хай, эмерикен спай! — чокнулась с ним Марина и лихо проглотила
водку.
Тони выпил, дернулся:
— Уаа... какая она у вас... это...
— Горькая?
Он затряс головой, цепляя на вилку кусок осетрины:
— Нет... не горькая, а... как бы это сказать... ну... кошмарная!
— Кошмарная?
— Да.
Марина пожала плечами:
— Ну не знаю. А что виски лучше, по-твоему?
— Лучше.
— А чего ж ты водку заказал?
— Я ее люблю, — ответил он, склоняясь над тарелкой, и Марина заметила
как неуклюже двигаются его руки.
— А почему любишь?
— А я все русское люблю.
— Молодец. Я тоже.
Марина оглянулась.
В полузашторенных окнах уже сгущался вечерний воздух, музыканты
настраивали электрогитары, ресторан постепенно заполнялся публикой.
Официант унес тарелки с осетровыми останками и вернулся с двумя
розетками мороженого.
— О, отлично, — Тони потянулся к мороженому, — Это русская Сибир...
Глаза его плавали, не фокусируясь ни на чем, он замедленно моргал, еле
шевеля побелевшими губами.
— Тони, милый, ведь ты же в жопу пьяный, — Марина взяла его за
безвольную мягкую руку, — Может тебе плохо?
— Нет, чьто ты... я... я...--он отшатнулся назад, — I'm sort of
shit-faced.
Он потянул к себе мороженое и опрокинул розетку. Подтаявшие шарики
красиво легли на сероватую скатерть.
— Дурачок, ты же лыка не вяжешь.
— I'm fine... fine...
— Тонька, слушай, давай расплатись и пошли отсюда. Тебе воздухом
подышать надо...
— Run rabbit, run rubbit, run, run, run ...
— Пошли, пошли...
Марина подошла к нему.
— Где у тебя бумажник?
— My wallet? It's up my ass...
— Да, да.
— А... вот... вот...
Приподнявшись, он вытащил из пиджака бумажник, покачиваясь, поднес его
к лицу:
— That's the fucking wallet...
Официант стоял рядом, косясь на опрокинутую розетку.
— Посчитайте нам, пожалуйста, — пробормотала Марина, помогая Тони
отделить чеки и доллары от рублей.
— Тридцать пять рублей восемьдесят шесть копеек, — буркнул персонаж,
Марина сунула ему деньги и повела Тони к выходу.
Он шел, качаясь из стороны в сторону, свободная рука безвольно
загребала прокуренный, пропахший жратвой воздух:
— Нет... Марина... ти должен... должен мне гаварить... You ever fuck a
dog? Никогда? А?
— Пойдем, пойдем, алкаш, — смеялась Марина, подводя его к гардеробу,
— Где номерки?
— Ф писде на ферхней полке! — выкрикнул Тони, откидываясь на стойку и
глупо смеясь.
Седой морщинистый старичок за стойкой смотрел на них с нескрываемым
любопытством.
— Давай, давай... где они у тебя... — Марина полезла к нему в
карманы, но Тони вдруг обнял ее и стал валить на стойку, дыша в ухо еще не
перегоревшей водкой:
— Fuck me...
Отталкивая его, Марина выудила наконец номерки, протянула ухмыляющемуся
старичку.
Тот быстро отыскал одежду, проворно выбежал из-за стойки, одел Марину и
принялся ловить Тони его светло-коричневым плащем. Заметив, что сзади кто-то
суетится. Тони покорно отдал руки. Пройдя сквозь стеклянные двери, они вышли
на улицу и Марина с наслаждением втянула вечерний воздух.
Ее тоже шатало, залитый огнями город плясал перед глазами.
--Wait a sec... — пробормотал Тони и ломанулся в обледенелые кусты,
чтобы оставить на рыхлом снегу икру, салат "Столичный", уху, осетрину и
водку, конечно же — русскую водку...
Они сидели рядом на холодной скамейке, Марина курила, Тони, растирая
пылающее лицо затвердевшим к вечеру снегом, приходил в себя.
Рядом темнели стволы молодых лип, впереди сиял огнями Комсомольский
проспект.
— Ку-ку... — пробормотал Тони и сонно рассмеялся, — Не помню когда я
так пить. Отлично...
Он стряхнул снег с колен и зябко передернулся:
— It's fucking cold out...
— Тогда пошли отсюда. А то я тоже жопу отморозила.
— Давай немного посидим. У меня голова... так... танцует...
Она улыбнулась, потрепала его по плечу:
— Привыкай к русской пьянке.
И озорно пихнула его:
— А может еще пойдем вмажем, а?
Он дернулся, поднимая ладони:
— Ради Бога... ой, я слишат не могу.. ой...
— А чего — пошли, Тоничка, — продолжала хулиганить Марина, --
Возьмем бутылочку, за уголком раздавим, кильками закусим.
— Ой! Не надо... кошмар...
— Не хочешь?
— Страшно... как так русские могут... это же ненормально...
— Что ненормально?
— Ну... пить так. Как свинья.
— Между прочим на свинью сейчас ты больше похож.
--Я не о себе. Вообще. Вы очень пьяная нация.
— Ну и что?
— Ничего. Плохо... — он с трудом приподнялся, оперевшись о спинку
скамейки, — Ой... танцует... очень плохо...
— Что — плохо?
— Вообще. Все. Все у вас плохо. И дома. И жизнь. Ой... тут очень
плохо...
— А чего ж ты тогда сюда приехал? — проговорила Марина, чувствуя в
себе растущее раздражение.
— Так... просто так... — бормотал Тони, с трудом дыша.
— Так значит у нас все плохо, а у вас все хорошо?
— У нас лучше... у нас демократия... и так не пьют...
— У вас демократия? — Марина встала, брезгливо разглядывая его --
распахнутого, красномордого, пахнущего водкой и блевотиной.
— У нас демократия... — пробормотал Тони, силясь застегнуть плащ.
— Ну и пошел в пизду со своей демократией! — выкрикнула Марина ему в
лицо, — Мудило американское! Вы кроме железяк своих ебаных да кока-колы ни
хуя не знаете, а туда же — лезут нас учить! Демокрааатия!
Тони попятился.
Марину трясло от гнева, боли и внезапно нахлынувших слез:
— Демократия! Да вы, бля, хуже дикарей, у Вас кто такой Толстой никто
не знает! Вы в своем ебаном комфорте погрязли и ни хуя знать не хотите! А у
нас последний алкаш лучше вашего сенатора сраного! Только доллары на уме да
бабы, да машины! Говнюки ебаные! Тут люди жизнь за духовное кладут, Сахаров
вон заживо умирает, а он мне про демократию, свинья, фирмач хуев! Приехал
икру нашу жрать, которую у наших детей отняли! Пиздюк сраный! Вернется,
слайды будет показывать своим говнюкам — вот она, дикая Россия,
полюбуйтесь, ребята, а теперь выпьем виски и поедем в Голден Гейт Парк!
Говно ты, говно ебаное!
Рыдая, она размахнулась и ударила Тони кулаком по лицу. Он попятился и
сел на снег, очки полетели в сторону.
Марина, всхлипывая, побежала прочь.
Тони остался беззвучно сидеть на снегу.
Она бежала, хрустя ледком, растрепанные волосы бились по ветру:
— Гад какой...
Комсомольский оказался перед ней и, словно во сне, облитая желтым
светом фонарей, выплыла, засияв золотыми маковками, игрушечная Хамовническая
церковь святого Николая, в которую ходил седобородый Лев Николаевич,
крестясь тяжелой белой рукой.
— Господи... — Марина бессильно опустилась на колени.
Храм светился в золотистом мареве, весенние звезды блестели над ним.
Это было так прекрасно, так красиво той тихой, молчаливой красотой, что гнев
и раздражение тут же отпустили сердце Марины, уступив место благостным
слезам покаяния:
— Господи.. Господи...
Она перекрестилась и зашептала горячими губами:
— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот
Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха
моего очисти мя, яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть
выну. Тебе Единому согреших и лукавое пред Тобою сотворих; яко оправдишися
во словесех Твоих, и победиши внегда судити Ти. Се бо, в беззакониих зачат
есмь, и во гресех роди мя мати моя. Се бо истину возлюбил еси; безвестная и
тайная премудрости Твоея явил ми еси. Окропиши мя иссопом, и очишуся; омыеши
мя, и паче снега убелюся. Слуху моему даси радость и веселие; возрадуются
кости смиренные. Отврати лице Твое от грех моих и вся беззакония моя очисти.
Сердце чисто сожизди во мне. Боже, и дух прав обнови во утробе моей. Не
отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от мене. Воздаждь
ми радость спасения Твоего и Духом Владычним утверди мя. Научу беззаконныя
путем Твоим, и нечестивии к Тебе обратятся. Избави мя от кровей, Боже, Боже
спасения моего; возрадуется язык мой правде Твоей. Господи, устно мои
отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою. Яко аще бы восхотел еси жертвы,
дал бых убо: всесожжения не благоволиши. Жертва Богу дух сокрушен; сердце
сокрушенно и смиренно Бог не уничижит. Ублажи, Господи, благоволением Твоим
Сиона, и да созиждутся стены Иерусалимския. Тогда благоволиши жертву правды,
возношение и всесожигаемая; тогда возложат на алтарь Твой тельцы.
Она перекрестилась и тихо прошептала:
— Аминь...
Кто-то осторожно тронул ее за плечо.
Марина обернулась.
— Доченька, что с тобой? — испуганно прошептала стоящая рядом
старушка. На ней было длинное старомодное пальто. Маленькие слезящиеся
глазки смотрели с испуганным участием.
Марина встала с колен, посмотрела в глаза старушке, потом, вынув из
кармана самсонову пачку червонцев, быстро сунула в морщинистую руку и
побежала прочь.
— Постой... постой... куда же? — оторопело потянулась та за ней, но
Марины и след простыл.
Белая дверь с медной ручкой распахнулась рывком и длинноногий, бритый
наголо чернобородый Стасик артистично развел руками:
— Кто к нам пришел! Мариночка! Худые, но мускулистые руки обняли, он
прижался пухлыми, пахнущими вином губами:
— Душечка... как раз вовремя...
И со свойственной ему мягкостью потащил в прихожую:
— Давай, давай, давай...
В огромной, отделанной под ампир квартире гремела музыка, плыл табачный
дым, слышался говор и смех.
Стасик снял с Марины плащ, взъерошил ее волосы и боднул круглой
непривычно маленькой головой:
--Мур, мур... красивая моя..
Марина погладила его кумпол:
— И ты под Котовского! Панкуешь?
— Нееет! — откинулся он, закатывая еврейские глаза, — Не панкую, а
ньювейворю!
— Отлично, — качнулась Марина под тяжестью его рук, — Опять полна
горница людей?
— Ага. У меня сегодня Говно куролесит. Пошли познакомлю, — он потащил
ее за руку через длинный коридор, — Это классные ребята, из Питера. Только
что приползли...
Они вошли в просторную, прокуренную комнату. На полу, диване и стульях
сидели пестро одетые парни и девушки, в углу двое с размалеванными лицами
играли на электрогитарах, выкрикивая слова в подвешенный к потолку микрофон.
Две невысокие аккустические колонки ревели грозно и оглушительно. Марина
присела на краешек дивана, Стасик опустился на пол. усевшись по-турецки. В
основном пел один парень — высокий, в черных кожаных брюках, желтом пиджаке
на голое тело, с узким бледным лицом, на высоком лбу которого теснились
красные буквы: ГОВНО.
Его худощавый товарищ в черном тренировочном костюме, с разрисованными
цветочками щеками подыгрывал на бас-гитаре, притопывая в такт белыми
лакированными туфлями.
— Наблюююй, наблююююй, а выыытрет маааать моооояяя! — пел высокий,
раскачиваясь и гримасничая.
— Наблюююй, наблююююй, а выыытрет мааать мооояяяя! — подтягивал
хриплым фальцетом басист.
Трое сидящих рядом с Мариной девушек раскачивались в такт песне. Волосы
у одной их них были подкрашены синим.
— Забууудь, забууудь, тебяяя забууудууу яааа! — пел Говно.
— Забууудь, забууудь. тебяяя забууудууу яааа! — вторил басист.
Протянув свою длинную руку, Стасик извлек откуда-то бутылку красного
вина, протянул Марине, но она ответила, шепнув:
— Я водку пила уже, не надо...
Улыбнувшись, он кивнул и приложился к горлышку.
— Скулиии, скулиии, гнилааая жииизнь мооояаааа!
— Скулиии, скулиии, гнилааая жииизнь мооояаааа!
Дважды повторив последнюю строку, они сняли гитары с плеч и под
недружные хлопки уселись вместе со всеми.
— Заебался уже, — пробормотал Говно, ложась на пол и закрывая глаза.
Басист надолго припал к протянутой Стасиком бутылке.
— Говно, как Бетховен играл! — выкрикнула высокая коротко остриженная
девушка.
— Как Бетховен? — вопросительно протянул Говно, — Как Моцарт, дура.
Все засмеялись.
Говно вдруг резко приподнялся, встал на колени и стал расстегивать свои
кожаные, плотно обтягивающие ноги брюки:
— Бокал, бокал мне! Стас! Бокал хрустальный!
Смеясь, Стасик кивнул одной из девушек:
— Сонечка, там на кухне наверху...
Пока проворная Сонечка сбегала за бокалом, Говно приспустил брюки,
обнажив тщательно выбритый пах с толстым коротким членом, покоящемся на
больших отвислых яйцах.
— Ой, Говно, опять... — засмеялась, морщась синеволосая девушка, но
сидящий рядом парень захлопал в ладоши:
— Во, давай, давай, Говно!
— Давай, Говно, коронный номер!
Соня протянула ему бокал, он поставил его перед собой на пол, взял член
двумя пальцами, направил.
Желтая струйка полилась в бокал.
— О, отлично!
— Давай, давай, полный!
— Молодец, Говнюк!
Наполнив бокал мочой, Говно застегнул брюки, встал:
— Ваше здоровье, товарищи.
И одним махом осушил бокал.
Собравшиеся закричали, захлопали в ладоши.
Марина засмеялась:
— Господи... лапочка какая...
Говно кинул пустой бокал Соне:
— Держите, мадам.
Стасик похлопал его по желтому плечу:
— Отлично, старик.
— Я не старик! Я не старик! Я молодой!! — истерично закричал Говно.
— Молодой, молодой! — тряс его Стасик.
— Молодое мудило, я молодое мудиииилоооо! — тянул Говно,
раскачиваясь.
— Ты молоодоеее мудииилооо! — подтягивал басист, катая по полу пустую
бутылку.
— Блюз, блюз, Говно! — крикнула высокая девушка.
— Блюз, Говницо, — просительно тряс его Стасик.
— Нет, нет, нет! — качал головой Говно, — Нет, нет вам, товарищи.
— Ну чо ты, ну блюз!
— Спойте, чуваки! — выкрикивала высокая.
— Ну спой, хули ты...
— Давай, спой.
Говно опустился на пол:
— Черный, пой один.
— Не, я не буду.
— Я тоже.
— Ну хуй с тобой, — махнул рукой Стасик. Марина встала, подошла и
села рядом с Говном:
— Спойте, я вас очень прошу.
Говно посмотрел на нее:
— Ой, бля, охуенная герла. Стае, откуда?
— Оттуда.
— Спойте, — Марина погладила его по плечу.
— Ой, — он закатил глаза, — Я умираю.
— Споете?
Он снова нехотя приподнялся, подошел, повесил на шею гитару.
Басист направился было за ним, но Говно отмахнулся:
— Черный, ты лучше после про стаканы споешь. Легонько перебирая
струны, он откашлялся, сморщив свое худое лицо:
— Ой. бля, изжога от мочи...
Гитара его стала звучать громче и протяжней, вступление кончилось и
Говно запел:
— Моини друзьяяя меняяя не люююбяяят, ониии лишь пьююют и бооольшеее
ничегооо... И девооочкиии меняяя не люююбят, они лииишь
трааах, трааах, трааах и бооольше ничегооо...
Он играл хорошо, почти не глядя на гриф, делая красивые блюзовые
переборы. Его раскачивало, голова то и дело свешивалась на грудь, башмаки
отбивали такт:
— Зачееем, зачееем я в бааар идууу с друуузьяминии, зачееем, зачееем я
дееевооочек клаааду в кроваааать... Мнеее вооодка не нужнааа, пусть выыыпьют
ее сааамииии, нааа дееевичьи пупкиии мнеее вооовсе наплеваааать...
Марина слушала этого угловатого парня как завороженная, не в силах
оторваться от этих худых бледных рук, размалеванного лица, блестящих брюк.
Он пел так просто и безыскусно, не заботясь ни о чем, не думая, не обращая
ни на кого внимания.
— Пооойду, пойдууу я лучше вдоооль забооора и буууду присееедааать,
кааак жооопа, нааа газооон... Я слааавы не хочууу, я не хооочууу позоорааа,
пууусть мееент меняяя метееет, коооль есть нааа тооо резооон...
Блюз был бесконечным, долгим, заунывным и тоскливым, как и положено
быть блюзу. Говно делал проигрыши, склонившись над гитарой, потом снова пел.
Когда он кончил, все захлопали, Стасик засвистел, а Марина подошла к
Говну и поцеловала его в потную бледную щеку.
— Ой, я умер, — засмеялся он, похлопывая Марину по заду, — Стас,
сука, давай поставь чего-нибудь, хули я тут на вас пашу!
— А чего ты хочешь, дорогуша?
— Ну чего-нибудь путевое, чтоб по кайфу пошло.
— "Звездные войны" есть.
— Я четыре раза смотрел. Давай другое.
— А больше... "Последнее танго в Париже".
— Это что?
— Хороший фильм.
— Ну давай, давай...
Все повернулись к телевизору, сидящие на полу подползли ближе.
Стасик включил видеоприставку, установил кассету.
Заискрил экран, пошли титры.
— А выпить не осталось? — спросил Говно, садясь рядом с Мариной.
Басист показал пустую бутылку.
--Ну ты и алкаш, — усмехнулся Говно, обнимая Марину и кладя ей голову
на плечо, — Ой, устамши мы, товарищи артисты.
Стасик похлопал его по колену: — Отдыхай, я пойду чай поставлю.
— Во-во. Давно пора, — буркнул басист, ложась перед телевизором.
А на экране кудрявая Шнайдер в манто и черной широкополой шляпе шла по
виадуку мимо неподвижно стоящего, смотрящего в землю Марлона Брандо.
Марина смотрела этот фильм еще лет семь назад, когда его называли
"хулиганским" и "порнографическим".
Вот сейчас она обратится к толстой негритянке за ключом от сдаваемой
квартиры, и та, передав, схватит ее за руку, истерически смеясь и осыпая
вульгарными комплиментами.
— Вы такая миленькая, молоденькая! — выкрикнула плохо освещенная
негритянка и Шнайдер вырвала руку.
"А ведь можно было и не вырывать", — подумала Марина.
Рядом на стене висела книжная полка.
Она протянула руку, вытащила вручную переплетенный том.
Это была "Роза Мира", впервые попавшаяся ей лет в восемнадцать.
Марина стала листать книгу.
— Смотри лучше, — толкнул ее Говно. — Смотри, трахаются.
— Я смотрела, — улыбнулась Марина, листая книгу, с трепетом
вглядываясь в страницы плохо отпечатанного ксерокса:
"Эта книга начиналась, когда опасность неслыханного бедствия уж
...Закладка в соц.сетях
