Жанр: Любовные романы
Змей-искуситель
... о
веселье всегда включало избиение жены. Эдвина пусти-лась в привычные
феминистские рассуждения. У меня за спиной какой-то парень пробормотал:
— Бред собачий! Твоему затраханному муженьку следовало бы пару раз
надрать твою толстую задницу, леди.
Я обернулся и увидел толстого подонка репортера, строчившего что-то в своем
блокноте. Он почувствовал мой взгляд и посмотрел на меня с мерзким
выражением.
— У тебя проблемы, салага?
— Вы говорите о моих дяде и тете.
— Вот как? Значит, ты и есть племянник Ала Джекобса? — Он
ухмыльнулся. — Я о тебе слышал, парень. Грязный семейный секрет
праведного Ала. Разве это не твоя мать сдохла в Мексике с иглой в вене?
Я двинул ему изо всех сил. Кровь потекла у него изо рта, глаза закатились,
он упал вперед и громко стукнулся лбом о спинку ряда, на котором я сидел.
Эдвина, судья, присяжные, судебные приставы, обвиняемый, его адво-кат — все
сбежались к нам. Никто не мог понять, что случилось.
— Это Хейвуд Кении, — прошептал один из присяж-ных, —
криминальный репортер из
Чикаго трибюн
. Может быть, он мертв.
— Надеюсь, — ответил ему другой присяжный. — Он живет в моем
доме. Настоящая мразь.
Хейвуд Кении начал заваливаться на сидящего рядом с ним пожилого негра.
Старик отпихнул его от себя, проворчав:
— Грязный белый ублюдок!
— Что здесь случилось? — требовательно поинтере-совался судья.
Я посмотрел прямо в глаза Эдвине и собрался уже признаться в том, что
сделал, когда заговорил старик-негр:
— Парень потерял сознание, ваша честь. Я все видел. Просто упал лицом
вперед и вышиб себе зуб. Этот мо-лодой человек пытался его удержать, но не
успел.
Судья внимательно посмотрел на меня, на старика, на Кении.
— Звучит убедительно, — сказал он и усмехнулся. — Могу
констатировать, что это произошло с наиболее достойным такого поворота
событий представителем прессы. А теперь тихо! Кто-нибудь проверьте у него
пульс.
Эдвина прижала пальцы к шее Кении.
— Он жив.
— Очень жаль, — заявил старик.
Когда Кении пришел в себя, он неуверенно оглядел неприветливого судью,
ухмыляющихся приставов, уп-рямого старика-негра, Эдвину и меня, поднял с
пола свой зуб и больше не раскрывал рта. Но вскоре он нашел нас с Эдвиной в
коридоре и сказал:
— Дайте мне время, и я достану и тебя, и Ала, и ва-шего ублюдка
племянника!
Эдвина подняла бровь:
— Вы мне напоминаете колдунью из
Волшебника Изумрудного города
.
Я
доберусь до тебя, Элли, и до твоей собачонки тоже!
Я не понимаю, о чем вы
говори-те, мистер Кении, но в следующий раз вам придется вставлять не один
зуб. — С этими словами она схватила меня за рукав и потащила прочь,
словно маленький бе-локурый трактор.
— Полагаю, настало время направить твою энергию в другое русло, —
объявил Ал за ужином. — Эдвина сама может позаботиться о себе, а тебе
пора заняться чем-то более конструктивным, чем избиение репортеров. В мире
слишком много таких, как Хейвуд Кении, чтобы посвя-щать свое время
исправлению их прикуса. — Произно-ся эту маленькую речь, Ал обнимал
меня за плечи. — Пора тебя, приятель, запереть. В школе, — добавил
он.
Я не мог этого вынести. Я никогда не ходил в школу больше пары месяцев
кряду. А когда мы с матерью пере-ехали в Мексику, вообще не учился.
— К черту это дерьмо! — пробормотал я себе под нос после первой
недели в школе. Я сел в автобус, идущий на южную окраину города, и, прибавив
себе несколько лет, получил работу на мясокомбинате. Я обдирал туши. Когда
Ал узнал об этом, он страшно рассердился.
— Ты солгал мне. Никогда больше не обманывай меня. Прости, приятель, но
ты должен учиться.
— Мне незачем сидеть в классе и слушать учителей, которые нигде не были
и ничего не видели, кроме соб-ственного дерьма. Ты не можешь превратить меня
в обезьяну в клетке!
— Прежде чем высокомерие окончательно ослепит вас, мистер Обезьяна,
сдайте несколько тестов, чтобы мы знали, сможете ли вы посчитать ваши
собственные ба-наны.
Я сдал их чертовы тесты. Они не знали, что моя мать, когда была трезвая,
всегда просила своих умных и обра-зованных друзей давать мне уроки. И потом,
мне нрави-лось читать. У меня были хорошие наставницы, о чем я не собирался
рассказывать Алу и Эдвине. Одна мамина подруга, профессор математики из
университета Дель Соль, преподавала мне алгебру и тригонометрию, а потом
переспала со мной. Мне было тринадцать, когда она сделала из меня мужчину.
Клянусь богом, я знаю, как решать уравнения в постели! Некоторые уроки за-
быть невозможно.
Итак, я сдал тесты, и все были крайне удивлены. Я был готов к обучению в
колледже, особенно по мате-матике.
— У нашей обезьянки оказались неплохие мозги, — сказала Эдвина
Алу, щекоча меня под рубашкой, слов-но проверяя, не растет ли на мне
шерсть. — Так кем ты хочешь стать, мальчик-мартышка? — обратилась
она ко мне.
— Понятия не имею.
— Ты и не будешь знать этого, разделывая коровьи туши.
— Я не похож на вас с Алом. Я не знаю, как можно спасти мир, работая у
окружного прокурора.
— Ты даже не знаешь, как спасти коров!
Это было правдой, и тем не менее я получил аттестат об окончании школы, не
отсидев ни одного часа в клас-се. Но я и слушать не желал о курсах
подготовки в кол-ледж. Я работал на мясокомбинате, ни с кем не откро-
венничал, копил деньги и в конце концов настоял на том, чтобы платить Алу и
Эдвине ренту. Все это раздра-жало их невероятно, но все-таки я медленно зарабаты-
вал их уважение — так же, как они зарабатывали мое. Я жил своей жизнью между
их высокообразованными друзьями с изысканными интересами — и мрачным, за-
литым кровью миром мясокомбината, где даже самые крутые из парней оставили
меня в покое после того, как я выбил им пару зубов.
Он неисправим, у него тяга к насилию и одиноче-ству, — говорили все
Алу. — Твоя благотворительность обернется против тебя
.
Почему ты до сих пор держишь черепа койотов в ящике комода?
— нервно
интересовались элегантные сестры Эдвины. Эдвина показала им мои трофеи без
моего разрешения. В то время это показалось мне се-рьезным преступлением и
надолго подорвало доверие к ней и Алу.
Потому что это единственные родственники, кото-рым я могу доверять
, —
ответил я им.
Мне исполнилось семнадцать, и я все еще работал на мясокомбинате. У меня не
было никаких планов, я совершенно не представлял, кем хочу стать. Ал и Эдви-
на практически сдались и прекратили свои попытки сделать меня мягче или
вежливее. Им не удалось убе-дить меня, что я узнаю, как примириться с самим
собой, сидя на занятиях в колледже. Я скопил много денег, но тратить мне
было не на что. Я лишь купил себе новую флейту и 35-миллиметровый
фотоаппарат. Я снимал здания, коровьи туши, хорошеньких девушек и мужи-ков
на конвейере мясокомбината, грозивших оторвать мне яйца, если я еще раз
щелкну им в нос своим долбаным аппаратом. Это придало моему хобби оттенок
опас-ности, который мне так нравился.
Но в глубине души я ненавидел себя и ту неуверен-ность, которая не давала
мне возможности понять, где мое место. Когда-то я планировал спасти мир в
память о моей матери. Но как это сделать? Где? Пока у меня ничего не
получалось. Я постарался забыть о мелодра-матических намеках тети Софи, но
мне хотелось узнать правду.
А потом нам позвонили.
Софи умирала и хотела увидеть меня.
И я пошел к ней.
Я сидел у ее кровати, а правнучка Софи бросала на меня испуганные взгляды,
словно я мог причинить боль старушке. Наконец Софи взглянула на нее с максиму-
мом отвращения, на которое еще была способна.
— Выйди из комнаты. Ты действуешь мне на нервы, — приказала
она. — Ты что, думаешь, я боюсь Николаса? Не будь дурой.
Правнучка вздохнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.
Мы с Софи смотрели друг на друга.
— Спасибо, — неохотно поблагодарил я.
— Мои четки висят у тебя в комнате на зеркале. Я спрашивала Александра, он мне об этом сказал.
Я сцепил руки на коленях.
— Вы говорили мне, что я должен верить в нашу семью. Три года я
стараюсь, но так и не могу найти свое место в ней.
— Но ты хочешь его найти, не правда ли? Ты верен Александру и Эдвине.
Все это видят.
Я пожал плечами:
— Они уживаются со мной, я уживаюсь с ними.
— Не слишком много, но все-таки лучше, чем ниче-го. Задай мне вопрос,
который ты больше всего боишь-ся задать. Открой свое сердце.
— Что случилось на самом деле, когда моя мать жила здесь?
Софи помолчала, потом положила свою маленькую сухую руку на мою.
— Твою мать и Александра воспитывал отец, и они его обожали. Но он был
очень строгим.
Я кивнул.
— Ал рассказывал мне о нем.
Я знал, что к тому времени, как Ал нашел меня, мой дед давно умер. Ал
говорил, что он был потрясающим человеком. Его портрет висел на стене в
гостиной. Ал говорил, что старику всегда хватало смелости защищать свои
убеждения.
— Когда твоя мать убежала, все пытались ее найти, — продолжала
Софи. — Ее двоюродные братья и сестры, бедный Александр и все остальные
родственники. Они искали многие годы. Никто не мог понять, почему она
решила, что у нее нет другого выхода, кроме как сбе-жать из дома и никогда
туда не возвращаться со своим малышом. Подобные грехи легко прощаются
добрыми людьми. А мы — добрые люди. Марджори все любили.
Так почему же она
убежала?
— спрашивали все.
— Мать говорила мне, что не может вернуться назад, потому что родила
ребенка без мужа, и что дома ее никто не ждет.
— Бедная Марджори! — Софи снова помолчала, со-бираясь с
силами. — Только я знаю правду, и я расскажу тебе. Ты сам решишь,
говорить об этом Александру и остальным или нет. Это разобьет Александру
сердце. Я знаю, что причиню тебе боль, но ты причинишь еще больше боли, если
будешь винить свою семью в несчас-тьях твоей матери.
— Расскажите мне.
Софи закрыла глаза, потом открыла и посмотрела на меня твердо, решительно,
печально.
— Отец сказал Марджори, что она сможет вернуться домой только в том
случае, если отдаст ребенка на усы-новление. Он сказал, что она разрушила
свою жизнь. Сказал, что она разбила ему сердце и что он никогда не простит
ее. Сказал, что он лучше выбросит ее ребенка в реку, но не будет воспитывать
ублюдка в своем доме. Он сказал, что либо она отдаст ребенка, либо может ни-
когда не возвращаться домой. Я знаю. Я слышала, как он говорил ей все эти
ужасные слова.
Я долго сидел с опущенной головой. Я молчал, потому что не хотел ничего
чувствовать: в эту минуту я понял, чем пожертвовала моя мать, чтобы
сохранить меня, пусть она и плохо справилась со всем остальным. Когда я
снова посмотрел на Софи, она слегка задыхалась, но глаза ее оставались
ясными.
— После того как твоя мать исчезла, твой дед боль-ше никогда не
произносил ее имени. Его убили сожале-ния. Только я знала, что он умер от
разбитого сердца.
— Все в семье чтут его память, — заметил я. — Ал вообще
уверен, что он был святым.
— Это так. Теперь ты должен решить, рассказывать ли Александру правду
или ничего ему не говорить. Но больше никаких горьких чувств по отношению к
этой семье, договорились?
Я встал, нагнулся, словно кланялся ей, и взял ее хрупкую руку в свою:
— Вы — моя тетя Софи, и я вам верю, — просто от-ветил я.
Ее глаза заблестели от слез.
Я никогда не говорил Алу о том, что его отец сделал моей матери и,
следовательно, мне. Просто незачем было это делать. Кроме того, я уже тогда
понял, что нельзя причинять боль людям, которых любишь.
Теперь у меня была семья.
Признание тети Софи не изменило меня, но я начал понимать, что Ал не зря
спас меня, и мне захотелось, чтобы он и все остальные Джекобсы мной
гордились.
Когда мне исполнилось восемнадцать, я случайно ока-зался возле плаката,
призывающего записываться в армию. Меня словно громом ударило. Война во
Вьетнаме уже закончилась, но оставила горькое послевкусие в об-ществе. Армия
казалась зловещей силой. Люди говори-ли, что все генералы — лжецы, как и
Никсон, а карьера военного казалась глупостью. Во время учебы в коллед-же Ал
служил в Национальной гвардии и разрывался между двумя противоречивыми
чувствами. Он ненави-дел войну как таковую, но два его двоюродных брата
морских пехотинца были убиты, а он остался жив.
— Солдаты не виноваты в том, что чертовы полити-ки и генералы послали
их на бойню без всякой на то причины! — кричал Ал в запале. Возможно,
его мучило чувство вины.
Я проще смотрел на вещи.
Молодой парень с бульдожьей челюстью на плакате возле магазина выглядел
очень эффектно. Лозунг под ним кричал:
Стань солдатом сил особого
назначения! Ты поможешь угнетенным!
Мурашки побежали у меня по спине. Я мог
стать солдатом. Воином. Самураем. Ры-царем в сверкающих доспехах. Я буду
освобождать уг-нетенных. И никто не станет спрашивать меня, что я чувствую,
и говорить, что я должен научиться жить в нормальном мире.
Зеленые береты
не обязаны впи-сываться в окружающий мир. Они совсем другие. Они просто
выполняют свою работу — и эта работа состоит в том, что они спасают мир.
Я зашел на призывной пункт и записался в армию.
— Наконец-то я нашел свое дело, — объявил я в тот вечер Алу и
Эдвине. — Я стану
зеленым беретом
.
— И это лучшее, на что ты способен? — закричала на меня
Эдвина. — Ты мечтаешь о том, чтобы побывать в экзотических странах и
убивать экзотических людей?
И тут она расплакалась. За те четыре года, что мы прожили под одной крышей,
я ни разу не видел ее слез. К тому времени она уже ушла из офиса окружного
про-курора и работала адвокатом в группе борьбы за соци-альные свободы. Она
сделала себе имя в городской по-литике. Ал пошел еще дальше. Он выиграл
выборы и стал судьей штата. Иногда я так и называл его: судья Ал.
— У тебя доброе сердце, но ты ничего не понимаешь в жизни! —
простонала Эдвина. — Армия так тебя изу-вечит, что мы тебя не узнаем!
Ал рассуждал более логично, но тоже был очень рас-строен.
— Я уважаю военных, Ник, но я не верю тем людям, которые руководят
вооруженными силами в данный мо-мент. Армия — не настолько благородный путь,
каким ты себе его представляешь. И потом, ты ведь ненави-дишь правила, ты
терпеть не можешь жить чужим умом. Тогда почему, ради всего святого, ты
решил стать час-тью самой регламентированной, анахроничной, без-душной и
безмозглой структуры из всех когда-либо со-зданных человечеством?
Что бы я ни говорил в ответ, это ничего не меняло. Я собрал свой вещевой
мешок и ушел среди ночи, пока они крепко спали. С дороги я отправил открытку
Эд-вине:
Можешь выбросить черепа койотов, если хо-чешь
.
Через неделю после начала занятий в учебном цент-ре я получил посылку от нее
и Ала. Там оказалось мно-жество забавных, самых обычных вещей, которые семья
посылает сыновьям в армию, — печенье, новые носки, хорошая бритва,
коробка канцелярских принадлежнос-тей и четки, оставленные мне тетей Софи.
В посылке была записка от Ала.
Ты решил, что суме-ешь легко избавиться от
нас? — писал он. — Я же предупреждал тебя, что нас не стоит
недооценивать
. К за-писке прилагалась фотография моей спальни, в кото-рой
давно не осталось ничего девчачьего. Эдвина повесила черепа койотов на
стену.
Глава 7
Специалист по вооружению Николас Якобек — так меня теперь называли. Сержант
Ник Якобек,
зеленый берет
. В тысяча девятьсот восемьдесят первом году мне
было двадцать три года, рост шесть футов четыре дюйма, вес 225 фунтов одних
мускулов. Я прослужил в армии пять лет и был достаточно счастлив. До этого
времени я никого не убил, но я знал, как это сделать. Я овладел де-сятком
разных приемов, не считая врожденного дара легко управляться с любым
оружием, состоящим на во-оружении в армии США. Я даже начал прилагать неко-
торые усилия к получению университетского диплома. \ Как только меня
отпускали из форта Брэгг, Северная Каролина, я садился в самолет и летел
домой в Чикаго. Ал и Эдвина по-прежнему не одобряли мой выбор жиз-ненного
пути, зато мы много говорили об их карьере. Они оба стремительно поднимались
вверх по ступеням политической лестницы штата. Поговаривали о выдви-жении
кандидатуры Ала в конгресс.
— Не так плохо для тупого парня и беременной жен-щины, — заметил
Ал.
— Да пошел ты, будущий папаша! — парировала Эд-вина.
Им с Алом обоим было за тридцать, и они много лет пытались завести ребенка.
Они уже почти совсем по-теряли надежду, когда Эдвина наконец забеременела. И
теперь она передвигалась, как белокурый воздушный шарик на сосисках. Когда
осенью я переступил порог их квартиры, до родов ей оставалось всего две
недели, и она только что ушла в декретный отпуск. Эдвина тут же нашла мне
занятие.
— Твоя задача, сержант Ник, каждый день выводить меня в парк на
прогулку.
— Я готов, только не падай на меня. Она обругала меня на латыни.
На следующий день мы облачились в теплые свитера и тренировочные брюки и
двинулись по людной улице прочь от дома. Ал был в суде. Эдвина шла на пару
шагов позади меня, а я расчищал ей путь в толпе вышедших перекусить
служащих. Люди обычно расступались при виде меня. Я слышал, как Эдвина
пыхтит и отдувается.
— Посмотри, как от нас люди шарахаются, — бро-сил я через
плечо. — Они боятся, что ты сейчас превра-тишься в шар для боулинга.
— Ник!
Странный тон Эдвины заставил меня обернуться. Она остановилась и указывала
вниз. Огромные пятна расплывались на ее темных брюках.
— У меня отошли воды. Найди такси. — Она гово-рила достаточно
спокойно.
Я довел ее до фонарного столба.
— Держись. — Я остановил такси, усадил ее на зад-нее сиденье, сам
сел впереди. — Окружная больница Кука. И побыстрее.
— Я не поеду в городскую больницу! — громко за-протестовала
Эдвина. — У нас еще есть время. Надо раз-вернуться и... — Она охнула и
схватилась за живот.
— Больница Кука, — повторил я шоферу. — И бы-стро.
То, что случилось потом, можно было бы считать плохой шуткой, но это правда.
Автомобильный поток в Чикаго может остановить все, что угодно, но ничто не
сможет заставить его двинуться дальше. По дороге в боль-ницу наше такси
безнадежно застряло в пробке. К тому времени Эдвина громко стонала и
колотила кулаком по спинке сиденья.
— Включи радио и постарайся привести полицей-ского, — сказал я
таксисту, вышел из машины, открыл заднюю дверцу и уставился на мокрые штаны
Эдвины.
Я мог вброд перейти реку с полной выкладкой и сот-ней фунтов оружия на
спине, прожить несколько дней в пустыне, питаясь кактусами и запивая их
собственной мочой, с закрытыми глазами собрать любое оружие и попасть в цель
не больше муравьиного яйца. Но я не представлял, что мне делать с рожающей
женщиной.
— Я сейчас рожу, — выдохнула она.
— Нет, подожди! Подумай о чем-нибудь другом...
— Здесь это не работает, Николас. Забирайся сюда и сними с меня эти
чертовы штаны.
Я спустил ей брюки до колен и остановился.
— Господи, трусы тоже сними! Мне плевать, что ты увидишь мою задницу и
весь парк чудес в непосредст-венной близости! Просто сними с меня одежду.
— Хорошо, успокойся. — Несколькими быстрыми движениями я снял все
и спустил до лодыжек, стараясь смотреть только на ее лицо.
Красная, задыхающаяся, она указала пальцем вниз.
— Мне кажется, появилась голова ребенка. Скажи мне, что ты видишь!
С меня ручьем потек пот. Руки задрожали. Я осто-рожно развел в стороны ее
бедра и внимательно по-смотрел на открывшуюся картину. Окровавленная, по-
крытая пленкой голова ребенка действительно появи-лась.
— Есть визуальный контакт, — громко сообщил я.
Эдвина закричала, застонала, выгнулась и содрогну-лась.
— Подставь руки, ты должен поймать ребенка!
Я сложил ладони лодочкой в нужном месте — и про-изошло чудо. Мне на руки
вывалилась крошечная де-вочка. Малышка слегка пошевелилась. Эдвина, задыха-
ясь и постанывая, старалась приподнять голову, чтобы увидеть, что, вернее,
кого я держал.
— Дай мне ребенка... Медленно... Николас, акку-ратно!
— Я поймал ее, — ответил я, — не волнуйся.
— Ее?.. Ее! — заворковала Эдвина. — Девочка! Я обя-зана
сообщить Алу, что у нас родилась дочка!
Я осторожно положил новорожденную на грудь Эд-вине, забыв о неловкости, и,
придерживая девочку за попку, вытер кровь и слизь с ее лица. Малышка открыла
сонные глазки и посмотрела прямо на меня. Я был пер-вым, кого она увидела в
этом мире.
— Привет, — прошептал я.
— Привет, — произнес у меня за спиной здоровяк полицейский. Он
заглянул в машину, и я попытался прикрыть наготу Эдвины. Полицейский
улыбнулся. — Привет, миссис Джекобс, я Чарли Гримольди. Несколь-ко лет
назад я проходил свидетелем по делу Лейкенхувера.
— Здравствуйте, офицер. Не могли бы вы вызвать мне
Скорую помощь
?
Эдвина снова владела собой. Старушка Эдвина! А я все еще трясся, как осенний
листок. Мы с моей малень-кой кузиной продолжали смотреть друг на друга. Я
знаю, что младенцы почти ничего не видят после рождения, но она
почувствовала мои добрые намерения, я уверен. Она была первым человеком на
этой земле, который посмотрел на меня с доверием и любопытством.
— Расслабься, приятель, — сказал мне полицейский. — Помощь
уже близко. Они будут здесь через не-сколько секунд.
Но я продолжал держать девочку. Эдвина потяну-лась за ней, погладила ее по
головке.
— Подвинь ее повыше, Николас.
Я помог Эдвине сесть, и она взяла дочку на руки.
— Она само совершенство, правда? Просто чудо! Спасибо, что помог ей
появиться на свет.
Эдвина заплакала от счастья. Девочка мяукнула. Я улыбнулся.
В тот вечер я стоял в одиночестве у входа в больни-цу, курил сигару, которую
дал мне Ал, и с удовлетворе-нием смотрел, как серебряные кольца поднимаются
в холодном темном воздухе. Городской шум казался живым и объемным, он
окружал меня. Это была жизнь.
— Привет, доктор Якобек! — услышал я голос Ала. Он был возбужден,
все время улыбался и хлопал меня по спине.
Я пожал плечами:
— Я всего лишь взял подачу.
Дядя обнял меня за плечи. Теперь ему приходилось тянуться вверх, чтобы
сделать это.
— Заткнись, сержант! Ты можешь принять благо-дарность? — Он
посмотрел на меня с мрачной нежнос-тью. — Я благодарю тебя, Эдвина
благодарит тебя, и твоя новорожденная двоюродная сестра тоже благода-рит
тебя.
— Не говори Эдвине, но я надеюсь больше никогда не увидеть ее
промежности.
Ал смеялся до слез.
— Идем внутрь. Мы хотим кое-что сказать тебе.
Идя рядом с ним, я искоса поглядывал на него. Мы поднялись на лифте в
родильное отделение. Эдвина устало улыбнулась мне с постели в своей
одноместной па-лате. Она прижимала к себе дочку, завернутую в одеяло. Ал сел
на край кровати рядом с ними. Я остался стоять почти по стойке
смирно
. Они
были единым целым. Им нужно было побыть одним.
— Мы только что назвали ее, — сказала Эдвина.
— Отлично, — проворчал я. — Не могу же я обра-щаться к ней
эй, ты!
.
Ал и Эдвина обменялись нежными взглядами.
— Ты скажи ему, — попросила Эдвина.
Ал кивнул и посмотрел на меня.
— Ее первое имя Эдвина. Догадываешься, в честь кого?
— Разумно, — согласился я.
— Ее второе имя... Марджори. В честь ее тети, твоей матери.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Я на мгновение
отвернулся, потом снова по-смотрел на них.
— Это тоже хорошее имя.
— Но она особенная девочка. Поэтому ей необходимо и третье имя. Так что
она будет Николой. В честь тебя.
Мне пришлось снова отвернуться, и на этот раз се-кунды не хватило. Несколько
глубоких вдохов —
...Закладка в соц.сетях
