Жанр: Любовные романы
Оковы страсти
...ось таким
естественным и приятным сидеть на лошади
прямо, а не в дамском седле, и как замечательно было мчаться одной, без
сопровождения грума, тащившегося бы позади, или
лорда Диринга, который бы ехал рядом, не давая ей скакать быстрее. Она так
устала от пустых разговоров, которые не
содержали ничего, кроме отпетых банальностей, от необходимости скрывать свои
чувства, от этих злобных глаз, которые так
и сверлили ее, несмотря на вежливые улыбки. Она так устала от притворства!
На какое-то время ей нравилось просто скакать, даже не имея в голове почти
никаких мыслей, просто доверившись
интуиции своего коня. Она чувствовала на коже легкий осенний холодок, он
раздувал ей волосы, от него пахло опавшими
листьями, спелыми фруктами и только что скошенным сеном - все эти запахи и
отдаленные звуки сливались в одно целое и
будили в ней какое-то большое чувство. Пока что это было лишь чувство
наслаждения полной свободой.
Алекса оторвалась от бездумного путешествия, когда услышала, что ее кто-то
зовет. Она с отвращением узнала
Чарльза, с ним был еще кто-то. Деваться было некуда, поэтому она остановилась и
подождала, пока они ее нагонят, меж тем
все мускулы на ее лице собрались в жесткую, равнодушную маску.
- Алекса! Интересно, зачем это вы забрались так далеко совсем одна? Я бы
никогда не осмелился вас побеспокоить,
но мой дядюшка не так часто наносит мне визиты, а он так хотел вас повидать.
В один момент все, от чего она так мечтала избавиться, вдруг снова
обступило ее, приблизившись вместе с этими
двумя. Какая разница, что он приехал? Алекса старалась сама себя убедить в этом.
В конце концов, Чарльз ведь его
племянник; вполне нормально, что он решил нанести визит. Но почему каждый раз,
когда она видит этого человека, у нее в
животе холодеет? Ее отец! Сколько раз она пыталась убедить себя в этом, но так и
не смогла побороть в себе робость и
напряжение, овладевавшие всем ее существом при появлении этого человека.
- Милорд, я очень польщена! Однако я должна извиниться перед вами за мой
костюм - я не ожидала...
- Но это мне следует извиниться за мое непрошеное вторжение. - И вдруг,
совершенно без всякой паузы, словно
читая в ее сердце, маркиз сказал: - Меня всегда мучил вопрос: почему мы тратим
столько времени на болтовню? Раз уж мы
собрались здесь, на лоне природы, таким тесным кружком, то, если вы не
возражаете, я напомню вам о некоем деликатном
предмете? Поверьте, мне крайне неприятно это делать, но ваш жених мне напомнил,
что у вас, возможно, есть право знать,
что в нашей семье мы никогда не нарушаем законов морали и этики, которым
подчиняются все настоящие джентльмены, -
и это совсем не так смешно, как считают некоторые.
Алекса переводила взгляд с одного на другого, но на лице Чарльза видела
лишь отражение какого-то сильного чувства.
Маркиз Ньюбери выглядел так же, только глаза его наблюдали за ней, как обычно,
настороженно и с любопытством, что и
заставляло ее чувствовать себя так неуютно.
- Я думаю, что мне... - начала было она, но Чарльз прервал ее
взволнованным голосом:
- Помните ваш разговор с дядей на балу в честь дня рождения Элен? Тем же
вечером... - Она не успела остановить
его руку, и он взял и сжал ее собственную. - Я помню, как вы выглядели, когда
потом говорили со мной. С одной стороны,
решительно, а с другой - вы казались такой потрясенной и измученной. А сейчас,
когда я своими глазами вижу, как он
обращается с вами в моем присутствии... О, дорогая моя, существуют обиды такого
рода, что прощать их нельзя.
Внутреннее напряжение было таким сильным, что у нее перехватывало дыхание
и язык не повиновался ей, и Алекса
вдруг услышала, как кровь стучит у нее в висках и в ушах, усиленно, в сто раз
громче, чем обычно. Во всем этом было нечто
такое, что она не хотела бы не только понять, но даже услышать об этом. Что-то
плохое, очень злое притаилось за его
словами.
- Боюсь, что мой племянник слишком долго ходит вокруг да около, не касаясь
самого предмета. - Маркиз сказал
эти слова своим обычным равнодушным голосом, но при этом заставил Алексу против
ее воли поднять глаза и посмотреть на
него. - Силы тьмы... - Он помедлил, видимо, давая ей возможность понять смысл
этих слов, дать им внедриться в ее мозг,
а потом она услышала, что он говорит своим спокойным голосом: - Вы когда-нибудь
слышали о "судье" и "суде
присяжных"?
Глава 46
Словно подготавливая людей к зиме, туман обнимал весь Лондон своими
длинными холодными руками с каждым
утром все крепче, и каждую ночь воздух становился все холоднее и влажнее. Ближе
к реке холод и сырость усиливались, а
туман спускался все раньше и держался гораздо дольше, чем в других частях
города.
Это могло "означать только одно - больше темноты и новые приступы боли,
потому что ледяной воздух просто
впивался в его больную спину, словно кислота. Возможно, это было напоминанием о
том, что он еще способен что-то
ощущать, а значит, каким-то непостижимым образом он был еще жив, правда, он уже
давно перестал спрашивать себя
почему. Он понял когда-то, что гораздо удобнее забраться вовнутрь самого себя и
жить там в тишине и покое, как восточный
монах, и даже то, что его живое до сих пор тело все еще продолжало корчиться в
агонии, не мешало этому уединению. А
было ли это наказанием или возмездием - больше не имело для него никакого
значения, потому что у него была отнята его
воля; если поначалу у него еще были какие-то возможности выбора, то теперь
ничего не осталось, только покорно вынести
то, что они ему прикажут, раз уж его тело так стремилось к жизни.
- Интересно, тебя это чему-нибудь научило, Николас?
Отвыкший от речи за те дни, что пробыл здесь в одиночестве, он даже не
сразу смог заговорить. На дворе не
восемнадцатый век, и его бросили не в Бастилию по королевскому приказу, но это
очень напоминало о прошлом. Кроме
Ньюбери, его все забыли, словно он никогда и не существовал. Ньюбери?
- Я думал, что вы куда-нибудь уехали, например, за границу, погреться на
солнышке. - Еще большего труда, чем
говорить, ему стоило повернуть голову, хотя Николас и отметил про себя, что
справился со всем этим.
- Вы по мне скучали? - Ньюбери произнес это с легкой иронией, потом снова
повторил свой вопрос, теперь с
некоторой долей любопытства. - Итак, Николас? Я, разумеется, не могу заставить
вас отвечать, потому что вы уже
доказали, каким упрямым ослом вы можете быть, но мне надо было бы кое-что
выяснить. Вы сделали из всего этого хоть
какие-то выводы для себя или нет?
- Раз уж вы мой учитель и наставник в этом деле, то почему бы мне и не
ответить вам? Среди всего прочего я
научился повиновению, смирению и воздержанию. Да, и еще - терпению. Вы
удовлетворены? Если нет, то скажите, какие
именно ответы, кроме честных, вас бы удовлетворили, и я вам верну их обратно. И
ради Бога, почему вы никак не прекратите
эту вашу игру? Если у вас самого на это не хватает духа - проинструктируйте
соответствующим образом добрейшего
Брауна. Река отсюда близко, не правда ли? Я думаю, что теперь я уже сполна
расплатился за все свои преступления и
досточтимые "судья" и "суд присяжных" не могут с этим не согласиться.
- Вы очень красноречиво все это изложили, Николас, - сказал маркиз,
поднимаясь со стула и делая знак Брауну. -
Но видите ли, даже если вы, несчастный упрямый глупец, каким вы себя показали, и
заплатили за ваше упрямство, то я еще
слишком мягкий и добросердечный человек и считаю, что справедливость должна
восторжествовать и правда обязана
воссиять. Мне даже жаль огорчать вас, но я должен вам объяснить, насколько
тщетна была ваша великая жертва, хотя это
еще один горький урок, преподанный вам в столь сильной форме.
- О Боже! - Николас простонал сквозь зубы, почувствовав, что снова стоит
на ногах. - Это тоже еще один урок?
Чему же мне на этот раз предстоит научиться, дабы утолить вашу жажду
справедливости?
- Значит, пытки не доставляют вам удовольствия? - небрежно произнес
Ньюбери, не поворачивая головы. - А я
был уверен в обратном, наблюдая, как вы с готовностью принимаете это лекарство,
вместо того чтобы собраться с духом и
рассказать всю правду, ведь я вам сразу предложил эту альтернативу. Выбор у вас
был.
Он уже научился к этому времени пропускать мимо ушей все, что они
говорили, и не поддаваться на коварные
предложения, поэтому он сказал только:
- Какая разница, что я хочу и чего не хочу? И получаю я от этого
удовольствие или нет? Я просто подчиняюсь и,
безусловно, остаюсь вашим почтительнейшим и покорнейшим слугой, ваше
превосходительство.
- Я рад это слышать, - коротко ответил Ньюбери и отдал Брауну приказ,
несколько озадачивший старика: -
Светильник, Браун. Я хотел бы, чтобы вы повесили светильник вот на этот крюк, он
здесь будет давать больше света. Здесь и
правда слишком темно, плохо видно. Да, спасибо. А другой светильник повесьте
сюда... Вот так - прекрасно! Теперь мы
полностью подготовили нашу сцену для удобства публики. Вы не будете возражать,
если мы подождем немного, пока они
прибудут, Николас? Я уверен, что не будете, потому что сегодня вас ждет нечто
большее, чем просто урок дисциплины. Я вас
заинтриговал?
- Меня волнует только один вопрос: что же я такого совершил, что вы хотите
меня наказывать второй раз на дню,
или вы просто хотите ускорить естественный ход событий? Видите ли, лорд Ньюбери,
боюсь, я утратил способность
испытывать любопытство, потому что я знаю, что произойдет лишь неизбежное и к
этому надо быть готовым.
- Вы в последнее время стали настоящим философом, мальчик мой! Я бы очень
хотел, чтобы вы и в дальнейшем
оставались таким же. Такое равнодушие к основным человеческим эмоциям, в конце
концов, только укрепит ваш характер.
Может быть, я еще буду вами гордиться.
О Господи, как он от всего этого устал, подумал Николас. Сегодняшний день
был хуже многих, потому что
нестерпимая боль разрывала его, ее уже просто невозможно стало терпеть, и
сделалась еще невыносимее, когда они смазали
его рубцы мазью, этим вонючим "лекарством", от которого его начало тошнить и он
никак не мог удержаться от позывов на
рвоту. А теперь ему предстоит испытать все это снова, да еще ему дали время для
приятного ожидания. Почему они его
вместо всего этого не повесили? Почему бы им сейчас не вывести его во двор и не
повесить, устроив зрелище для Ньюбери и
его друзей, как это делали сто лет назад во время публичных экзекуций в
Тайберне?
Николас не сразу услышал, что говорил ему Ньюбери, пока маркиз не повысил
голос и не сказал грубо:
- Николас, можно быть внимательнее, когда к вам обращаются? Это такая
неблагодарность с вашей стороны. Я
столько времени и сил затратил, чтобы положить конец вашему... гм... заточению.
- В таком случае прошу прощения, сэр, - сказал Николас измученным голосом.
- Но я раздумывал о тяжести греха,
так сказать. - Он помолчал и добавил равнодушно: - Я благодарен вам за все ваши
усилия, разумеется. - Ему уже было
почти все равно, каким образом все это закончится.
- Я думаю, вы просто обязаны быть мне благодарны, потому что я предпринял
путешествие в деревню и мне
пришлось употребить все мое красноречие и всевозможные дипломатические приемы.
Должен сказать, что весьма удачно. И
как только приедут наши гости, то, я почти уверен, дама, на чью честь вы
покушались, должна будет признать, что вы
расплатились сполна, так что вы теперь - раскаявшийся грешник, которого надлежит
простить. Я думаю, не повредит, если
вы немного постонете и повоете. Женщины - очень жалостливые существа, если
только не пробуждать в них чувство мести.
И, само собой разумеется, не забудьте попросить у нее прощения и уверить ее в
том, что вы раскаиваетесь. А в самом деле,
вы раскаиваетесь или нет, Николас?
Странно, он почти забыл о причине своего заточения, забыл, как попал сюда,
он просто существовал изо дня в день, и
смена этих дней означала для него только новые мучения, регулярное "наказание".
Он существовал по привычке, и только
его воля давно сменилась апатией, он и на вопросы Ньюбери отвечал по привычке,
поэтому сказал голосом, лишенным
всякого выражения:
- Я в самом деле раскаиваюсь, я - грешник, из которого выбили все его
грехи. Она должна мне поверить и простить
меня, если я ее об этом достаточно униженно попрошу. Я надеюсь на это!
- О, я в этом не сомневаюсь, - мягко сказал Ньюбери. - Она даже, может
быть, почувствует угрызения совести.
Женщины - существа непредсказуемые!
"А мужчины - дураки, если они слышат только то, что хотят слышать, а не
то, что им говорят. Алекса... Алекса,
любимая, прощай навсегда. Ты вполне достаточно отомщена за все, что ты
выстрадала в моих руках, за то, что ты потеряла.
Теперь ты увидишь, как строго меня наказали..." Знала ли она, каким образом его
заставили дожидаться ее приезда для того,
чтобы начать представление и с помпой завершить его? Однако почему она так
сильно опаздывает? Это, наверное, тоже
сделано специально. Внезапный порыв холодного воздуха заставил Николаса
непроизвольно вздрогнуть, но даже это легкое
движение заставило его заскрежетать зубами от боли. Ах, Алекса! Если ей было
нужно удовлетворение и она могла найти его
в стонах осужденного, то сегодня вечером ее желание исполнится, потому что его
тело настолько ослабело, что долго он не
продержится. Где же она?
Ей было очень холодно, несмотря на теплую кашемировую пелерину, подбитую
шелком и отделанную мехом,
несмотря на все ее юбки, надетые под платье зеленого бархата. Алекса подумала,
что ей никогда в жизни не было так
холодно, как сейчас, она заледенела и снаружи, и внутри. Если бы ее зубы не были
так плотно сжаты, то наверняка они бы
сейчас выбивали дробь. Куда это Чарльз ее везет? И что еще ужасное ждет ее там,
куда они едут? Уж лучше было
продолжать гадать о планах Ньюбери в отношении ее будущего, чем размышлять об
этой альтернативе.
- Чарльз! Долго нам еще ехать? Мы уже почти у реки, не правда ли? -
Собственный голос показался ей чужим, он
не повиновался ей, и она не сразу справилась с ним, а когда это удалось, она
сказала более спокойно: - Я так продрогла на
этом сыром ветру, и мне совсем не нравится, что мои глаза завязаны. Ты уверен,
что вы с твоим дядей не преувеличиваете,
создавая весь этот ненужный шум вокруг вашего таинственного "суда присяжных" и
"судьи"? Кто они такие, что позволяют
себе делать объектом своих дурацких процессов меня и мои личные дела?
- Но, моя дорогая Алекса, я ведь вам уже все объяснил, и дядя тоже. - В
голосе Чарльза слышались нотки
сдерживаемого раздражения, но он терпеливо повторил, разозлив ее еще больше: -
Этот процесс мы затеяли только для
того, чтобы реабилитировать ваше имя, чтобы никому даже в голову не могло
прийти, что вас можно сделать объектом
удовлетворения грубой похоти других мужчин. По вашему упрямому выражению лица я
могу судить, что вам не нравится,
когда вам говорят такие вещи, но вы же не можете отрицать, что в моих словах
есть доля правды? Что же касается Эмбри, то
что ж поделаешь? Он уже показал свое истинное лицо, а его очевидное презрение ко
всем законам этики и морали, которыми
мы все руководствуемся, свидетельствует о том, что - останься он безнаказанным -
Бог знает, что еще он мог бы
натворить впоследствии! Моему несчастному кузену просто повезло!
Странно, но факт: если завязаны глаза, то обостряются все остальные
чувства, как бы компенсируя потерю одного. Так
думала Алекса, крепко сжимая руки в своей меховой муфточке. Хоть она и не могла
видеть лица Чарльза и судить о его
выражении, но в его голосе слышалось нечто настолько странное, что она не могла
не догадаться: вся его напыщенная речь
- это только лицемерная болтовня и под ней скрывается что-то другое. Они
собрались судить ее прямо сейчас? Или эта
"экскурсия", на которую она согласилась, была затеяна с целью убрать ее с
дороги, увезти куда-нибудь, как некогда
поступили с ее тетей Соланж? Но нет! Вряд ли они на это осмелятся, ведь ее слуги
знают, что ее поспешный отъезд в Лондон
как-то связан с визитом Ньюбери, знают, с кем она поехала. Она приняла еще одну
меру предосторожности: написала обо
всем мистеру Джарвису и отправила это письмо. Фактически - и ее это несколько
успокаивало - он обещал ей, что ее
будут охранять, куда бы она ни отправилась. Спокойно! Алекса повторяла и
повторяла это слово, постепенно выпрямляясь.
Она не может позволить себе такой роскоши - испугаться. Несмотря... несмотря ни
на что.
- Чарльз, ты должен был предупредить меня, что здесь такие узкие коридоры,
я бы тогда не стала надевать мой
новый кринолин, - сказала Алекса, слыша, что ее широкий подол обметает стены
коридора с обеих сторон. Непонятно,
какое предназначение имело то место, куда они прибыли, но здесь было так холодно
и сыро и стоял какой-то странный запах,
от которого у нее по телу мурашки побежали, когда она представила себе, как по
стенам, покрытым трещинами,
расползаются плесень и мох, а в темных углах, в окнах и в проемах дверей висят
клочья паутины. Не говоря уже о мышах и
громадных крысах со злыми красными глазами. Как все это выглядело на самом деле,
она не знала, потому что на глазах у
нее все еще была черная шелковая повязка, не позволяющая ей увидеть, куда Чарльз
ее ведет. - Тебе следовало бы
предупредить меня, что нам придется так долго идти пешком, тогда бы я надела
более подходящие башмаки, - добавила
поспешно Алекса, чтобы как-то избавиться от неловкого, даже тревожного чувства,
которое крепло в ней с каждым шагом.
- Я прошу вас меня простить, что я не снял с вас повязки, но вы поймете,
когда я это сделаю, что я только лишь
заботился о вашем спокойствии. - Чарльз уже говорил это, а сейчас повторил свое
извинение, дополнив его уверениями в
том, что идти осталось совсем недолго и теперь скоро у нее будет возможность
самой воочию во всем убедиться.
- Самой убедиться? Это что - один из этих ваших опереточных процессов,
который на сей раз мне позволено будет
увидеть? И потом... - Алекса судорожно глотнула воздух пересохшим горлом и
осторожно продолжала: - Какое
отношение все это имеет к... к тому, что вы сказали мне об Эмбри?
Ее сердце отчаянно забилось, и не без причины, потому что Чарльз вдруг
резко остановился, и она уже готова была
сорвать с себя ненавистный шелковый платок, но он остановил ее, предупредительно
положив свою руку на ее кисть, и
прошептал:
- Прошу вас, потерпите еще всего одну две минуты, дорогая. Мой дядя тут
приготовил сюрприз специально для вас,
небольшое развлечение, вы же не захотите все испортить, правда?
- Я... - начала было Алекса, но тут раздался веселый голос маркиза
Ньюбери:
- А! Ну вот и вы наконец. Мы все приготовили и уже полчаса ждем вас. Леди
Трэйверс, позвольте мне поблагодарить
вас за то, что почтили нас своим присутствием, а также попросить извинения за
столь дальнюю и крайне неудобную дорогу.
Она почувствовала, как ее взяли за руку и прикоснулись ледяными сухими
губами к ледяной руке, а потом он снова
заговорил:
- Ну а сейчас - увертюра, занавес поднимается. Браун? Можете начинать.
Сначала она даже не поняла, что это был за звук, что Он обозначал, поэтому
она стояла не двигаясь, слушая странный
свистящий звук, который все повторялся и повторялся в постоянном ритме. Только
тогда, когда до нее донесся слабый стон и
вслед за тем голос Николаса произнес: "О, проклятие, проклятие!" - она поняла,
что он сейчас упадет в обморок или его
начнет тошнить, вот тут-то Алекса снова смогла пошевелиться и сорвала с глаз
черный шелк, мешавший ей видеть... Ужас,
самое преисподнюю - вот что она увидела, когда ее глаза вновь обрели зрение!
- Ах, - сочувственно проговорил Ньюбери, - как вы, однако, нетерпеливы!
Хотя это и не имеет значения, моя
дорогая леди Трэйверс, так как все это - видите, что бывает с такими
насильниками? - все это совершается от вашего
имени, это ваша месть. Вы не должны так на меня смотреть... Поддержи ее, Чарльз,
будь любезен, а то как бы она...
Простите, леди Трэйверс, я как-то упустил из виду, что вам может стать дурно при
виде крови, но я прежде всего
преследовал ваши интересы, я хотел, чтобы вы знали, что ваши обвинения не
остались без внимания и что их не
проигнорировали хотя бы некоторые порядочные люди! - Затем, пока Алекса изо всех
сил пыталась что-то произнести, но
ни язык, ни горло ей не повиновались, все плыло перед ее глазами, комната,
казалось, раскачивалась, светильники прыгали,
маркиз повернулся к Брауну и сказал усталым, раздраженным голосом: - Я думаю,
что немного холодной воды должно его
оживить на этот раз, Браун. А потом можете продолжить.
- Нет, - прошептала наконец Алекса, и только тогда она смогла закричать, и
ее крик многократно повторило эхо: -
Нет!.. Не-е-е-ет! - Она бросилась к решетчатой двери и стала ее трясти, потом
опустилась на колени возле этой двери,
прижавшись лицом к прутьям, и с совершенно диким выражением лица продолжала
выкрикивать: - О Господи! О Господи,
вы чудовища, что вы с ним сделали?
Она, судя по всему, даже не услышала возмущенной реплики маркиза:
- Я, мадам? Я был только орудием в руках правосудия. Ведь именно вы
выдвинули обвинения против этого
злополучного подлеца, когда заявили, что он вас преследовал и изнасиловал. Разве
я недостаточно ясно высказался по этому
поводу? Если нет, то прошу прощения.
- Нет, нет! Прошу вас, пожалуйста, не надо... Он не... Он никогда... Я
сама...
Она так громко всхлипывала, что почти не могла говорить, и Ньюбери
примирительно сказал ей:
- Но, моя дорогая леди Трэйверс, я уверен, что вы не допустите, чтобы ваша
доброта и ваше мягкосердечие
позволили вам взять на себя такое обвинение! Нет, Чарльз, так не пойдет. К тому
же Эмбри признался, что вы справедливо
обвинили его, он сказал это перед "судом". Что он завлек вас в бордель против
вашей воли, использовал различные средства
ограничения вашей личной свободы, связал вас, таким образом, вы были беззащитны,
пока он использовал ваше тело для
удовлетворения своих страстей...
- Хорошо, что у него хоть на это хватило благородства, - сказал Чарльз и
добавил: - Если он, конечно, не
собирался хвастаться своими невероятными делами.
- Возможно, он сам нам об этом расскажет. Он, кажется, приходит в себя. Ну
как, Николас? Ты снова вернулся к нам
или тебя надо опять учить хорошим манерам?
- Ньюбери... вы будете... как обычно... учить меня... чему сочтете
нужным... это... вам очень нравится... учить меня...
судя по всему. - Николас произнес все это шепотом, еле шевеля губами, в то же
время он дрожал всем телом, потому что
вода попала ему в глаза и в рот. - Но мне бы... очень... хотелось... чтобы вы...
заткнулись... - Он произнес эти полные
отчаяния слова как раз вовремя, потому что еще мгновение - и он бы стал умолять
их о пощаде, но, когда Ньюбери своим
вкрадчивым и лживым голосом попросил его завершить начатую фразу, он не знал,
как ответить: сказать "Ничего!" или же
"Забыл!"? На этот раз бич опустился на его плечи так неожиданно, что он не смог
сдержать стона.
Пока над ее головой продолжался этот диалог, Алекса ощущала, что все ее
мускулы, даже те, что заведовали
дыханием, и те, которые располагались в горле, были парализованы. Она не могла
разжать руки, крепко вцепившиеся в
холодные прутья металлической решетки, не могла закрыть глаза, даже рот, не
могла контролировать свой мозг, мысли ее
путались. Она как будто замерла на месте - как, впрочем, все герои этой мерзкой
сцены, - пока, в конце концов, не
почувствовала, что Чарльз сжимает ей руку, потом заметила странный взгляд,
устремленный Ньюбери куда-то поверх ее
головы, прежде чем снова вернуться к спокойному созерцанию истязаний, которые он
сам же и вдохновил.
Она задерживала дыхание, потому что никак не могла нормально вздохнуть, и
все в ее голове перемешалось, ей
показалось, что она сейчас разорвется... А в следующее мгновение, уже на выдохе,
она неожиданно заплакала отчаянно и
громко, потому что в ней вдруг соединились в чудовищной агонии ее собственная
боль - нравственная и его - физическая,
и это было столь непереносимо, что она почувствовала, как теряет сознание.
- Алекса! Боже милосердный, минуту!..
- Дорогой Чарльз, ты должен был предупредить меня, что у твоей невесты
такая нежная душа. Это ты на нее так
повлиял?
Она слышала слова Чарльза и глумливый голос Ньюбери, а когда подняла
голову, увидела маркиза, стоявшего уже по
другую сторону решетки и смотревшего на нее сверху вниз с таким выражением лица,
которое она всегда находила жутким.
И у нее была причина испугаться, потому что теперь, застав его врасплох, она
вдруг поняла, что все это значило и почему
разыгралась сейчас эта сцена. Она поняла, как Ньюбери должен был все подготовить
и как он хитрил, дожидаясь этой
минуты. И странным было внезапное интуитивное чувство, заставившее Алексу
перестать его бояться и таким образом
освободиться от слепого отчаяния. Это позволило ей твердо выдержать его взгляд и
приковать его к себе так властно, что он
вдруг стал глядеть куда-то ниже ее лица и, втянув в себя воздух, произнес
деланно угодливым тоном:
- Ах, ваше очаровательное бархатное платье совсем испорчено! - Затем он
резко отвернулся и пробормотал с
сомнением в голосе: - Боже мой, Браун, неужто вы и впрямь думаете, что мы смогли
бы точно узнать, что их светлость
могли позабыть? У меня такое ощущение...
- Ой, прекратите! Ради всего святого, неужели вам всего этого
недостаточно? Зашли довольно далеко, не так ли? Это
же было известно с самого начала...
Алекса прерывисто вздохнула и начала подниматься с пола, но Чарльз положил
обе руки ей на плечи и не дал этого
сделать, наклоняясь над ней и произнося мягким тоном:
- Дорогая моя, ты, кажется, совершенно не в себе, верно?
- Чарльз, дайте ей договорить. Я очень хочу выяснить от нее все то, что я
всегда знал сам.
- Николас никогда меня не насиловал. Никогда! Я солгала. Я солгала, потому
что так разозлилась на него. Но я
никогда не думала... Откуда мне было знать, что вы дойдете до такого безобразия?
Вы... - говорила она ровным г
...Закладка в соц.сетях
