Жанр: Любовные романы
Змей-искуситель
... любить. Ты и Бэби
дала любящего и любимого отца. А вот я так и не узнал имени моего отца, но
всю мою жизнь я помнил, что он живет где-то, ничего обо мне не зная, и ему
на это наплевать. Поверь мне, матери должны давать своим детям отцов. Ты
правильно поступила.
— Если ты действительно веришь в это, поезжай следом за Дэвисом, —
прошептала я. — Поезжай в Вашингтон. Позаботься о нем и об Эдди.
Постарайся поговорить с ними вместо меня, Джейкоб. Прошу тебя.
— Конечно. — Он говорил с тихой грустью солдата, который знает,
что самые лучшие его поступки не всегда красивы. — Мы же одна команда,
ты не забыла?
Я сидела, не шевелясь, словно оглушенная. Мой тяжелый труд, моя яростная
гордость и все мои добрые намерения не сумели обеспечить безопасность моей
семье. Все узнали, что мои прекрасные истории — выдумка. Моя репутация
разлетелась в клочья. Мой сын возненавидел меня.
— Миссис Джонсон, с вами все в порядке? — спросил владелец
гостиницы.
— Меня зовут Хаш Макгиллен Тэкери, — ответила я. — И пока я
еще помню, что это имеет значение, я еду домой.
Мне потребовалось все мое мужество, чтобы оставить Хаш в гостинице в том
состоянии, в каком она была. Да, я знал, что она из тех женщин, кто сумеет
позаботиться о себе и об окружающих. Если бы я остался и дальше пытался
заботиться о ней, она велела бы мне убираться. Она хотела от меня только
одного. Я должен был вернуть ей сына.
Я решил, что поеду за ним и стану голосом его матери, пока Дэвис не будет
готов выслушать ее. А пока я напомню Эдди, что она выходила замуж, чтобы
делить с мужем горе и радость, что в случившемся она виновата не больше
остальных и что лучше верить, чем остаться в одиночестве. Я вдруг
превратился в специалиста по вопросам любви и брака.
Но осознание этого пришло ко мне слишком поздно.
Ал и Эдвина собирали вещи, намереваясь уехать на Рождество к сестре Эдвины,
когда им сообщили новости из радиошоу Кении. Их помощники предоставили им
полный отчет, так как Кении подал эти факты в свете связи новых
родственников президента с женой богатого сторонника Джекобса из Теннесси.
— Ты подозревала о чем-то подобном? — спросил Ал жену.
— Я знала, что Хаш что-то скрывает. Я провела не-которые...
исследования, но они ничего не показали. Я предупредила ее, что ей следует
рассказать мне все подробно, чтобы я могла помочь ей. Но она отказалась.
— Разумеется, она отказалась! — крикнул Ал. — Я бы тоже
отказался, если бы кто-то шпионил за мной! Господи, как мне за тебя стыдно!
То, что Алу, ее преданному Алу, стало за нее стыдно, совершило невероятное.
Эдвина, акула-убийца в политике и дома, самая крутая женщина, которую я
знал, кроме Хаш, расплакалась. Ал так удивился, что обнял ее, но все-таки
сказал голосом сына мясника из Чикаго:
— Кое-что в этом доме надо изменить. И Эдвина только кивнула.
Я стоял у окна гостиной в семейных апартаментах Белого дома, когда Эдди и
Дэвис появились в дверях. Лицо у Эдвины немного припухло, но она была
собрана и раскрыла объятия навстречу дочери и зятю.
— Добро пожаловать, родная. Добро пожаловать, Дэвис. Как чудесно видеть
вас снова! Я очень сожалею обо всем, что случилось.
Она обняла очень беременную и очень расстроенную Эдди, потом мрачного, но
галантного Дэвиса. Ал хмурился. Я наблюдал со стороны. Дэвис повернулся ко
мне и сурово посмотрел на меня:
— Мать послала тебя за мной?
Я кивнул.
— И я никуда не уйду, пока ты меня не выслушаешь. Так что привыкай ко
мне.
Эдди негромко произнесла:
— Ники, эту проблему ты не сможешь решить, охраняя нас.
В Долине, в Далиримпле, по всему округу Чочино новости Хейвуда Кении
распространились, как инфекция. Мэри Мэй первой оказалась на моем пороге —
она вбежала в дом в теплой джинсовой куртке, накинутой поверх свитера и
джинсов, словно толстая шаль; ее темные волосы в беспорядке рассыпались по
плечам.
— Мы засудим этого ублюдка за то, что он наговорил такого о моем брате!
Я немедленно звоню адвокату. За кого этот Кении себя принимает и откуда он
набрался такой лжи?! Мой брат много куролесил в молодости, согласна, но
утверждать, что у него была другая женщина после того, как он женился на
тебе... И эта Эбби... Господи, Хаш, Хейвуд Кении сказал, что Бэби — ребенок
моего брата!
Ее голос сорвался. Она уставилась на меня. Я стояла посреди кухни, босая, с
всклокоченными волосами, в старых джинсах и свитере, с куском рождественской
гирлянды в руках. Не спрашивайте меня, почему я добавляла новые украшения в
доме, и без того украшенном от крыши до подвала. Я понимала только, что
должна продолжать двигаться, сосредоточившись на мелких задачах.
— Я оставила тебе сообщение, — сказала я. — И я позвонила
Логану. Он скоро будет здесь. Вместе с Бэби. Мы должны как-то объяснить ей,
что происходит.
Мэри Мэй бросила куртку на пол и тяжело опустилась на стул. Она не отрывала
от меня взгляда.
— Ты хочешь сказать... Хаш, ты хочешь сказать, что все это правда?
Я села рядом с ней и попыталась обнять.
— Мне жаль.
Мэри Мэй отвернулась от меня, уронила голову на руки и заплакала.
— Вы всегда были для меня примером! Все эти годы я искала мужчину,
который отвечал бы тем стандартам, которые заложили вы с Дэви. Ты знаешь,
скольким мужчинам я отказала, считая, что мой брак должен быть таким же
совершенным, какой был у тебя и моего брата?
— Прости. Ты даже не представляешь, как я сожалею.
— Все это было сказкой!
— Мне бы хотелось, чтобы все в жизни было так просто, —
пробормотала я.
Через час на кухне уже плакала Бэби. И Логан тоже. И я. Мэри Мэй бродила
вокруг нас, словно плакальщица на похоронах, ломая руки и причитая. Логану
не хватало слов. Посмотрев на Бэби, съежившуюся у меня на руках, он смог
только хрипло прошептать:
— Детка, все в порядке.
— Но я не хочу нового папочку! — всхлипнула Бэби. — И как у
меня может быть мама по имени Эбби, если мою маму зовут Марла и она на
небесах в Германии?
Девочка сорвалась с места и побежала наверх в свою розовую красивую спальню,
которую я с такой любовью обставляла для нее в доме ее отца. Мы с Логаном
услышали, как хлопнула дверь. Его широкие плечи поникли. Шляпа лежала на
полу между ботинок. Он опустил голову и молчал, вытирая слезы. Я села рядом
с ним, обняла брата за плечи, но почувствовала, что не могу говорить.
— Логан, мне так жаль, так жаль... — наконец выдавила я.
Логан постарался взять себя в руки.
— Прежде чем... прежде чем Люсиль уехала вместе с Эдди, она сказала,
что одному мне с этим не справиться. Что она имела в виду, сестренка?
Я посмотрела на него:
— Она хотела сказать, что любит тебя и Бэби и хочет вернуться сюда,
чтобы заботиться о вас обоих. Тебе нужно только попросить ее об этом.
Логан долго обдумывал мои слова.
— Слава богу! — шумно выдохнул он. Наконец-то я сделала что-то
хорошее.
Но мне предстояло как-то справиться с остальными членами семьи. Все-таки
странные лоюди, эти Макгиллены и Тэкери! Если не считать Аарона и его
выводка, мои родственники пришли без звонка, не спрашивая разрешения и не
вынося суждений. Около сорока человек набились в мою кухню, словно семена в
огурце, и ждали. Я встала во главе стола.
— Я привыкла говорить себе, что наши с Дэви отношения за закрытыми
дверями никого не касаются, кроме нас двоих. Я привыкла думать, что мы
делаем нашему сыну и нашей семье большое одолжение, демонстрируя, насколько
мы счастливы. Но в результате вы все стали зависеть от этого образа. От
этого зависела вся наша ферма, наш бизнес. Каждый раз, когда я заключала
сделку с оптовиком или представителем крупной торговой сети, особенно в
первые годы, когда все в округе Чочино говорили, что мне ни за что не
удастся возродить яблоневые сады в Долине, я думала:
Если они почуют мою
слабость, они будут говорить, что я всего лишь девчонка, которой не удается
навести порядок в собственном доме, и отвернутся от меня
. Я не могла
допустить, чтобы эти люди заподозрили, что мы с Дэви на самом деле не одна
команда.
Поэтому я устроила из своей жизни спектакль. И Дэви мне помогал в этом. Он
хотел, чтобы вы все считали нас идеальной парой. Ему необходимо было ваше
уважение. Ему необходимо было уважение нашего сына. Ради этого он жил. Я
хочу, чтобы вы знали: Дэви всегда старался изо всех сил поступать правильно
по отношению ко мне и Дэвису. А когда он узнал, что станет отцом ребенка
другой женщины, он тоже... поступил правильно.
Ладно, на этот счет я солгала. Я не могла считать самоубийство Дэви
благородным поступком. Очередная прекрасная история. Подарок Дэви. Дэвису. И
Бэби.
— Мой муж правильно поступил по отношению к своей маленькой дочке. Да,
этот ребенок был результатом ошибки, но это не имеет значения. Бэби — часть
нашей семьи, и я знаю, что Дэви попросил бы вас считаться с этим в память о
нем.
Я замолчала, изо всех сил стараясь не расплакаться. Они так редко видели
меня плачущей за прошедшие годы, что я побоялась напугать их.
Наконец я смогла продолжать:
— Послушайте, я пойму, если вы не захотите больше на меня работать. Я
не выношу лжецов, я сама себе противна сейчас. И я не стану обижаться на
тех, кто захочет уйти.
Дедуля уставился на меня своими маленькими черными глазками, напомнившими
мне гагатовые шарики на пергаментной бумаге.
— Да хватит тебе жалеть себя! Счет нам известен. Дэви всегда был
хвастуном, болтуном, бабником и гонщиком. Да, он был хорошим отцом, добрым
другом и неплохим мужем, чтобы подыгрывать тебе ради вашего сына. Но если ты
думаешь, что мы не знаем, что это ты поддерживала его репутацию почти без
всякой помощи с его стороны, то ты, вероятно, считаешь нас слепыми.
— Господи, так вы все это видели?.. О чем же еще вы знали?
— Дэви был слабым человеком, да будет земля ему пухом. И мы это знали.
Еще ребенком Дэви решил, что сердит на весь мир, и весь мир обязан ему, и
что он сможет очаровать весь мир. Я годами наблюдал за тем, как он боролся с
самим собой. Я всегда знал, что и ты, и Дэвис помогаете ему держаться. А
когда он уезжал из Долины — что ж, тогда темная сторона его натуры брала
верх. Я об этом догадывался.
Все закивали. Только в глубине толпы Мэри Мэй закрыла лицо руками и
заплакала, а Макгиллены и Тэкери обнимали ее и похлопывали по плечу. До меня
наконец дошла правда. Я чувствовала, как ее тяжесть перемещается из моей
головы в сердце, делая меня такой легкой, что я покачнулась, но в то же
время достаточно тяжелой, чтобы я не упала. Вероятно, я обрела равновесие.
Сочувствие семьи было на моей стороне, но за это я заплатила своей
гордостью. Все эти годы я думала, что нам с Дэви удалось обмануть всех. Нет,
не вышло.
— Что ж, значит, обсуждать больше нечего, — сказала я — печальная,
опустошенная, потерянная без привычных доспехов лжи. — Я ценю вашу
поддержку. Простите меня, но теперь я должна попытаться поговорить с Дэвисом
по телефону. Может быть, он перестанет сердиться.
Дедуля нахмурился.
— Ты хочешь, чтобы они с Эдди вернулись сюда насовсем?
— Нет, этого я не жду.
— А как насчет Якобека? Мы к нему привыкли.
— Он жил здесь ради безопасности Эдди. — Я еле стояла на
ногах. — Я не знаю... нет, я не жду, что он вернется.
— Во всяком случае, с моим братом ты всегда могла рассчитывать на его
возвращение! — громко сказала Мэри Мэй. Сердитая, покрасневшая, она с
вызовом оглядела наших родственников, как будто ее предали. — Возможно,
Большой Дэви не был таким, каким нам всем хотелось. Но он старался. Ради
этого и существует брак. Я отбросила надежды на счастье, потому что ты всю
жизнь лгала мне, Хаш. — Моя золовка с печалью посмотрела на
меня. — Я ухожу отсюда. Я увольняюсь.
Люди заохали, заговорили наперебой:
Это всего лишь слова, она этого не
сделает
. Они качали головами, но я не усомнилась ни на минуту в серьезности
ее намерений.
— Мэри Мэй, дорогая, твоя работа будет ждать тебя, если ты захочешь
вернуться. И прошу тебя: возвращайся!
— Мне жаль, но я не вернусь.
Она проложила себе дорогу в толпе и исчезла. При звуке хлопнувшей входной
двери я вздрогнула. Все вздохнули, удрученно покачали головами, но
промолчали. Это был один из тех моментов, когда никто не хочет ничего
говорить. Всем хотелось просто уйти подальше от нашей печали.
Я сидела у стола, разглядывая свои руки на тяжелом отполированном дереве,
пока вся толпа покидала мой дом. Когда я все-таки подняла голову, то
увидела, что осталась одна.
Рождество пришло в Вашингтон. Я позвонил Хаш с ежедневным докладом. Пять
минут, ничего личного. Она хваталась за соломинку и не хотела позволить
сентиментальности свести на нет все ее усилия. Я это понимал, и все-таки мне
приходилось бороться с собой, чтобы не звонить ей каждый час и не говорить с
ней по часу. Странное желание для человека, никогда не отличавшегося
болтливостью. Солдаты на войне обычно молчат. Солдаты невидимого фронта,
вооруженные только словами, молчаливы и невидимы. Нынешнее желание говорить
было моим наказанием за долгие годы молчания. Я был солдатом, одиночкой,
молчаливыми очками человечества, смотрящими в темноту, и это было моим
проклятием.
Возможно, Хаш этого не знала, но она ждала меня.
Рождество. Я сидела целый день в гостиной перед холодным камином, слушая,
как работает автоответчик. Мои родственники продолжали звонить,
интересовались, как я. Они хотели навестить меня. Обычно на Рождество мы
устраивали большой праздник в Долине, но только не в этом году. В конце
концов я просто записала новое сообщение на автоответчике — одно на всех:
Никаких новостей. Мне просто надо подумать. Счастливого Рождества
.
Я ждала ежедневного звонка Якобека. Когда он звонил, я устраивалась в уголке
дивана и сворачивалась клубочком, прижимая телефон крепко к уху. Глубокий,
сильный голос Якобека проникал в мою скорлупу, помогал мне держаться. Якобек
признавал, что Дэвис не смягчился, но уверял меня, что он тоже не собирается
сдаваться. Якобек служил мне. Душой он был со мной.
И каждый раз я хотела, чтобы этот разговор не кончался.
— Эдди, полковник, мою отставку только что приняли. Я больше не агент
секретной службы. Я пришла попрощаться, — объявила Люсиль на следующий
день после Рождества, стоя в холле семейных апартаментов с цветастой
дорожной сумкой в руках. Цветастой! — Я возвращаюсь в Джорджию. Меня
ждет собеседование в местном отделении ФБР. Возможно, я стану работать у
них. Шериф Макгиллен замолвил за меня словечко.
Эдди оторопело переводила взгляд с нее на меня и обратно.
— Ники, ты знал об этом?
Я кивнул. Тогда Эдди повернулась к Люсиль:
— Почему ты уходишь? Что-нибудь случилось? Если хочешь, я поговорю с
твоим начальством и все улажу. Ты не можешь оставить меня! Я считаю тебя...
Ну почему ты уходишь, Люсиль?
— Позволь мне прежде задать вопрос тебе. Почему ты вернулась сюда? Ведь
ты, казалось, была счастлива в Долине. Ты прошла через многое, чтобы
доказать, что хочешь иначе прожить свою жизнь.
— Я доказала, что хотела. А теперь я должна нести ответственность за то
зло, которое я причинила. Мое место не в Долине — во всяком случае, если я
хочу там только прятаться. Я лишь привлекла ненужное внимание. Теперь я это
понимаю. Мы с Дэвисом партнеры. В сущности, мы можем жить где угодно и везде
будем в безопасности. Мы как... черепахи. Но мы всегда будем слушать, что
нам посоветуют яблони. — Она помолчала. — Не старайся меня понять.
Я цитирую Хаш.
Люсиль улыбнулась:
— Отлично. Теперь тебя окружают преданные люди, готовые позаботиться о
тебе. У тебя есть муж, который тебя любит. Я теперь в этом убеждена. Так что
пришла пора мне двигаться дальше. Я нужна шерифу Макгиллену. И его
дочери. — Ее голос зазвучал мягче. — Теперь у меня есть другая
девочка, за которой надо присматривать.
— О, Люсиль! — Эдди обняла эту высокую мускулистую женщину. —
Я хотела сказать, что считаю тебя сестрой.
— Значит, я сделала все, что могла. — Люсиль попятилась,
откашлялась и втянула носом воздух, чтобы не расплакаться. — Мне нужно
поговорить с полковником наедине.
Эдди кивнула и вышла. Люсиль протянула мне руку. Мы обменялись дружеским
рукопожатием, и только потом она сказала то, что, вероятно, уже давно хотела
сказать:
— Полковник, таким людям, как мы с вами, необходимо найти благородную
цель и настоящую семью, иначе мы так и будем блуждать в темноте нашей жизни.
Нам необходимо понять, где мы нужнее всего и кому мы нужнее всего. —
Она многозначительно посмотрела на меня. — А потом нам понадобится сила
духа, чтобы об этом сказать. Я сделала это. Вы тоже сможете.
— Сказать — это одно. Совсем другое — страшиться того, что услышишь в
ответ. — Я еще раз пожал ей руку, и она ушла, чтобы навсегда вернуться
в Долину.
Гуляя по городу в тот день, я думал о праве выбора и о потерянных шансах.
— Нет, спасибо, — поблагодарил я услужливых агентов секретной
службы, предложивших следовать за мной, и вышел на улицу через калитку для
охраны.
Я был высоким и бросался в глаза, но при этом оставался человеком из толпы —
старые штаны цвета хаки, теплая рубашка, длинный серый непромокаемый плащ.
Значок компании
Ферма Хаш
— красное яблочко со звездой — был приколот с
обратной стороны воротника. Это было моим секретом. Я сунул руки в карманы
плаща и, опустив голову, постарался уйти от прошлого, настоящего и будущего.
Мне кажется, я прошел чуть ли не весь город в тот яркий, холодный
декабрьский день. Я шел в тени исторических зданий и Капитолия, смотрел на
отражение своей хмурой физиономии в витринах магазинов, проходил через
опасные перекрестки, впуская в себя холодный запах Потомака, текущего к
океану.
Подняв наконец голову, я понял, что совершил полный круг, и остановился,
удивленный. Белый дом выглядел как драгоценная камея за знаменитой оградой.
Я смотрел на его знаменитую лужайку и знаменитую улицу с бетонными блоками и
другими средствами безопасности, замаскированными под украшение. Здесь не
шумели машины, тротуары не были привлекательными для пешеходов, потому что
за ними следили камеры и агенты. У Ала была мрачная привычка рассказывать
исторические анекдоты о Белом доме. В частности, он не раз вспоминал о том,
что в 1900-х годах люди устраивали на лужайке пикники.
— Что нужно, чтобы вернуть мир в подобное блаженное состояние? —
обычно спрашивал он.
— Машина времени, — всегда отвечал я.
Я никогда не говорил ему, что все эти баррикады, ограда, охрана мне тоже не
нравятся. Я был солдатом — тупым, усердным, любящим охрану на баррикадах;
американским самураем, не берущим пленных. Меня не должны были беспокоить
эти символы защиты и внушаемый ими страх. Но мне все это было не по душе.
Я кивнул охране у ворот. Они кивнули в ответ и приготовились пропустить
меня. Но я задержался на тротуаре, хмуро разглядывая толпу туристов,
мельтешащих у высокой чугунной ограды. Они с любовью смотрели из-за решетки
на символ нации.
— Нам следовало бы разбить побольше лужаек и посадить яблони в эти
бетонные кадки, — буркнул я охране.
— Простите, полковник?
— Яблони надо было посадить. Типичный американский плод. Яблони
встречают каждого радушно. Людям бы это понравилось.
Они обменялись осторожными взглядами.
— Все в порядке, сэр?
Нет, ничего не было в порядке!
Темное, неопределенное нечто, следившее за мной из темноты, наконец заявило
о себе.
Волосы шевельнулись у меня на затылке за секунду до того, как я увидел его.
Это был огромный рыхлый мужчина, фунтов в четыреста весом и на добрых шесть
дюймов выше меня ростом. Настоящий бугай в мешковатых камуфляжных штанах и
старой армейской куртке, которую он расставил кусками коричневой материи,
так что она оказалась великовата даже для него. Темные грязные волосы лежали
у него на плечах, черная густая щетина не улучшала впечатления. У него было
гневное, страдальческое и одновременно смущенное выражение лица, а в глазах
было нечто такое, что любой отвел бы взгляд.
Возможно, это ветеран, — подумал я. — Не слишком стар, чтобы
успеть повоевать во Вьетнаме. Но это могла быть и операция в Персидском
заливе. А может, это обычный несчастный сумасшедший, воевавший только в
своем воображении
. Внезапно он принялся размахивать руками, распугав
туристов, а потом запрокинул голову и крикнул, обращаясь к небу:
— Я сейчас взорву эту проклятую ограду! Я пройду по моей земле, зайду в
мой дом и увижу президента!
У меня есть право! У меня есть власть! Я не хочу никому причинить вреда!
Отойдите в сторону! Смотрите!
Мужчина распахнул куртку и повернулся к людям. Он был перепоясан пакетами, в
которых могла оказаться мощная взрывчатка или безобидная глина.
Туристы закричали и бросились врассыпную.
— Держитесь от меня подальше! — крикнул мужчина охранникам. —
У меня еще есть вот это!
Он потряс правой рукой. Огромный нож мясника выскользнул из грязного
залатанного рукава. Он схватил его за рукоятку огромной ладонью размером с
блюдце и погрозил агентам длинным лезвием. Его рука дрожала.
— Отойдите подальше, и я вас не раню! — приказал он охране и в
упор посмотрел на меня. Его глаза наполнились слезами. — Отойди! —
простонал он.
Я подумал, что бедный псих не угрожает нам. Он старался защитить нас от
самого себя. Я кожей почувствовал его боль.
У меня за спиной охранники достали оружие и начали по рации просить помощь.
Я знал, что должно произойти. Они прикажут ему бросить нож, а когда
сумасшедший их не послушается, они прострелят ему колени. Если он слишком
накачан наркотиками, или совсем не в себе, или просто слишком упрям, чтобы
лечь на землю ради собственного спасения, они выстрелят снова и убьют его.
И я вдруг понял, что не могу этого допустить.
Я медленно пошел к нему. Охрана заволновалась.
— Полковник! Сэр! Вернитесь, сэр!
Я поднял руку, призывая их замолчать, и вступил на границу между светом и
тьмой, в тень, поглотившую эту огромную отчаявшуюся душу.
— Что это ты делаешь, парень? — крикнул он. Его голос сорвался.
— Ты будешь говорить, а я послушаю.
Мужчина смотрел на меня целую минуту, потом устало махнул ножом и начал
рассказывать мне свою историю. Сначала медленно, потом все быстрее. Слова
лились из него потоком. Краем сознания я слышал вой сирен вдалеке,
напряженные переговоры охранников у меня за спиной, шорох подошв, когда
агенты в штатском и в форме рассредоточивались по улице неслышной походкой
охотников. Я знал: стоит ему сделать хоть одно неверное движение, он умрет.
Нет, я ему не позволю.
В том, что он говорил, не было большого смысла. Он не выдвигал глубоких
идей, не предлагал гениальных планов, не называл себя, не говорил, кто он,
откуда и почему решился на публичное самоубийство. Я слышал в его словах
только горе, удивление, горечь и страх. Он говорил о безликих вещах, которые
живут в темноте вместе с ним, со мной, со всеми нами. Он был душой всех тех,
кого я убил в сражениях, правых или неправых. Он был наемным убийцей из
Чикаго. Он был отцом, которого я никогда не знал, братом, которого я мог
иметь. Частью его был Дэви Тэкери, и частью его был я сам.
Этот сумасшедший был смертью и искуплением.
Наконец его голос сорвался, и он зарыдал.
— Откуда нам знать, что делать, парень? Я пришел сюда, чтобы спросить
президента. Он знает. Он должен знать!
— Я могу сказать тебе, что ответит президент. Эти слова я услышал от
него сам, когда потерялся. — Я сделал шаг к мужчине. — Давай
поедем домой.
— Домой? — Его плечи поникли. Он вздохнул с облегчением. Рука,
державшая нож, свободно упала вдоль тела. — Хорошо, парень.
Все оказалось очень просто.
Я положил руку ему на плечо, чтобы удержать его, пока я буду отбирать у него
нож. Но в этот момент один из охранников сделал резкое движение, и голова
сумасшедшего резко дернулась. Его глаза следили за движущимся человеком.
Рука, державшая нож, судорожно сжалась.
— Ложись! — крикну
...Закладка в соц.сетях
