Жанр: Любовные романы
Бесстыдница
...пливалось достаточное количество какой-либо замороженной валюты, по
этому поводу созывали собрание. Например, египетские фунты. Кому, черт
побери, нужны египетские фунты? Ясное дело — никому! Тем более что их
стоимость падает с головокружительной скоростью. Но один помощник
бухгалтера, племянник вице-директора со стороны жены, разнюхал, что
египетские фунты принимает компания
Би-Оу-Эй-Си
, которая недавно открыла
филиал в Каире и использует фунты для платежей тамошним служащим. Помощник
бухгалтера поделился своим открытием с дружком, который сообщил об этом
своему родственнику, а последний подал докладную в отдел рекламы, где ее
благополучно затеряли. Тем не менее один из сотрудников отдела рекламы в
нужную минуту припомнил эту докладную и выдал идею за свою собственную. А
идея заключалась в том, чтобы покупать билеты на самолеты компании
Би-Оу-Эй-
Си
, оформляя своим сотрудникам командировки и расплачиваясь с авиакомпанией
египетскими фунтами. С таким же успехом можно было использовать для оплаты,
скажем, фантики от жевательной резинки. Тем более что при этом удавалось
сэкономить еще и на налоге на затраты — ведь затраты-то указывались в
долларах, а не в египетских фунтах. Операцию мигом провернули, сотрудник
отдела рекламы получил повышение, прибавку в жалованье, да еще его перевели
в парижское отделение, где он стал заместителем директора по рекламе в
Европе. А помощник бухгалтера остался с носом. Но получил хороший урок.
Урок пошел ему впрок. Он заглянул к своему высокопоставленному дядюшке,
Харвею Фалду, и сказал, что придумал, как быстро сделать кучу денег.
— Прекрасно, мальчик мой. Молодец. Но ты быстрее всего сделаешь кучу
денег, просто оставаясь моим племянником, так что выкинь из головы эти
замыслы.
— Помните идею с египетскими фунтами и командировками?
— Еще бы! Конечно. А что?
— Это я придумал.
— Вот как?
— Вот копия моей докладной, что я тогда подал. Конечно, это была вовсе
не копия той докладной. Он напечатал новую докладную, датировав ее задним
числом, сделал копию, а оригинал выбросил. В конце концов, копию может
сделать любой, решил он. Когда угодно.
— Копию может сделать любой, — изрек Фалд, разглядывая
бумажку. — Слушай, чего ты ерепенишься-то?
— Я хочу поделиться с вами своей новой идеей.
— Хорошо. Могу уделить тебе три минуты. Излагай. Идея племянника
состояла в том, чтобы отныне снимать фильмы в Испании. Фильмы с размахом.
Самые дорогостоящие. Доходы студии в Испании постоянно росли, а с ними росла
и сумма в неиспользованных песетах, которые нельзя было вывозить из Испании.
Но если у одной студии в Испании такие доходы, то у многих других компаний
доходы там могут быть еще больше. И они с радостью вложат свои деньги в
производство фильмов, тратя на это никчемные песеты, а доход получая в
другой, более ценной валюте. Собственно говоря, им достаточно будет получить
назад девяносто процентов от вложенных средств, чтобы остаться с прибылью,
поскольку при любых обменных операциях они потеряли бы гораздо больше.
— Мы можем единовременно извлекать доход в шесть, восемь, а то и десять
миллионов долларов.
— Ты просто спятил.
— Почему?
— Что хорошего в этой Испании?
— Все! Горы, пустыни, равнины. И дешевая рабочая сила. Любые павильоны мы отстроим там задаром.
— А профсоюзы?
— Только государственные. Если государство согласится на наш проект — я
имею в виду, естественно, Испанию, — никаких проблем с профсоюзами у
нас не возникнет.
— Откуда ты знаешь?
— Я все это изучил.
— Ох, уж эти ученые. Навыпускали вас из колледжей. Если об этом где-то
написано, значит, все уже про это знают. И что тогда? Ладно, отправляйся в
Испанию. Наведи справки. Потолкуй с нужными людьми. Присматривайся,
закидывай удочки — словом, готовь почву. А по возвращении организуй встречи
с бизнесменами, у которых там есть капитал. Если такие найдутся, конечно.
Через два месяца я тебя жду.
Так случилось, что Норман Фалд отправился в Испанию, где присматривался,
прислушивался, наводил мосты, готовил почву, словом, мотал на ус. По
возвращении в Штаты он полетел в Петербург, потом в Детройт, в Нью-Йорк, в
Уилмингтон и в Сент-Луис, где встречался с нужными бизнесменами. Затем
вернулся в Лос-Анджелес, к дяде Харвею. И стал продюсером.
На подготовку к первой картине Норман Фалд затратил полтора года. Чтобы
гарантировать вложенные десять миллионов долларов, фильм должен был стать
настоящим динамитом. Сценарий перерабатывался четырежды. Потом Норману
предстояло заинтересовать в сценарии бизнесменов, которые проявляли еще
большую осторожность, чем банкиры, обычно финансировавшие голливудские
фильмы, поскольку не обладали соответствующим опытом и опасались вкладывать
средства в новое для себя дело. Но даже строительным, стальным и химическим
королям Норман Фалд сумел растолковать, что в
Нероне
, помимо сожжения
Рима, будет и разрушение Иерусалимского храма, и избиение христиан в Колизее
— словом, каждый найдет что-то интересное для себя. Но Норману еще
требовались знаменитости. Среди них был и Мередит Хаусман.
Переговоры длились довольно долго. Хаусман беседовал с Норманом Фалдом.
Потом Фалд обращался к дяде Харвею, который, в свою очередь, говорил с
Уеммиком. Потом все начиналось заново. Словом, усложнено все было до
чрезвычайности. Поэтому так и затянулось. Мередит уже провел в Голливуде две
недели, когда, позвонив в очередной раз Мелиссе, как он делал каждый вечер,
сообщил ей, что пробудет в Калифорнии еще, по меньшей мере, две недели.
— У тебя все в порядке? Не хочешь приехать ко мне? Или, может быть, мне
прилететь к тебе на уик-энд?
— Нет, у меня все прекрасно, — ответила Мелисса. — А в
Калифорнию меня не тянет. Ты не обидишься?
— Нет, конечно, — сказал Мередит. — Главное, чтобы тебе было
хорошо, милая.
— Давай просто запасемся терпением и подождем, хорошо? Тем более что мне здесь скучать некогда.
— Вот как?
— Да. Мерри приедет сюда на уик-энд.
— О, как здорово. Это страшно мило с твоей стороны. — Нисколько.
Девочка мне очень нравится.
— Бальзам для моей души! Не представляешь, как я рад это слышать! Эх,
только тебя ужасно не хватает.
— Потерпи, недолго осталось.
— Скорей бы кончились эти чертовы переговоры.
— Позвонишь мне завтра?
— Конечно.
— Спокойной ночи, дорогой.
— Спокойной ночи, милая.
Мелисса повесила трубку, и в голове ее тут же мелькнула мысль о том, что
обстоятельства играют ей на руку. Целый уик-энд они проведут вдвоем с Мерри.
Чудесная перспектива!
Она не могла выдавить из себя ни звука. Как будто у нее язык отнялся.
Впрочем, Мерри даже не представляла, что можно высказать в такую минуту. Она
была не то что удивлена, но просто потрясена. Но вовсе не обижена — и тем
более не хотела обижать Мелиссу. Ведь все выглядело совершенно естественным,
хотя должно было казаться наоборот — абсолютно противоестественным. С другой
стороны, ощущение было таким приятным, что Мерри ни на миг не поддалась
обрывочным мыслям, озарившим потаенные глубины ее сознания подобно ярким
вспышкам зарниц на исходе летней ночи.
Мерри сидела на кровати Мелиссы, разговаривая с мачехой. Они прекрасно
провели день в Нью-Йорке: ходили по магазинам, посидели в кафе за чаем,
посетили Музей современного искусства, потом поужинали в ресторане. Выйдя из
ресторана, они прогулялись по Пятой авеню, разглядывая броские витрины,
после чего вернулись в
люкс
-апартаменты Мелиссы, веселые и оживленные,
успевшие совсем подружиться. Непринужденные разговоры продолжились в
гостиной, потом в спальне Мелиссы, где каждая переоделась во что-то более
удобное: Мерри — во фланелевый халатик, а Мелисса — в роскошный французский
пеньюар. Мерри сидела на кровати, а Мелисса лежала, вытянув ноги. Беседовали
они неторопливо, перебрасываясь отдельными словечками и фразами, причем
общение каким-то непостижимым образом не прерывалось даже во время молчания.
Мелисса приподнялась, оперлась на локоть и стала словно невзначай гладить
Мерри по волосам. А потом вдруг приникла к ней и порывисто поцеловала прямо
в губы.
От этого Мерри временно и лишилась дара речи. Что бы она теперь ни сказала,
как бы ни отреагировала, пусть бы даже промолчала — любое ее слово, взгляд
или жест будут истолкованы однозначно: она не возражает. Мысли Мерри
беспорядочно метались, словно потерявший управление гоночный автомобиль, в
то время как Мелисса терпеливо ждала. Она знала, что дождется своего, и не
торопилась, не желая подталкивать Мерри или давить на нее. И Мерри, осознав
это, почувствовала прилив благодарности. Теперь она тем более сдерживалась,
чтобы не ляпнуть что-нибудь обидное для Мелиссы, чтобы не задавить ее нежный
и искренний порыв, причинив ей боль.
В мозгу Мерри мелькали бессвязные слова, складывавшиеся в грубые символы,
наподобие похабных надписей на стенах подземки. Лесбийская любовь. Да,
точно, именно так называется. Инцест. Нет, кажется, это не совсем то — Мерри
точно не знала. Впрочем, слова эти именно из-за своей бессмысленности не
обладали ни силой, ни воздействием. В них не было ничего, что могло бы
перевесить ту удивительно нежную и чистую взаимосвязь, которая установилась
между Мерри и ее мачехой.
— Ну что? — спросила Мелисса, ненавязчиво намекая, что следующий
шаг теперь за Мерри. Мерри поняла это и оценила по достоинству — ей
предоставили решать самой, встать и уйти под каким-то благовидным предлогом
или же остаться.
Она повернулась к Мелиссе и поцеловала ее.
Мерри подумала, что дело этим и ограничится, но она ошиблась. Во всяком
случае, так ей показалось. Мелисса продолжала гладить ее волосы и лишь время
от времени легонько целовала. Мерри уже засомневалась — не ошиблась ли она,
не напридумывала ли каких то небылиц о Мелиссе — уж очень спокойно и
безмятежно продолжала мачеха ласкать ее. Причем ее ласки находили в
измученной страхами душе Мерри такой искренний и горячий отклик, что она уже
начала наслаждаться мягкими и нежными прикосновениями рук и губ молодой
женщины. Но потом рука Мелиссы словно невзначай скользнула к плечу Мерри, а
с плеча — к вырезу халатика и почти тут же прикоснулась к груди, которую
стала ласкать с воздушной нежностью мотылька, вспорхнувшего на цветок. Мерри
откинулась на спину и закрыла глаза, наслаждаясь восхитительными, чуть
щекочущими прикосновениями. Потом Мелисса, успевшая уже расстегнуть
единственную застежку на своем прозрачном пеньюаре, поцеловала ее снова, уже
более страстно и откровенно, и тогда Мерри, которая не знала в точности, что
должна делать, как следует себя вести в подобном случае, потянулась к
Мелиссе, нащупала ее груди и вдруг поняла, что это даже приятнее и
прекраснее, чем то, что делает с ней Мелисса. Целовали Мерри и ее грудь
ласкали и прежде, хотя никогда раньше ощущения не были столь щекочуще-
острыми и изысканными. А вот сама она еще ни разу не прикасалась к
обнаженной груди другой женщины, не ощущала в ладони ее тяжести, упругости
или, наоборот — мягкости, никогда не проводила трепещущим кончиком пальца по
удивительным куполообразным изгибам, напоминающим своей неповторимостью
своды восточных мечетей. Самое поразительное, что, лаская грудь Мелиссы,
Мерри сама испытывала такое волшебное трепетное чувство, такое
непередаваемое пощипывание, словно ласкали ее. Она как бы сама испытывала
собственное прикосновение. Удивительное, поразительное ощущение! При этом
самое странное заключалось в том, что все это казалось Мерри вовсе не
странным, а, напротив — сказочно естественным и совершенно простым.
Мерри даже не заметила, как руки Мелиссы медленно переместились от груди к
изгибу шеи, а оттуда плавно заскользили вниз, к пологому животу. И почти
сразу, не останавливаясь — к бедрам. О, эти изумительные руки, прохладные,
словно весенний ветерок, обволакивающие, как вода, убаюкивающие, как
чудесный сон... Вот уже не только руки, но и губы Мелиссы скользят по ее
телу, ласкают его столь невыносимо сладостно, что Мерри хотела было даже
попросить Мелиссу остановиться — ведь теперь она уже сама не просто покорно
сносила ласки Мелиссы, не только готова и сама ответить лаской на ласку, но
ощутила неведомые прежде волнение и возбуждение, уже сама хотела, чтобы
Мелисса поцеловала ее там, в самом сокровенном месте, — осознав это,
Мерри даже испугалась. Но облечь свое желание в слова она не могла, язык
будто прилип к гортани и отказывался повиноваться; Мерри только еле слышно
постанывала, пока, преступив последнюю грань, за которой уже ничего не было,
она не начала стонать громче, перестав замечать что-либо вокруг. Потом вдруг
закричала, уже не владея собой и не сдерживая ошеломляющее удовольствие,
которое причинял ей язычок Мелиссы, словно змейка скользивший и извивавшийся
у входа в храм наслаждения. Наконец, Мерри, содрогнувшись в последний раз,
исторгла финальный сладостный стон и распростерлась в полном изнеможении.
Да, это было настоящее пробуждение, медленное проникновение в тайну
постижения и самопостижения, которое оказалось возможным только с помощью
бесконечной нежности Мелиссы. Когда Мерри, придя в себя, робко спросила, не
дурно ли это, что они совершили, Мелисса терпеливо объяснила:
— Ничто из того, что совершается с нежностью, искренностью и с любовью,
не может быть дурным. Дурна лишь грубость, жестокость и бессердечность.
И она снова поцеловала Мерри в благодарность за откровенность, а потом
откупорила бутылочку шампанского, чтобы отметить обретенное ими единение.
Они выпили шампанское, а потом выключили свет и долго-долго лежали, сжимая
друг друга в объятиях.
Уик-энд выдался на славу, так что в воскресенье днем, когда Мерри собиралась
на вокзал, ни она, ни Мелисса не сомневались, что Мерри приедет в следующие
выходные, а также и в остальные уик-энды — до самого конца учебного года.
— Я могу снова приехать к тебе в пятницу? — спросила Мерри.
— Конечно, милая.
— Мне будет недоставать тебя.
— Мне тоже. Удачи тебе.
— Тебе тоже.
— Мне будет плохо без тебя. — Мне тоже.
Потом они поцеловались, и Мерри спустилась к ожидавшему внизу лимузину,
который доставил ее на вокзал.
Однако в следующую пятницу неожиданно вернулся Мередит — Норман Фалд
отчаялся дождаться от Мередита каких-либо уступок и скрепя сердце согласился
на его условия. Мередит приехал в полдень, а Мерри — вечером, в половине
девятого. И без того довольный и даже восторженный из-за столь успешно
завершенных переговоров, Мередит страшно обрадовался, узнав, как ладит его
молодая жена с дочкой, которая приехала в гости вот уже на второй уик-энд
кряду. Наконец-то у него появилось нечто похожее на семейный очаг — во
всяком случае, то, что, по мнению Мередита, должно стоять за этими словами.
Поздно вечером они отужинали все вместе в ресторане
21
, после чего
вернулись в гостиничные апартаменты. Мередит сказал, что после длительного
перелета чувствует себя вконец измочаленным и хочет лечь пораньше. На самом
деле хотел он вовсе не этого, а Мелиссу, которую не видел целых три недели.
Однако Мелисса ответила, что у нее болит голова и ее подташнивает.
— Это после ресторана? Да я от него камня на камне не оставлю.
— Нет, дело вовсе не в еде, я уверена. Должно быть, подцепила какой-то
вирус. Извини, милый. Мне, право, очень жаль.
— Мне тоже.
Мередит отправился в свою комнату и не показал виду, что очень разочарован.
Мелисса еще некоторое время посидела в гостиной, дождавшись,
пока не
пройдет тошнота
. Она была несказанно рада, что не подвела Мерри и не
оборвала установившуюся между ними тонкую связь. При этом, как ей казалось,
она думала о чувствах Мерри, хотя, возможно, что и о своих собственных. Ее
воображение также мысленно рисовало то, что могла бы чувствовать Мерри в
такой странной и весьма щекотливой ситуации. А вот сама Мерри, которой,
конечно, не под силу было разобраться во всех тонкостях случившегося,
испытывала смутную тревогу и беспокойство. Она не могла заснуть. Она тщетно
гнала от себя прочь тревожные мысли, пытаясь уснуть, но сон не приходил, и
Мерри только без конца ворочалась и металась головой по подушке. Лишь в три
часа утра сон, наконец, сморил ее. Мелисса же, которая легла в гостиной на
кушетке, заснула немного позже.
Но все же трудности оставались еще не разрешенными, вернее, не окончательно
разрешенными. На следующее утро Мелисса, обдумывая свои действия, решила,
что сегодня вечером вчерашний номер уже не пройдет. Тем не менее она должна
была придумать какой-то предлог, чтобы не ложиться с Мередитом в постель и
не уступить его притязаниям. Мелисса даже мысли не допускала, что можно
заняться любовью с Мередитом, в то время как Мерри находится в соседней
спальне. Дело не в том, что Мелисса сочла бы это изменой по отношению к
Мерри — вовсе нет, — и все же такой поступок показался бы ей дурным и
даже гнусным. И главное — совершенно нечестным. Она припомнила свои слова,
сказанные Мерри в прошлый уик-энд, о том, что ничто из того, что совершается
с нежностью, искренностью и любовью, не может быть дурным. К сожалению,
жизнь порой оказывается слишком сложной. Нельзя слепо доверяться своим
чувствам. Или можно? Поскольку она чувствовала, что лечь сейчас в одну
постель с Мередитом — дурно, это, видимо, и впрямь было дурно. Нет, не имеет
она права спать с Мередитом, пока Мерри гостит у них. Значит, остается одно:
отослать Мерри прочь. Ради нее самой. Ради всей их семьи. Но ведь завтра
воскресенье! Господи, до чего нелепо, что в столь важные мгновения такие
ничтожные и вздорные вещи, как школьный распорядок дня, могут вдруг
приобрести решающее значение, и тем не менее это оказалось так —
представления мисс Престон о том, как должен проходить уик-энд, напрочь
перечеркнули благие намерения Мелиссы. Мисс Престон считала, что уик-энд
должен начинаться в пятницу по окончании последнего урока, а заканчиваться в
шесть часов вечера в воскресенье. Вернись Мерри в школу в субботу, мисс
Престон тут же заподозрит неладное. Мелисса полагала, правда, что ничего
страшного не случится, но сопротивление оказалось слишком сильным — словно в
кошмарном сне, когда убегаешь от преследующего тебя чудовища, а дверь
оказывается запертой... Придется что-то сказать Мерри, как-то объяснить
ей... Но как? Мелисса перебрала в голове несколько вариантов, но все они
выглядели неестественными, притянутыми за уши. Их внезапно пригласили в
гости к какому-то продюсеру. Позвали в Палм-Бич. Им необходимо срочно
уехать... Нет, все это казалось настолько надуманным, что Мерри сразу
раскусит ложь и решит, что Мелисса хочет от нее избавиться, чтобы остаться с
Мередитом, — не потому, что предпочитает его общество обществу Мерри,
но потому, что невозможно, просто совершенно невозможно оставаться втроем
под одной крышей. По крайней мере — сейчас. Она, конечно, надеялась, что
сумеет найти какой-то выход, что в последний миг придумает хоть какой-то
modus vivendi. Как случилось, что она не сумела предвосхитить подобный
поворот событий? Конечно, это всецело ее вина. Она настолько увлеклась
Мерри, что утратила чувство реальности. А теперь... Теперь она рисковала
разбить Мерри сердце, нанести ей тяжелую душевную рану. Если бы она могла ей
все объяснить...
Впрочем, почему бы и нет? Ведь у Мерри не только светлая голова, но и натура
очень чувствительная. Мерри безусловно поймет, что Мелиссу загнали в угол. В
самом деле, не могла же она лежать в одной постели с Мередитом, пока Мерри,
чудесная Мерри, самая замечательная на свете Мерри одиноко мучается за
стеной, хотя именно там, в спальне Мерри, должна была находиться Мелисса.
Да, если она хочет жить в мире со своей совестью, то должна в этом
признаться. И она решила признаться безоглядно, с радостью, надеясь, что
Мерри поверит ей. Поскольку она совершенно искренна.
Однако между решением и самим признанием оказалась огромная разница. Каких
только мук не претерпела Мелисса, прежде чем заставила себя завести этот
разговор. Она боялась, что все испортит. С другой стороны, надеялась, что
нужные слова сами собой завертятся на языке — любовь должна подсказать их.
Мелиссе только и оставалось надеяться на это. Или безмолвно лежать в постели
и следить за завораживающе быстрым бегом часовых стрелок. Утром вошла
Колетт, застала ее спящей на кушетке, как бы случайно осторожно разбудила и
сочувственно осведомилась, не желает ли госпожа поспать в постели. И Мелисса
перешла в спальню, в свою собственную спальню, на цыпочках, словно взломщик,
и заползла в одну из просторных двуспальных кроватей. Прежде ни она, ни
Мередит не пользовались второй кроватью. Теперь же она впервые легла
отдельно от него.
Мелисса забылась сном и проснулась только после полудня, когда Колетт
принесла в спальню чашку ароматного дымящегося кофе — смеси двух ее любимых
сортов. Мелисса выпила полчашечки и, поблагодарив Колетт, велела передать
мистеру Хаусману, что госпоже все еще не здоровится и она хочет поспать еще
немного. Мелисса понимала, что это всего лишь отсрочка, но чтобы подумать,
она крайне нуждалась в отсрочке.
И вот, пролежав в постели еще час и тщательно все взвесив (у нее даже голова
разболелась от этих мыслей), Мелисса приняла единственное решение — только
так она никому не причинит боли — ни Мередиту, ни Мерри, ни даже себе самой.
Итак, она скажет Мерри всю правду. Как есть на самом деле. Она позвала
Колетт, которая принесла еще чашечку кофе, и спросила, здесь ли еще мистер
Хаусман.
— Нет, мадам. Он уже уехал. И не сказал куда.
— А Мерри?
— Она здесь.
Возможно, так торопиться и не следовало, но другого столь удобного случая
могло уже и не подвернуться. А чем больше думать об этом, тем труднее
показалась бы задача.
— Пожалуйста, попроси ее зайти ко мне.
— Да, мадам.
Колетт отправилась за Мерри.
— Тебе уже лучше? — спросила Мерри прямо с порога, даже не успев
зайти в комнату.
— Да, — сказала Мелисса. — Или даже нет. Не лучше, а
прекрасно. Совершенно замечательно. На самом деле у меня вчера ровным счетом
ничего не болело.
— Как же так? А мне показалось...
— Чувствовала я себя совершенно нормально. Просто я не могла... Как бы
тебе это объяснить? Словом, я не могла должным образом встретиться с твоим
отцом в твоем присутствии. Пока ты здесь. Я хочу сказать, что когда ты
здесь, то со мной только ты. Больше ни о ком я и думать не могу. Поэтому я
притворилась, что заболела. Но это, конечно же, нечестно. По отношению к
твоему отцу или к тебе. К тому же...
— Я понимаю.
— Правда? Какая ты умница!
— Ты хочешь, чтобы я уехала?
— Да. Но я хочу, чтобы ты и в самом деле все поняла. Я вовсе не хочу,
чтобы ты уезжала, но ты должна уехать, и вынуждена на этом настаивать,
потому что я люблю тебя.
— Я знаю.
— А ты меня любишь?
— Думаю, что да. Наверно. Конечно. Я... Его я тоже люблю. Ведь он мой
отец.
— Конечно.
— Так что я поеду.
— Будут и другие уик-энды... — начала Мелисса, но Мерри не дала ей
договорить.
— Таких, как тот, уже не будет.
— Ну, что ты? Непременно будут. Твой отец много разъезжает. Да и я могу
навещать тебя.
— Нет, пожалуйста, не надо. Прошу тебя.
— О, Мерри, Мерри, — простонала Мелисса.
Позже она уже не могла вспомнить, как все это случилось: она ли протянула
руки к Мерри или Мерри потянулась к ней первая. Или же они обе сразу упали
друг к другу в объятия. Она просто не помнила. А ведь если бы она не
протянула руки к Мерри или если бы Мерри не наклонилась к ней, все было бы в
порядке и ничего бы не случилось. Ровным счетом ничего!
Тогда же они сами не заметили, как объятия переросли в поцелуи, и они долгое
время лежали и целовались. Страстно и нежно. Так что Мелисса потеряла
ощущение времени. И потом это случилось. То ли Мерри не закрыла дверь, то ли
закрыла, а он отворил — как бы то ни было, но когда Мелисса открыла глаза, в
проеме двери стоял Мередит и смотрел на них.
— Мы прощались, — сказала Мелисса, как только замет
...Закладка в соц.сетях
