Жанр: Любовные романы
Бесстыдница
...овно молотком по голове.
Невыносимо. И жутко стыдно, что доктор Марстон опустился до того, что привез
такую гнусную образину в Швейцарию из Соединенных Штатов.
Мередит решил, что ни в коем случае не должен думать о будильнике. Не
прислушиваться к одуряющему тиканью и даже не смотреть в его сторону. И еще
нужно выкинуть из головы мысль о том, что до звонка будильника остался
только час. Сейчас — даже меньше. Минут сорок пять? Нет, пятьдесят три. Нет
же, вот он опять посмотрел на круглый циферблат. Так можно просто
свихнуться. Вот, кстати, в чем настоящая проблема. Правда не его, Мередита,
а доктора Марстона и других врачей из этой клиники. Чертов будильник. Все,
хватит о нем думать. Он переключится на что-нибудь другое. Что угодно, но
другое.
Нет, так тоже ничего не выйдет. Нужно непременно постараться уснуть. Ни о
чем не думать и уснуть, не обращая внимания ни на громкое тиканье, ни на
оглушающий трезвон. Нужно стараться спать хотя бы в часовые промежутки
времени между процедурами. Ничто так не изматывает, как недостаток сна.
Мередит где-то читал, что полный покой почти заменяет сон. Чушь собачья!
Только смерть может полностью заменить сон. А умереть было бы сейчас куда
предпочтительнее, нежели мучиться без сна и прислушиваться то к тиканью, то
к звону. Без сомнения. Надо же — выкладывать тысячу зеленых в неделю за
подобные измывательства! Жутко дорого и чудовищно несправедливо.
Нет, ни о каком сне не может быть и речи. Как он ни пытался, ничего не
выходило. Мысли роились и стучали в воспаленном мозгу Мередита, тщетно
пытаясь бороться с назойливым
тик-так, тик-так
. Мередит даже не мог
упрятать голову под подушку — доктор Марстон предусмотрительно распорядился,
чтобы подушку Мередиту не давали. Так что спасения от проклятого будильника
не было. Тиканье молотило по барабанным перепонкам, словно капли воды по
черепу в изощренной китайской пытке. Да, так оно и было на самом деле.
Конечно, это китайская пытка, подумал Мередит. За тысячу долларов в неделю.
Методика промывания мозгов, разработанная во время корейской войны. А он,
болван, сам на нее напросился. Добровольно. Совсем, видно, с ума спятил.
Нет, уж лучше умереть.
Мередит подумал о Карлотте, которая тоже пришла к выводу, что самое лучшее —
умереть. И еще он подумал о том, что уже почти искренне считает, что она
права. Что он должен сам последовать за ней. Однако врачи и это
предусмотрели. Ему не оставили ни бритвы, ни ремня, ровным счетом ничего
острого, режущего или тяжелого. И дверь была заперта, само собой разумеется.
Чтобы ему вдруг невзначай не втемяшилось в голову прогуляться к озеру. Вот
ведь насмешка судьбы, да? Только так и можно было наказать его за содеянное
с Карлоттой.
Нет, к черту всю эту мелодраматическую чепуху! Его пребывание в клинике
никак не связано с Карлоттой, и все его мысли о самоубийстве — дешевый
обман. Мередит знал это наверняка. Просто его тошнило от этой клиники, от
доктора Марстона, от процедур и от будильника. Накладывать же на себя руки
Мередит точно не собирался. И попал он сюда вовсе не из-за Карлотты, да и
запил вовсе не из-за ее смерти. Хотя в какой-то степени гибель Карлотты была
причиной того, что с ним стряслось. Но только в какой-то степени.
Мередит осмотрелся по сторонам, и взгляд его, обежав безжизненно-пустые
стены палаты, остановился на будильнике. Как того и следовало ожидать. И он
заметил время, что тоже было совершенно очевидно. Мередит почти безотрывно
следил за движением стрелок. Господи, каких-то тридцать две минуты — и
медсестра снова вернется. Задребезжит звонок, распахнется дверь — и она
возникнет в проеме. При этой мысли желудок Мередита судорожно сжался.
Все это было ужасно несправедливо. Просто чудовищно несправедливо. Он бы
сумел вынести смерть Карлотты, будь это единственная из свалившихся на него
напастей. И он бы сумел пережить одиночество и вынужденную праздность. Но
вынести все вместе оказалось Мередиту не под силу. С праздностью навалились
искушения. Чем еще, черт возьми, мог он заполнить теперь всю прорву
свободного времени? Без съемок, без семьи — не с кем даже словом
перекинуться. Естественно, он запил. Да и Джаггерс подлил масла в огонь,
решительно настаивая на том, что нужно выждать, пока в кинематографе
закончится свистопляска и вновь начнут предлагать настоящие деньги. Меньше
чем на пятьсот тысяч при совместном производстве соглашаться нельзя — такова
была позиция Джаггерса. Между тем такими деньгами сейчас никто не
располагал.
Погоди, скоро они зашевелятся, — уверял Джаггерс, — и
вот тогда пробьет твой час
. И Мередит покорно ждал, изнывая от безделья,
пока ему предложат полмиллиона. Затянувшееся ожидание породило подозрение,
быстро переросшее в уверенность, что он больше никому не нужен. Раз никто не
хочет вкладывать в него деньги, значит, он больше ничего не стоит. Это
казалось Мередиту вполне логичным. Он стал читать сценарии, но ничего
достойного не нашел. Тогда-то он и начал по-настоящему прикладываться к
бутылке. Сперва только перед обедом, а потом даже с утра — перед завтраком!
Впрочем, тогда еще в этом ничего страшного не было. Со многими такое порой
случается. Тут вдруг объявился Сэм Джаггерс с неожиданным предложением. Какой-
то сумасброд был готов выложить денежки. И Мередит снова стал нужен. Затея-
то была какая-то вывихнутая: снимать новыми камерами, проецировать фильмы на
широкий экран... Именно поэтому их выбор пал на Мередита. Словом, Мередит
должен был самым срочным образом покончить с выпивкой. У него же никак это
не получалось. Во всяком случае — быстро. А рисковать заказчики не могли.
Громкие имена, огромный бюджет, шумная реклама — все это должно было свести
возможный риск к минимуму. Хотя риск все равно оставался — никто еще не
снимал новыми камерами и не выпускал широкоэкранные ленты. Ни один режиссер
еще толком не знал, как пользоваться этими камерами или даже как выбирать
план. Вот так и вышло, что по настоянию студии Мередит согласился лечь в
клинику и подвергнуться этому безумному, бесчеловечному и озлобляющему
лечению, в результате которого, как утверждали северокорейские и китайские
коммунисты, пациент становится готов на все. Отказаться от своей Родины? Раз
плюнуть! Отказаться даже от пристрастия к зеленому змию.
Впрочем, Мередит уже перестал жалеть себя. Через эту стадию он прошел давно,
когда глушил бутылку за бутылкой. Думая о Карлотте, он вспоминал чувство
вины, которое захлестнуло его, когда он узнал о своей роли в том, что
Карлотта стала бесплодной. И о том, как он пытался найти себе оправдание,
что в ту злополучную ночь отправился с Джослин на берег озера, где в
кромешной темноте пытался спрятаться от этого чувства в жарких объятиях
Джослин. Господи, что он натворил! Разве мог он тогда предвидеть или хотя бы
даже предположить, как воспримет случившееся Карлотта? Мог ли попытаться
представить, что она захочет утопиться?
В итоге Мередит уже не только не пытался бежать от чувства вины, но,
наоборот, начал жить и упиваться этим чувством, отдаваясь ему целиком, как
хотел упиваться самой Карлоттой, если бы удалось вернуть ее к жизни. А
спиртное, как казалось Мередиту, помогало ему в этом, обостряя чувства. Что,
в конце концов, и привело его в клинику Фу Манчу Марстона. В клинику
китайских пыток и наимерзейшего будильника. Дешевого гнусного сукиного сына
— будильника. Как бы переломить ему хребет? Все равно ведь врет безбожно. Не
может же быть, чтобы до звонка осталось пять минут? Пять жалких и худосочных
минут.
К черту сон. Мередит зажег сигарету с помощью электрической зажигалки — типа
автомобильного прикуривателя. Только такие зажигалки и дозволялось иметь
больным, чтобы они не могли сжечь себя заживо. Мередит так и кипел внутри.
Надо же было согласиться на такое идиотское лечение. Даже не на лечение, а
на промывание мозгов. Совершенно никчемное и бессмысленное. Он уже сыт им по
горло. Сколько уже тянется эта канитель — пять дней? Или шесть? В любом
случае — целую вечность. Он уже давно уразумел, что это такое. Теперь им
достаточно только внести в его контракт условие о том, что если он хоть
единожды приложится к бутылке во время съемок, то тут же вернется в
лечебницу. И все. Этого будет вполне достаточно, чтобы он и думать забыл о
выпивке. Или о еде и питье. И о чем угодно другом. Мередит подумал, не
удастся ли ему подкупить медсестру, чтобы она отправила письмо на студию или
Сэму. Сэм бы все устроил. Сэм в таких делах дока. Господи, если Сэму удастся
вызволить его отсюда, он готов отстегнуть ему не то что двадцать, но
пятьдесят, даже сто пятьдесят процентов от любых своих доходов, хоть до
конца жизни. Пусть даже Сэм отныне палец о палец не ударит. Только за это.
За одну-единственную крохотную услугу. Хотя она того стоит. Ох, стоит, черт
побери!
Мередит затянулся сигаретой. Чувство во рту у него при этом было такое,
словно он курил солому. И что, черт возьми, случилось с этими дурацкими
сигаретами? Нет, дело вовсе не в сигаретах, а в нем самом. Собственный язык
казался Мередиту ботинком, который годами пылился где-то в самом углу шкафа,
а потом вдруг безо всякой видимой причины оказался во рту. Он снова
посмотрел на будильник. Время истекло, но уродец так и не зазвонил. Дешевая
дребедень. Мередит сел на край кровати и уставился на будильник. Сейчас он
зазвонит, в любое мгновение. Но будильник продолжал мерно тикать, громко
отсчитывая секунды. Ожидание было для Мередита совершенно невыносимо,
пересиливая даже страх перед звонком. Скорее бы он зазвонил, мысленно
понукал Мередит, — тогда у него будет еще час передышки. Может быть,
даже удастся заснуть. В какие-то промежутки ему и впрямь удавалось засыпать
— от крайнего изнеможения. Впрочем, и сон не приносил облегчения, потому что
в таких случаях вожделенный час пролетал за каких-то две-три минуты. После
чего поднимался дикий трезвон.
Наконец, будильник все-таки зазвонил. Мередит протянул к нему руку, чтобы
надавить на кнопку, но потом вспомнил, что кнопки больше нет. Кнопку унесла
медсестра. И Мередит сидел и слушал, как дешевый громогласный будильник
надрывает свою дешевую луженую глотку. Потом вошла медсестра и заглушила
будильник. Она раскрыла шкафчик, достала бутылку
Блэк лейбл
и налила в
стакан двойную порцию виски. Добавила лед, воду
эвьян
и размешала. Ни в
одном американском или европейском баре не умели так смешивать коктейли, как
это делали медсестры доктора Марстона.
— Возьмите, — приветливо улыбнулась она. — Время принять
лекарство.
Мередит покорно взял стакан. В первый раз он попытался сопротивляться, но
быстро убедился, что это бесполезно. Два дюжих санитара просто скрутили его
и влили виски прямо в горло. Поэтому Мередит взял стакан, знаком показал,
что пьет за здоровье медсестры, и выпил до дна. Вкус был просто ужасный.
Тошнотворный. Словно лягушачья нога, даже хуже. Такое даже в кошмарном сне
не пригрезится. Медсестра забрала стакан и принялась ждать.
Антабьюз
сработал уже несколько секунд спустя. Едва успев воспринять алкоголь,
организм тут же изверг его обратно. Подобно отскоку теннисного мяча от
стенки. Горло Мередита судорожно сжалось, и в следующий миг его жестоко
вырвало. Потом еще и еще. Его желудок уже был совершенно пуст, а тело
продолжало содрогаться в страшных конвульсиях, от которых выворачивало
наизнанку. Медсестра дала Мередиту тряпку и подождала, пока он вытер с пола
зловонную рвотную массу. Это тоже входило в лечебный план. Потом она дала
ему таблетку
антабьюза
и минеральную воду. В этих крохотных таблетках и
заключался секрет лечения. Впрочем, возможно, это был уже и не
антабьюз
.
Доктор Марстон постепенно подменял
антабьюз
на плацебо-таблетки, в которых
не было ничего, кроме наполнителя. В конце концов, после бесконечно
повторяющейся череды приема спиртного и последующей почти немедленной рвотой
должен уже срабатывать психологический эффект, по надежности ничуть не
уступающий
антабьюзу
. Один лишь запах спиртного становился для Мередита
невыносимым. И останется таким навсегда. Мередит проглотил таблетку и запил
ее минеральной водой. Потом прополоскал рот остатками воды. Медсестра завела
будильник и вышла. Мередит обессиленно рухнул на кровать, стараясь не
прислушиваться к тиканью. Хоть бы этот ученый сукин сын приобрел менее
шумный будильник...
Аборигенки, как порой называли их Хелен и Мерри, подняли жуткую суету. Хайди
Крумринд, самая аборигеновая аборигенка, подслушала телефонный разговор
Мерри с отцом. Затем, бегая с выпученными глазами и идиотской улыбкой по
всей школе, раззвонила о том, что, как якобы поведала ей Мерри, к ним в
школу приезжает сам Мередит Хаусман. Что, собственно говоря, было правдой.
Мерри покоробило только упоминание о том, что она сама снизошла до разговора
с Хайди.
— А чего еще ждать от этой Крум? — пожала плечами Хелен. —
Выкинь ее из головы.
— Ты права, конечно, — вздохнула Мерри. — Но это как
комариный укус. Пустяк, казалось бы, но жутко зудит.
— Все равно не обращай внимания, — посоветовала Хелен.
— Попробую, — привычно улыбнулась Мерри.
Внешне она казалась совершенно беззаботной. И вообще трудно было подобрать
лучший пример проявления непринужденной уверенности в себе, которую должна
была выработать у своих воспитанниц хорошая частная школа, чем Мерри. Живая,
сообразительная, прехорошенькая, она привлекала всеобщее внимание — и
сознавала это. Впрочем, она была также дочерью Мередита Хаусмана, что
вынуждало ее держаться на расстоянии и избегать сближения и дружбы, которые
охотно предлагали ей со всех сторон. А чем больше преград воздвигала она
между собой и окружающими, тем более привлекательной и таинственной
становилась для других воспитанниц. В противоречивом видении подростка
известная отстраненность в сочетании с чувством собственного достоинства
всегда окружена ореолом маняще-завидной загадочности и вместе с тем —
отталкивающего высокомерия.
Предстоящий приезд отца, конечно, сильно взволновал Мерри. Ей уже
исполнилось шестнадцать, она перешла в одиннадцатый класс, а с того
памятного лета, которое она провела в Швейцарии с Мередитом — и с
Карлоттой, — отца она видела лишь дважды. Летние каникулы она проводила
в специальном музыкальном лагере в Нью-Гэмпшире, директором которого был
друг Сэма Джаггерса, а зимой отдыхала вместе с Фарнэмами в Дарьене или в Палм-
Биче. Мерри не слишком огорчалась из-за того, что все эти годы почти не
общалась с отцом. Она знала, что Энди, брата Вики Далримпл, например,
отправили в частную школу уже с четырех лет, тогда как сами Далримплы
укатили в Индию. И Энди вообще не видел своих родителей до шестнадцати лет.
Вики рассказала, что, когда Далримплы всем семейством нагрянули в школу
Энди, он выбежал навстречу и с криком
Мамочка! Папочка!
бросился к своим
тете и дяде, поочередно обнимая их. Потом ему очень мягко объяснили, что он
ошибся и что папа и мама стоят рядом.
Впрочем, им с отцом будет несложно узнать друг друга, подумала Мерри. Хотя
со времени, прошедшего после их последней встречи, утекло много воды, и она
изменилась. И даже очень сильно. Изводя себя жесткой, даже фанатичной
диетой, Мерри избавилась от лишнего веса и стала стройной, как тростинка. Ну
точь-в-точь — сильфида. Она также подросла на дюйм или два, и фигура ее
приобрела особую неуловимую грацию, присущую лучшим манекенщицам. Черты ее
лица при этом вновь сделались более четкими и тонко очерченными, и сходство
с Мередитом снова стало разительным.
Вот почему Мерри вовсе не опасалась, что они с отцом могут не узнать друг
друга. Волновал ее только самый миг предстоящей встречи. Она боялась бурного
выплеска чувств. Лучше, чтобы встреча была легкой, естественной и
непринужденной, как у аборигенок с их родителями — трудолюбивыми и усердными
фармацевтами, адвокатами, представителями среднего управленческого звена
крупных корпораций. Мерри даже немного завидовала простоте этих встреч,
сдержанным приветствиям и небрежным поцелуям. Как будто девочки расставались
с родителями всего на какой-то месяц или что-то в этом роде.
Поэтому Мерри не стала дожидаться приезда отца в главном вестибюле и не
пыталась высматривать его из эркера, выходящего на подъездную аллею. Вместо
этого она уединилась в своей комнате, делая вид, что читает, и дожидаясь,
когда отчаянный вопль какой-нибудь из аборигенок известит о его приезде.
В конце концов, все получилось не так уж и страшно.
Пришла Далримпл и сказала, что Мередит Хаусман уже внизу, а Вики была хорошо
воспитана и умела сдерживать излишние чувства. Внизу, конечно, кучками
роились воспитанницы, старательно делавшие вид, что собрались вовсе не для
того, чтобы поглазеть на знаменитость, но Мерри было все равно. Ведь это ее
отец. Увидев Мерри, Мередит воскликнул:
— Мерри! О, Мерри, как ты очаровательна!
И простер к ней руки. Мерри бросилась к нему, и они обнялись, и Мерри было
совершенно наплевать, что подумают остальные. Это было настолько прекрасно,
настолько восхитительно, что никто и ничто не сумели бы испортить Мерри этот
миг волшебства, даже расширенные глаза Крум и всех аборигенок, вместе
взятых, которые, позабыв о всяких приличиях, уже в открытую пялились на
встречу самой необыкновенной школьницы со сверхнеобыкновенным отцом. Это
было настолько изумительно, что ничто на свете сейчас не помешало бы Мерри
испытать это счастье. И Мередит был великолепен. Он сжал Мерри в объятиях,
поцеловал в лоб, а потом обвел глазами всех одуревших от восторга
зрительниц, улыбнулся, помахал им и предложил Мерри согнутую в локте руку.
Мерри взяла его под руку, и они вышли из здания в сад, раскрашенный в
закатные тона.
В сад Марвелла, как официально называли его в школе, или в сады Марвина, как
говорили воспитанницы. Свое название сад получил в честь стихотворения
Эндрью Марвелла, которое школьницам предписывалось заучивать наизусть, чтобы
удостоиться чести прогуливаться по дорожкам и аллеям меж ухоженных клумб и
газонов.
— Что ж, не столь уж и неуместно для школьного сада, — заметил
Мередит.
— Дальше тебе понравится еще больше, — сказала Мерри. — Вот
послушай:
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — произнес Мередит. — Но
расскажи мне о себе.
— А что рассказывать? Все идет как положено. Посмотри на школу.
Посмотри на меня. Теперь сложи все вместе и сделай вывод. По-моему, у меня
все удачно. Отметки, во всяком случае, хорошие, да и несколько подружек
есть.
— Хорошо, — кивнул Мередит. — Я очень рад.
Он остановился, чтобы полюбоваться на розовый куст, на котором расцвело
несколько запоздалых цветков; розы казались особенно прекрасными, нежными и
трогательно-бренными, поскольку стояла осень и их ждало скорое увядание.
Увы, этим цветам недолго оставалось радовать глаз.
Мерри хотелось задать отцу множество вопросов, но она не решалась. Ужасно
несправедливо, конечно, но она продолжала перебирать в голове вопросы, но
потом отметала их, поскольку это были как раз такие вопросы, которые задали
бы аборигенки — если бы осмелились, конечно. Словно Мерри не гуляла по саду
под руку с отцом, но смотрела на себя со стороны, придирчиво оценивая каждый
жест и каждое произнесенное слово.
— Как прошли съемки? — спросила Мерри.
Нет, совсем не то. Вопрос, правда, был вполне сдержанный, в меру любопытный
и не слишком личный, но все же это был такой вопрос, который задал бы любой
журналист, любой репортер, берущий интервью.
— Нормально, — ответил Мередит. — Лучше, чем можно было
ожидать. Местами фильм скучноват, но смотрится красиво. Как картина. Скорее
всего, это зависит от ширины экрана. Создается впечатление величественности,
даже монументальности.
— Я... я не то имела в виду, — призналась Мерри. — Я хотела
узнать, как ты.
— О, вполне нормально. Съемки шли довольно неспешно.
— Я имела в виду твои запои, — вдруг выпалила Мерри.
И тут же отвернулась. Теперь она перегнула палку уже в другую сторону.
Невежливо и бесцеремонно. Но Мерри не могла допустить, чтобы эти слабоумные
лентяйки наслаждались более чистосердечным и искренним общением со своими
родителями, чем она со своим отцом.
— Тебе и это известно?
— Мистер Джаггерс написал мне. Он считал, что это огорчит меня меньше,
чем твое неожиданное молчание.
— Что ж, если он так считал...
— Он был прав, — быстро сказала Мерри.
— Да, наверное, — произнес ее отец. — Ладно, с этим в любом
случае покончено. Я же был на лечении. Оно мне помогло. Оно всегда
срабатывает. Больше я не могу позволить себе даже рюмки спиртного, за
исключением разве что глотка шампанского. От всего остального меня тут же
выворачивает наизнанку. Даже от запаха. Через неделю или две после того, как
я выписался из лечебницы, я ехал в одной машине с одним из наших продюсеров,
который за обедом выпил пива. Так вот, даже с опущенным стеклом я еле-еле
дождался, пока мы доедем до места. И только потому, что от него разило
перегаром.
Он так мило, чистосердечно и даже немного весело рассказывал о своих
злоключениях, что несколько минут спустя Мерри уже перестала следить за
собой и отцом со стороны, из-за кустов, а присоединилась к нему, жадно
внимая его словам, задавая вопросы и искренне сопереживая.
— Это все из-за Карлотты, да? — спросила она.
Мередит посмотрел на нее, поднял руку, чуть погладил Мерри по щеке и по
вздернутому подбородку, немного подумал и ответил:
— О, Мерри. Пожалуй, я еще не готов к этому разговору. Но настанет
день, когда я все тебе расскажу. Обязательно, обещаю тебе. Просто мне
кажется, что будет лучше, если ты немного повзрослеешь. Если бы ты сейчас
этого не поняла, было бы ужасно. Впрочем, если бы ты поняла, было бы не
менее ужасно. Ты простишь меня?
— Да, папочка.
Простит ли она его? Мерри просто ликовала, была на седьмом небе от счастья,
что отец обращался с ней так, как и должен обращаться с ребенком любящий
отец, она наслаждалась каждым мигом общения, радуясь, что хоть ненадолго
сбросила с себя тяжкое бремя сдержанности и напускной изысканности. Мерри
испытывала облегчение, сходное с тем, что испытывает моряк, которому удается
провести яхту через бушующее море и опасные рифы и достичь тихой уютной
бухты. Пусть это и не постоянное убежище в привычной гавани, а только
временная передышка, но все равно это прекрасно.
Они еще раз обошли сад, любуясь чудесными лиатрисами и японскими
ветреницами, яркими маргаритками и осенними крокусами, а также первыми
хризантемами, которые должны скоро расцветить клумбы белыми, оранжевыми и
красновато-рыжими красками.
Подойдя к главному входу, Мередит спросил у дочери, как она собиралась
провести остаток дня. Мерри ответила, что никаких планов у нее нет. Она была
счастлива только оттого, что рядом с ней отец. Мередит предложил
организовать пикник.
— Ой, как здорово! — Мерри всплеснула руками от радости. — И
день такой прекрасный.
— Хочешь, чтобы мы захватили кого-нибудь с собой? Кого-нибудь из твоих
подруг, может быть?
— Да, Хелен Фарнэм. Мы живем в одной комнате.
— Да, я знаю. Я надеялся, что ты ее позовешь. Она и ее семья столько
сделали для нас, приглашая тебя провести у них каникулы. Верно?
— Да.
— Что ж, тогда позови ее, и пойдем.
Пикник удался на славу. Мередит прихватил из Ван-дома большущую плетеную
корзину, битком набитую всякой снедью. Чего в ней только не было — цыплячий
паштет, сыр, ромовые бабы и даже миниатюрные бутылочки шампанского на льду.
Лимузин прокатил их по живописным окрестностям, а сам пикник прошел на
берегу быстрого ручья. Потом Мередит отвез обеих девушек назад в школу.
Мерри и Хелен поблагодарили Мередита, обе на прощание поцеловали его,
повторив, что замечательно провели время. Они и впрямь были так довольны,
что на какое-то время забылись и даже рассказали о своем замечательном
времяпрепровождении нескольким аборигенкам, не умолчав ни о чем, в том числе
о шампанском. Аборигенки слушали их с открытыми ртами и выпученными глазами,
жадно ловя каждое слово. Мерри и Хелен потом даже пожалели, что сами не
могут позволить себе так выражать свои чувства.
В свое время
Французская революция
предс
...Закладка в соц.сетях
