Жанр: Любовные романы
Тридцатая любовь Марины
...Марине:
— Как у тебя дела?
— Какие?
— Всякие...
— По-всякому. А вообще хорошо. Вот заказ цековский получила...
— А со временем как? — Туговато. — А в субботу? --Да я не знаю,
Лень...
— Поехали ко мне на дачу? Там так хорошо щас. Пусто...
— А твои где?
— Дома...
— Посмотрим...
Он замолчал, часто отпуская дым свежему весеннему ветерку. Надвинутая
на глаза шапка придавала его лицу угрюмый вид.
— Как на работе? — равнодушно спросила Марина.
— Все в норме...
— Трясет вас Юрий Владимирович?
— Слегка...
— Ничего себе слегка... Вон перетасовки какие. У тебя ж начальника
сняли...
— Ну и что. Все равно работаем по-старому...
— А тебя почему не снимают?
— Не знаю. Заслужил, наверно...
"Не пизди, Ленечка", — подумала Марина, с улыбкой поглядывая на него,
— "Не ты заслужил, а твой брат, генерал-майор КГБ, который так глупо и
безнадежно клеился ко мне в вашем сочинском санатории..."
Она вспомнила полного, косноязычного Сергея Петровича, спускавшегося в
столовую в неизменном шерстяном тренировочном костюме, и засмеялась.
— Что? — устало посмотрел на нее Леонид Петрович.
— Ничего, ничего...
Он бросил окурок:
— Ну так я позвоню тебе утром, а?
— Звони...
Марина взяла у него коробку:
— Спасибо тебе...
--Да не за что, Мариш. До субботы.
Его пальцы украдкой пожали ее запястье.
Марина кивнула и стала спускаться в подземный переход по залитым жидкой
грязью ступеням.
Метро было переполнено. В поезде ей уступил место какой-то подвыпивший
мужчина, по виду стопроцентный слесарь.
Марина села и, не вслушиваясь в его сбивчивые портвейновые речи сверху,
вытянула из-под бечевки опись заказа:
март 1983
Колбаса сырокопченая
1
4-24
4-24
Кета с/посола
0,5
7-81
3-91
Икра кетовая 1/140
4-20
4-20
Икра зернистая 1/56
3-00
3-00
Крабы 1/420
2-40
2-40
Печень трески 1 /320
0-95
0-95
Огурцы консерв. 1/510
0-44
0-88
Говядина тушеная 1/250
0-68
1-36
Судак в томатном соусе 1/350
0-58
0-58
Ветчина 1/454
1-90
1-90
Язык в желе 1/350
1-23
1-23
Коробка
0-32
Конверты
0-03
Итого 25-00
"Четвертак подарил мне", — подумала Марина, 6пряча листок в карман, --
"А заказики ничего у них. Ребята будут рады..."
Слесарь что-то бормотал наверху, уцепившиськостлявой рукой за поручень.
Марина посмотрела на него.
Темно-синее демисезонное пальто с огромными черными пуговицами,
засаленными лацканами и обертыми полами нелепо топорщилось на его худощаво
скособочившейся фигуре. Свободная рука сжимала сетку с завернутой в
"вечерку" сменой белья, широкие коричневые брюки вглухую наползали на
грязные ботинки. На голове косо сидела серая в крапинку кепка, пестрый шарф
торчал под небритой челюстью.
От слесаря пахло винным перегаром, табаком и нищетой, той самой --
обыденной и привычной, бодрой и убогой, в существование которой так упорно
не хотел верить улыбающийся Марине слесарь.
Подняв руку с болтающейся сеткой, он отдал честь, приложил к
свежестриженному виску два свободных пальца с грязными толстыми ногтями:
— Ваше... это... очень рад... рад... вот так...
Сетка болталась у его груди...
Больше всего на свете Марина ненавидела Советскую власть.
Она ненавидела государство, пропитанное кровью и ложью, расползающееся
багровой раковой опухолью на нежно-голубом теле Земли.
Насилие всегда отзывалось болью в сердце Марины.
Еще в детстве, читая книжки про средневековых героев, гибнущих на
кострах, она обливалась слезами, бессильно сжимая кулачки. Тогда, казалось,
что и ее волосы трещат вместе с пшеничными прядями Жанны д'Арк, руки
хрустят, зажатые палачами Остапа в страшные тиски, а ноги терзают чудовищные
"испанские сапоги", предназначенные для Томмазо Кампанеллы.
Она ненавидела инквизицию, ненавидела Куклуксклан. ненавидела генерала
Галифе.
В семнадцать лет Марина столкнулась с хиппи. Они открыли ей глаза на
окружающий мир, стали давать книжки, от которых шло что-то новое, истинное и
светлое, за что и умереть не жаль.
Дважды она попадала в милицию, и эти люди в грязно-голубых рубашках, с
тупыми самодовольными мордами навсегда перешли в стан ее врагов. Это они
стреляли в Линкольна, жгли Коперника, вешали Пестеля.
Один раз Солнце взял ее "на чтение".
Читал Войнович на квартире одного пианиста. Так Марина познакомилась с
диссидентами.
За месяц ее мировоззрение поменялось до неузнаваемости.
Она узнала что такое Сталин. Она впервые оглянулась и с ужасом
разглядела мир. в котором жила, живет и будет жить.
"Господи", — думала она, — "Да это место на Земле просто отдано
дьяволу, как Иов!"
А вокруг громоздились убогие дома, убогие витрины с равнодушием
предлагали убогие вещи, по убогим улицам ездили убогие машины. И под всем
под этим, под высотными сталинскими зданиями, под кукольным Кремлем, под
современными билдингами лежали спрессованные кости миллионов замученных,
убиенных страшной машиной ГУЛАГа...
Марина плакала, молилась исступленно, но страшная ж:изнь текла своим
убогим размеренным чередом.
Здесь принципиально ничего не менялось, реальное время, казалось, давно
окостенело или было просто отменено декретом, а стрелки Спасской башни
крутились просто так, как пустая заводная игрушка.
Но страшнее всего были сами люди, — изжеванные, измочаленные
ежедневным злом, нищетой, беготней. Они, как и блочные дома, постепенно
становились в глазах Марины одинаковыми.
Отправляясь утром на работу в набитом, надсадно пыхтящем автобусе, она
всматривалась в лица молчащих, не совсем проснувшихся людей и не находила
среди них человека, способного удивить судьбой, лицом, поведением. Все они
были знакомы и узнаваемы, как гнутая ручка двери или раздробленные плитки на
полу казенного туалета.
Не успевали они открывать свои рты, как Марина уже знала, что будет
сказано и как. Речь их была ужасной, — косноязычие, мат, канцеляризмы,
блатной жаргон свились в ней в тугой копошащийся клубок:
— Девушк. а как вас звать?
— Я извиняюсь конешно, вы не в балете работаете?
— Вы не меня ждете?
— Натурально, у меня щас свободный график. Сходим в киношку?
— У вас глаза необычайной красоты. Красота глаз на высоком уровне.
— А я, между прочим, тут как бы неподалеку живу...
Она морщилась, вспоминая тысячи подобных приставаний в метро, в
автобусе, на улице.
Ей было жалко их, жалко себя. Почему она родилась в это время? За что?!
Но это была греховная мысль, и Марина гнала ее, понимая, что кому-то
надо жить и в это время. Жить: верить, любить, надеяться.
Она верила, любила. И надеялась.
Надежда эта давно уже воплотилась в сокровенную грезу, предельная
кинематографичность которой заставляла Марину в момент погружения забывать
окружающий мир.
Она видела Внуковский аэродром, заполненный морем пьяных от свободы и
счастья людей: заокеанский лайнер приземляется вдали, с ревом бежит по
бетонной полосе, выруливает, прорастая сквозь марево утреннего тумана
мощными очертаниями. Он еще не успевает остановиться, а людское море уже
течет к нему, снося все преграды.
Марина бежит, бежит, бежит, крича и размахивая руками и все вокруг
бегут и кричат, бегут и кричат.
И вот бело-голубая громадина "Боинга" окружена ревущим людским морем.
Открывается овальная дверь и в темном проеме показывается ЛИЦО. Широколобое,
с узкими, обрамленными шкиперской бородкой щеками, маленьким, напряженно
сжатым ртом и неистово голубыми глазами. И в них, в этих мудрых,
мужественных глазах великого человека, отдавшего всего себя служению России,
стоят слезы.
ОН выходит из проема на верхнюю площадку подкатившегося трапа, выходит
в том самом тулупчике, прижимая к груди мешочек с горстью земли русской.
Людское море оживает, вскипает безумными валами, Марину несет к трапу,
она оказывается у подножья, она видит ЕГО совсем близко. А ОН, там наверху,
залитый лучами восходящего солнца, поднимает тяжелую руку и размашисто
медленно крестится, знаменуя Первый День Свободы.
И все вокруг крестятся, целуются, размазывая слезы.
И Марина тоже крестится и плачет, крестится и плачет.
И Солнце Свободы встает, затопляя все своим светом...
— Да открыто, входите! — приглушенно донеслось из-за двери, Марина
коробкой толкнула ее.
Дверь распахнулась. Марина вошла в узкий и короткий коридорчик, тесно
заваленный и заставленный.
— Ау... — негромко позвала она, морщась от режущей руку коробки.
Послышалось нарастающее шарканье разношенных тапочек, Люся вошла в
коридор:
— Маринка! Привет...
— Привет... держи быстро, а то руки отваливаются...
— Что это? — Люся приподняла коробку и, пошарив ладонью по обоям,
щелкнула выключателем, — Ух-ты упаковано как сурово...
— Это вам.
— А что это? Диссида?
— Да нет. Распакуй, узнаешь...
— Да ты раздевайся, проходи... Мить, Маринка пришла!
— Слышу, слышу, — худощавый, коротко подстриженный Митя заглянул в
коридор, — Привет.
— Привет, Мить, — Марина повесила плащ на один из огромных
корабельных гвоздей, поправила свитер и пошла за исчезнувшими хозяевами.
В проходной комнате никого не было — Люся на кухне распутывала
цековские узлы на коробке, Митя чем-то щелкал в своей комнатенке.
Марина осмотрелась, потирая онемевшую руку.
Эта комната, увешанная картинами, книжными полками, фотографиями и
репродукциями, всегда вызывала у нее желание потянуться до хруста, закурить
и блаженно рухнуть на протертый тысячами задниц диван.
Как много всего было в этой комнате, под матерчатым, полинявшим от
табачного дыма абажюром.
Марина вдохнула и знакомый невыветривающийся запах табака качнул
память, оживляя яркие слайды минувшего: немногословный Володя Буковский
ввинчивает в пепельницу сигарету, просит Делонэ почитать новые стихи...
строгий молчаливый Рабин неторопливыми движениями распаковывает свою
картину, на которой корчится желто-коричневый барак со слепыми окошками...
бодрый, подтянутый Рой Медведев что-то быстро говорит, сдержанно
жестикулируя... улыбчивый круглолицый Войнович читает "Иванькиаду",
прерываясь, чтобы дать угаснуть очередному взрыву смеха... американская
корреспондентка поднимает увесистый "Никон", нацелив выпуклый глаз объектива
на оживленно беседующих Сахарова и Митю... весело поблескивающий очками
Эткинд стремительно целует руку вошедшей Чуковской — высокой, седовласой,
осанистой...
— Маринк... откуда роскошь такая? Где ты? Иди сюда! — крикнула из
кухни Люся.
Марина прошла к ней.
Удивленно глядя на нее, Люся держала в руках батон колбасы и банку с
икрой:
— Не понимаю...
— Поймешь, когда съешь, — усмехнулась Марина, перешагивая через
пушистого кота, — Это вам к Пасхе.
— От кого?
— От ЦК КПСС.
— Ну, серьезно?
— Да не все ли равно, от кого? От меня!
— Роскошь какая... спасибо... а сколько я должна, Мариш?
— Чашку чая. И пожрать чего-нибудь...
— Нет. ну как же... Митя! Митька! Марин, но я заплачу, у нас шас
есть...
— Ладно, заткнись.
Митя вошел в кухню, приветливо улыбнулся Марине:
— Ты просто девушка из Голливуда. Что это?
— Жратва.
— Кому?
— Вам.
— От кого?
— От сочувствующих диссидентскому движению в СССР.
Засмеявшись, он взял банку:
— Так. Судак в томатном соусе. Невероятно.
Марина вытянула из лежащей на столе пачки сигарету, закурила:
— В лагере не так кормили?
— Почти так. По праздникам рябчиков давали с икрою паюсной и с
кувшином шабли.
— Ну вот. Набирайся сил. Для будущих классовых битв.
— Спасибо. Мы наш, мы новый мир построим... Люсь, отрежь попробовать.
— Сейчас я всем нарежу, подожди... — мотнула головой Люся. убирая
продукты в пузатый облупленный "ЗИЛ".
— За такую снедь, Мариночка, я тебе презентую одну книжонку, — Митя
положил руку на ее плечо, — Пошли.
В его комнатенке было тесней, чем в коридоре,-- бумаги, книги, пачки
фотографий теснились на грубых дощатых полках, лежали грудами на столе и
кровати. На стуле беззвучно мотал бобины роскошный японский магнитофон.
— Ух ты, чудо какое. Я раньше не видела у тебя...
— А раньше и не было, — равнодушно отозвался Митя, — Неделю всего.
— Привезли?
— Ага. Жалко загонять, но придется...
— Мани, мани?
— Да. Сейчас как никогда нужны...
Бобина кончилась и, похлестывая кончиком пленки, остановилась.
— Так. Где-то здесь... — Митя. словно слепой, провел рукой по книжным
корешкам, — Ага. Вот она...
Вытащив новенькую книжку, он передал Марине:
— На. Читай и радуйся.
— Спасибо, Митенька, — улыбнулась она, рассматривая обложку с темной
фотографией какого-то старика и белым крупным шрифтом: МЕЖДУ СОБАКОЙ И
ВОЛКОМ.
— Ты "Школу для дураков" читала?
— Ага. Ты же мне и давал, еще до посадки.
— Хорошая книжка?
— Ничего.
— Он мне нравится. Не знаю почему, но нравится. Хотя Гроссман,
конечно, ближе.
Митя ласково посмотрел ей в глаза.
Улыбнувшись, она отвела взгляд:
— Ты как-то изменился...
— А ты вот не меняешься. Все такая же нимфа.
— Нимфетка?
— Ну, из нимфеток ты выросла.
Минуту они простояли, рассматривая друг друга.
— Чааай пииить! Ребяяята! — прокричала на кухне Люся.
Вскоре они уже сидели за квадратным кухонным столиком, покрытым все той
же старой-престарой клеенкой, начисто утратившей свой рисунок.
Марина отхлебнула обжигающий чай из большой глиняной кружки и провела
пальцем по клеенке.
За этим столом в свое время пересидели, выпив сотни литров крепкого
Люсиного чая, почти все известные правозащитники, диссиденты, писатели и
художники.
И пили многие наверно из этой глиняной "гостевой" кружки — грубой,
серовато-коричневой, поблескивающей глазурью...
Марина снова отхлебнула, разглядывая в чае свое отражение.
Этого края с небольшой извилистой трещинкой касались губы Сахарова,
Орлова, Якунина, Щаранского, Даниэля, Синявского, Владимова, Буковского,
Копелева, Роя и Жореса Медведевых...
И ОН тоже касался этого края.
Марина вздрогнула, провела языком по трещинке. Вот здесь были ЕГО
твердо сжатые губы...
— Ты что задумалась? — спросила Люся, отправляя в рот тоненький
ломтик колбасы.
— Да так, ничего...
— Какие новости?
— Чего-то никаких. А у вас?
— Тоже, — безразлично пробормотал Митя, — Вчера корр был.
— Ну и что?
— Ничего. Говорили про погоду... Да, мальчики были эти... как их
группа...
— "Молодежная инициатива", — подсказала Люся, протягивая Марине
тарелку с сильно помятыми пирожными.
— А что это?
— Да то же, что и "Доверие", только еще более неопределенней. Милые
ребята, выросшие хиппи. Хотят сердцами почувствовать американских
сверстников, чтобы вместе противостоять современному... как это у них...
современному упорядоченному безумию...
— Сердцами? — спросила Марина, прокусывая эклер.
— Ага...
— А половыми органами?
Митя с Люсей засмеялись.
Стоящий на "ЗИЛе" телефон приглушенно зазвонил.
Митя протянул руку, коснувшись плечом Марины. снял трубку:
— Да... ааа, привет. Привет. Ага... вот как... ей? Ну, чудно...
хорошо... хорошо... ага... спасибо... спасибо, Мил, пока.
Трубка неловко брякнулась на рычажки.
Улыбаясь, Митя стал намазывать хлеб маслом, весело поглядывая на Люсю:
— К Милке Дороти заезжала вчера. Привезла тебе дубленку.
Люся удивленно пожала плечами, чашка ее остановилась возле губ:
— Что ж она к нам не заехала?
— Бздит, наверно. Поезжай забери.
Митины зубы впились в громоздкий бутерброд из толстого слоя масла и
трех кружков колбасы.
Суетливо допив чай, Люся встала из-за стола:
— Мариночка, я побегу, прости меня...
— Не прощу, — шутливо отозвалась Марина. прихлебывая чай.
— А ты Верке дозвонись обязательно, скажи, что я не приеду сегодня...
— Ладно...
Люся выбежала в коридор, зашуршала одеждой, Митя искоса взглянул на
Марину и вдруг побледнел, нарочито сосредоточенно уставившись в свою пустую
чашку.
Хлопнула дверь.
Несколько минут просидели молча, только позвякивала в кружке Маринина
ложечка.
йПотом Митя посмотрел и взял руку Марины в свою. Его глаза после
двухлетнего заключения казались шире и рассеянней прежних.
— Что с тобой, Митя? — спросила она, дивясь глупости своей фразы.
Вместо ответа он склонился и поцеловал ее руку.
Прикосновение его теплых шершавых губ успокоило и стерло ложную
театральность. Марина провела ладонью по его небрежно выбритой щеке.
Он сразу обмяк, сгорбился, словно что-то невидимое тяжело навалилось
сверху:
— Знаешь... я сейчас, как выписавшийся Костоглотов...
Он беспомощно улыбнулся, и Марина только сейчас заметила, как постарел
этот человек за два года..
Он стал целовать ее ладонь — нежно и долго. За эти два года Митя
изменился. В нем что-то сдвинулось, черты лица непонятным образом сошли со
своих мест, как на смазанной фотографии.
Его поцелуи стали все более настойчивыми, и через минуту они уже
целовались во влажной темноте ванной, притиснувшись к двери, запертой
изнутри порывистыми Митиными пальцами.
Он целовался с жадностью, словно хотел выпить ее всю. Дрожащие пальцы,
пробрались под свитер, тискали Маринину грудь, гладили плечи.
Когда дрожь его тела стала неуемной, а дыхание хриплым, Марина,
решительно отстранившись, расстегнула молнию своих брюк и сняла свитер.
Сразу же зашуршали и Митины брюки, звякнула упавшая пряжка, звучно
сползла по невидимым ногам резинка трусов.
Его руки быстро и грубо повернули Марину, хриплые обветренные губы
запутались в ее волосах.
Наклонившись, Марина оперлась руками о расшатанную раковину.
Митя вошел жадно, с бессильным стоном сжав ее грудь, и стал двигаться
— нетерпеливо и быстро.
Марина, успевшая приглядеться в темноте, различила свое смутное
отражение в круглом зеркале над поскрипывающей раковиной.
Неясное лицо, покачивающееся в такт Митиному дыханию, казалось
незнакомым, худым и красивым. Огромные черные глаза смотрели с пристальным
вниманием. Вдруг простое внимание в них сменилось нежностью. Марина узнала
их и улыбнулась в темноте. Черные влажные глаза были рядом — совсем как
тогда, в ее первую золотую, неповторимую, огненно-пьянящую, ослепительную
брачную ночь...
Через полчаса они сидели рядом на знаменитом Митином диване, пуская
струи дыма в зеленый абажюр.
Марина искоса посматривала на Митю. Сейчас он был вялым, глаза грустно
блестели над бледными впалыми щеками.
— Мить, тяжело было в лагере? — спросила она, придвигаясь к нему
ближе и кладя руку на его мягкие, тронутые сединой волосы.
Он затянулся, близоруко сощурившись:
— Прошлый раз было тяжелее. Сейчас как-то пронеслось все быстро.
Все-таки два года, а не четыре — Ты тогда голодал, я помню. Все по
"голосам" слушала о твоих голодовках.
Он усмехнулся:
--Да...
Помолчали.
Марина потушила окурок, положила голову Мите на плечо:
— Ты у нас мученик.
Он снова усмехнулся:
— Великомученица Варвара.
Она продолжала его гладить:
— Мить, а Коля когда выйдет?
Он пожал плечом, качнув ее голову:
— Понятия не имею. Может совсем не выйдет.
— Как так?
— Очень просто. Срок кончится, добавят новый. Как Мишке. Он вон еще
три года получил.
— Миша?! А я и не слышала ничего.
— И не услышишь...
Он обнял ее:
— Еще годика три-четыре пройдет и от нашего брата останутся только
предания: вот, были такие — диссиденты. Что-то там писали, против чего-то
выступали, за что-то садились. А потом их просто вывели под корень, как
кулаков в двадцатые годы. И все. Пиздец...
— Не выведут, не выведут, Мить. Они боятся.
Он засмеялся:
— Брось глупости говорить. Никого они не боятся, кроме самих себя. И
замов своих, тех что помоложе. Вон — "Солидарность" — тридцать миллионов
человек. Ам — и нет. И как-будто ничего не было.
Он вздохнул, вяло махнул рукой:
— Ну и чорт с ними. Воевать я больше не намерен, пусть куролесят
дальше. Дело в том, Мариш, что через недельку-другую мы отчалим. Нарисуем
ноги, как блатные говорят.
— Как? — Марина подняла голову.
— Так.
— Совсем?
— Да уж наверно.
— А куда?
Он пожал плечами:
— В Штаты наверно...
Марина замолчала, опустив голову. Потом провела рукой по лицу:
— Господи... И так уж нет никого. И ты. Кошмар...
— А что, прикажешь мне в лагерях сгнить?
— Да нет, ну что ты. Конечно лучше уехать от греха...
Митя встал, заходил по комнате:
— Меня все равно посадят через месяц-другой, если не уеду. И больше я
уже не выйду. Никогда. А мне ведь не семьдесят, а тридцать восемь. Я и
так-то не жил ни хрена. Шесть лет в лагерях, два — в дурдоме. А потом — я
просто смысла не вижу что-либо делать. Все разогнано, разгромлено. Коля
сидит, Миша сидит, Витька с Анькой сидят. Боря отвалил. Санька тоже. Либо
посадка, либо отъезд. А западу наплевать на нас. Ничего не могут. Картер
ушел и все — до диссидентов никому не стало дела...
Он остановился, качнулся на носках:
— А потом, извини меня, внутригосударственная ситуация чудовищна.
Сейчас как никогда видно, что эта машина давно уже работает по своим, никому
не понятным законам, и совершенно не важно кто стоит у руля. Даже шеф ГБ
ничего не может изменить в ней, а что говорить о других, которые придут
после. Да и вообще... — он устало рассмеялся, — Министр ГБ — глава
государства. Просто дядюшкин сон какой-то Нет, пройдет десяток лет и про
брежневские времена вспомнят со слезой умиления. Скажут, тогда сажали и
точно знал, что выйдешь...
Он подошел к окну.
Марина встала, подошла, обняла его сзади.
Не поворачиваясь, он взял ее руку, прижал к губам.
За окном было темно, горели фонари и окна. Марина прижалась щекой к
грубому, пропахшему табаком свитеру:
— Мить, а ты точно знаешь, что уедешь?
— Точно. Они сами предложили.
— Когда?
— Три дня назад.
— А тогда они предлагали?
— Нет. Да и я не поехал бы.
Она вздохнула:
— Да... ужасно. Ты уедешь. И никого у меня не останется...
Ну что, на мне свет клином сошелся?
— Все равно ужасно. Ужасно, ужасно, ужасно... Господи, почему мы живем
в это проклятое время"!
Митя повернулся, обнял ее:
— Ничего. Все будет нормально. Россия не погибнет никогда.
Марина гладила его волосы:
— Митька, Митька... Страдалец ты наш.
Он улыбался, думая о чем-то.
— Чего улыбаешься? — заглянула в его карие глаза Марина.
Он рассмеялся:
— Да я сейчас чего-то стал начало вспоминать. Как у нас все это
закрутилось.
— Когда?
— Давно. Году в шестьдесят седьмом. Когда у памятников читали.
— Смогисты?
— И не только.
Он рассмеялся:
— Боже, какую чушь читали...
— Не помнишь наизусть? — спросила Марина.
— И не хочу вспоминать. Тогда все были на чем-то помешаны. На джазе,
на битлах, стихах, турпоходах. А как читали, с ума сойти. Вадик, я помню,
свою поэму читал. "Скрипки Мендельсона". Не читал — пел, заходился. И все
так. Андрюша: "Реприза, мальчики, реприза. Давайте снова повторять, зальем
безводные моря слезами девочек капризных"... Юлька, Леня, Мишка. Все
нараспев, как акафист.
Он улыбнулся, глядя в окно:
— А пьянки какие устраивались. Помню у Вовика, мы только-только с ним
познакомились. У него две комнаты были, на Рылеева, кажется. И вот,
представь, твой покорный слуга пьет из горлышка вино, сидя на полу, рядом
гитарист Эльбрус швыряет пустые бутылки об стену, они разлетаются вдребезги
над курчавой головой Юльки, она смеется, вся в стеклянных брызгах. А поодаль
пьяный Вовик, присев на низенький сервант, держит перед пьяным Валеркой
шпалер и уговаривает спрятать.
— Вовик? У него был пистолет?
— Да. Правда — без патронов. А потом — все пьяные наперебой читать.
Я, Юлька, Валерка, Андрюша...
Замолчав, он потер переносицу:
— Мда... все перед глазами стоит...
— А демонстрацию первую помнишь?
— А как же.
— Расскажи, ты никогда не рассказывал.
— Ну, собрались у Вовика. Он нам все объяснил. Боря плакат написал.
Синим по белому. Доехали на 31-ом до театра. Вышли. И тут Алик пошел поссать
в подворотню дома, знаешь какого... этих, двух рабочих, погибших в 1905-ом
году. Вот. Мы ждем. Минут пять прошло, его нет. Ждем дальше. Тут Вовик
говорит: "Ладно, ребята, голова не должна страдать". Пошли без него. А тогда
снежок порошил, вечер, январь. В шесть подошли к памятнику Пушкина. Встали в
кружок. Было два плаката. Один — СВОБОДУ ГИНЗБУРГУ, ГАЛАНСКОВУ, ДАШКОВОЙ,
ДОБРОВОЛЬСКОМУ! Другой... дай Бог памяти... ТРЕБУЕМ ОТМЕНЫ СТАТЬИ 190-1!
Вот... Взяли. Развернули. Минуты две постояли и тут же справа два гебиста. У
одного, я помню, галифе в сапоги заправленные. Он у Вадика стал выдирать
плакат, а тот его ебнул палкой. Тогда Вовик свой свернул и нам: уходим.
Пошли к остановке троллейбуса. Подъехал, влезли. А за нами — гебист. Мы
вылезли в переднюю дверь и опять в заднюю. И он за нами. Лезет в дверь.
Тогда Вовик подбежал и ногой ему впаял. Тот упал, дверь закрылась,
троллейбус пошел. А через неделю у меня обыск, потом два вызова, и
закрутилось...
Он замолчал, поглаживая узкую руку Марины:
— Главное, никто из нас, кроме Вовика, не понимал с чем мы имеем дело.
Что это не просто продолжение наших поэтических пьянок, а открытое
столкновение с чудовищной машиной тоталитарного государства. Словно подошли
к дремлющему дракону дети и щелкнули его по носу...
— А он проснулся и огнем на вас дохнул.
--Да...
Митя помрачнел, лицо его осунулось.
Долго молчали.
Он вздохнул:
— Да.
...Закладка в соц.сетях
