Жанр: Любовные романы
Больше чем любовь
...а я не забуду твоего
первого поцелуя.
Только теперь я поняла, что такое настоящая любовь. Так меня еще никто не
целовал. И ничего, ничего подобного не случалось в моей жизни! Это нельзя
сравнить с тем, как те немногие, кто ухаживал за мной, суетливо, украдкой,
полусмущенно пытались приласкать меня, или с тем, как бедный Пат Уокер
трогательно пытался вызвать во мне хоть какие-то ответные чувства.
В этом долгом, крепком и нежном объятии я полностью слилась с Ричардом.
Несколько захватывающих минут я принадлежала ему, а он — мне. У него не было
ни жены, ни ребенка... он был только мой. И я почувствовала это в отчаянной
страсти его губ. С маленькой Розелиндой произошла странная метаморфоза — из
обычной скромной девушки, зарабатывавшей себе на жизнь секретарским трудом,
она превратилась в богиню. Ричард Каррингтон-Эш пробудил в ней инстинкт
любви и помог понять, что он — единственный мужчина, которого она могла
любить и будет любить всю жизнь.
Наверное, со стороны все это кажется слишком преувеличенным, но это так.
Когда Ричард поцеловал меня, я поняла, что буду принадлежать ему не только в
тот момент, но и всю жизнь. (О Ричард, любовь моя, я доказала это! И ни один
мужчина с тех пор не притронулся к моим губам, и этого никогда не случится!)
Все чувства мои были крайне обострены, потому что я наконец смогла выразить
все, что накапливалось во мне за время знакомства, когда я могла представить
себе Ричарда только обаятельным и добрым другом, который, познакомившись со
мной, немного баловал меня потому, что ему самому это очень нравилось. Но
теперь я поняла, что значила для него гораздо больше, и сразу стала
женщиной, которую он любил. Я не могла поверить, что он любит меня, но наши
губы встретились с таким жаром, который не мог быть просто минутной
страстью. Сердце у меня гулко билось, лицо горело, и в глазах наверняка сиял
безумный восторг. Как в забытьи, я несколько раз повторила его имя:
— Ричард! Ричард! Ричард!
Его руки повисли неподвижно, он побледнел и выглядел ошеломленным — да,
именно это слово соответствовало его состоянию. Казалось, что и он был
совсем не готов к такому сильному потрясению. Ему было трудно говорить. Он
покачал головой и произнес:
— Нет, нет, нет!
— Почему
нет
? — прошептала я, прижав руки к груди.
— Нет, — повторил он, — Розелинда, этого не должно быть!
Я упала на землю с самых высот восторга и любви. Я оказалась в заколдованном
кругу, но лишь на минуту. Эти несколько слов разрушили все очарование любви
и вернули меня к реальности. Говорить я не могла, а выглядела, должно быть,
ужасно, потому что он быстро заговорил и, протянув руки, взял мои пальцы и
крепко сжал их.
— Нет, моя дорогая, нет! — сказал он еще раз, будто пытаясь
убедить самого себя в необходимости отрицать смысл этого поцелуя. И тут он
впервые назвал меня уменьшительным именем. — Маленькая Роза-
Линда, — тихо добавил он каким-то странным голосом. — Ты такая
юная и такая милая, ты вся — огонь и щедрость! О, моя дорогая, мы не должны
больше так целоваться.
Сама не знаю как, но я смогла лишь вымолвить:
— Неужели? — Мой голос прозвучал вяло и безжизненно.
Ричард провел рукой по глазам.
— Я должен идти, — сказал он. — Уже поздно. Дорогая, прости
меня! Я должен идти...
Невозможно описать те чувства, какие я испытывала, но над всем витал страх
потерять его. Я чувствовала, что глаза мои полны слез. Пытаясь сдержать
безумное желание броситься ему на шею и расплакаться, я сказала:
— Да, кажется, уже поздно.
Он взял шляпу и перчатки, с минуту подержал их в руках, нахмурился. Он все
еще был очень бледен. Потом снова бросил их на стол и, к моему огромному
облегчению, снова подошел ко мне и взял мои руки.
— Моя дорогая маленькая Роза-Линда, — сказал он, — я хочу,
чтобы ты кое-что узнала. Правильно это или нет, но я хочу, чтобы ты знала.
За эти два месяца ты сделала для меня гораздо больше, чем любая другая
женщина за всю мою жизнь. У меня вновь появилась вера в то, чего не давало
даже общение с моим ребенком, да это и понятно — ведь она еще такая крошка.
Мне дорога каждая минута, проведенная с тобой, и я хотел бы, чтобы все
оставалось по-старому. Но если мы будем испытывать друг к другу такие
чувства, которые проявились сегодня, наша дружба продолжаться не сможет. Вот
и все...
Я думаю, в тот момент мне надо было собраться с силами и сказать ему, что он
совершенно прав, что ему надо уйти и никогда не возвращаться. Но казалось,
что в этот решающий момент куда-то исчезли вся моя совестливость и
приверженность к самодисциплине, целостность мышления, прямота и честность,
которые я старалась воспитать в себе еще в монастыре. Я была совершенно
подавлена. Я любила его. Я так его любила, что все остальное на земле и на
небесах уже ничего не значило. Я страшно боялась только одного: что он уйдет
и больше никогда не вернется. Не подумав о последствиях, я сказала:
— О Ричард, не бросай меня! Ричард, я этого не выдержу!
С минуту он молча смотрел на меня. Я знаю, что в это время в его душе
происходила ожесточенная борьба. Возможно, ему было легче, потому что он был
старше и опытнее и в его жизни было гораздо больше переживаний, чем в моей.
В моей жизни был только Ричард. И тогда он сказал каким-то сдавленным
голосом:
— Я этого боялся. О моя дорогая, это все-таки случилось. Я никогда не
хотел этого. И сейчас не хочу.
— Чего ты не хотел, Ричард? — спросила я, и меня снова затрясло.
— Я не хотел приносить тебе страдания, — произнес он. — Ты
очень хорошая девушка и гораздо моложе меня, а у меня... черт побери, даже
если на самом деле она давно не жена мне, я никогда не оставлю ее, пока жив
мой ребенок. Девочка очень много значит для меня, и, если я разведусь с
Марион, дочь у меня заберут. Я не могу идти на такой риск. Вот почему я все
еще там, где я теперь нахожусь, там я и останусь. Я хочу, чтобы ты поняла
это. Я никогда не смогу получить свободу и жениться на тебе.
Он произнес эти слова резко, быстро, как будто у него была твердая решимость
сказать все это любой ценой. И я, вспоминая тот вечер, понимаю, что цена
была высока, ведь ему была нужна я и моя любовь. Но Ричард в первую очередь
был очень добрым человеком и готов был пожертвовать собственными чувствами,
чтобы не обижать меня. Если бы тогда я попросила его уйти, он ушел бы без
дальнейшей борьбы. В этом я уверена. И я знаю, что так мне и надо было
поступить. Но я тоже не постояла за ценой. Для меня не было дороги назад,
ведь я любила его всем своим сердцем, его, и только его одного. И я сказала:
— Но Ричард, мне и в голову никогда не приходило, что ты можешь
жениться на мне, что ты вообще захочешь этого. Я просто люблю тебя, Ричард,
я ничего у тебя не прошу, но я не вынесу, если ты сейчас уйдешь навсегда.
Хмурясь, он покачал головой, все еще пытаясь овладеть ситуацией, которая
стремительно уходила из-под его контроля.
— Дорогая, — сказал он, — ты не знаешь, что говоришь. Ты не
знаешь, насколько все это опасно.
Обеими руками я взяла его руку и, наверное, сделала ему больно, потому что
очень сильно сжала его пальцы.
— Нет, я понимаю. Давай больше не будем говорить об этом. Давай
останемся друзьями. Мне этого будет достаточно. Клянусь. Я знаю, что нам не
надо было целоваться. Забудем об этом. Пусть все останется по-прежнему...
Я почти плакала, вела себя глупо, но ничего не могла с собой поделать. А
потом он вдруг снова обнял меня. (О благословенный, прекрасный круг его рук,
его сердце бьется рядом с моим, а его лицо — совсем близко.)
— Ты не должна плакать, — сказал он, — моя дорогая маленькая
Роза-Линда! Вызвать у тебя слезы — настоящее преступление! Ты уже достаточно
настрадалась в своей жизни. Тебе было очень тяжело. Это пугает и беспокоит
меня. Дорогая, ты видишь, что я не хочу приносить тебе новые страдания.
Я не могла говорить. Я могла только закрыть глаза и прижаться к нему, а
слезы струились по моему лицу. Он продолжал:
— После того, что произошло сегодня, мы не сможем вернуться к прежним
платоническим отношениям. Ты знаешь это не хуже меня. Ты любишь меня, Роза-
Линда. Я это знаю, и весь ужас в том, что и я тоже люблю тебя. Если бы два
месяца тому назад меня спросили, возможно ли, чтобы Ричард Каррингтон-Эш
полюбил, я бы засмеялся в ответ и сказал:
Не задавайте идиотских вопросов!
Я думал, что для меня с любовью давно покончено. Когда-то любовь принесла
мне тяжелые страдания, и я решил, что снова рисковать не стоит. Но я люблю
тебя, дорогая, я очень люблю тебя, слышишь?
Я слышала и с трудом верила этому. Душа и все мое существо устремились куда-
то неимоверно высоко, в небеса. Я была так поражена, что перестала что-либо
понимать, а уж сказать и вовсе ничего не могла.
Ричард любит меня! Ричард!
Это невозможно!
И я услышала, что он повторяет:
— Я люблю тебя, потому что ты такая удивительная, за твою смелость и
стойкость, за то, как ты выстояла в жизни без чьей-либо помощи и никогда не
жаловалась. Я люблю тебя за твое дружелюбие и восторженность и за то, что ты
умеешь ценить все, что тебе предлагают, вплоть до пустяков, которые другие
женщины принимают как должное. Я люблю тебя за честность и за твою детскую
непосредственность. Я не лицемер, Роза-Линда. Я люблю тебя и в физическом
смысле этого слова. Твои серые глаза, красивый рот и вся твоя прелестная
фигурка кажутся мне совершенно неотразимыми.
В его объятиях я снова задрожала — на этот раз от радости и переполнявших
меня чувств. Каждое сказанное им слово изумляло и восхищало меня. Возможно,
я не очень тщеславная, но я и мечтать не могла, что Ричард будет испытывать
ко мне такие чувства. Наконец я смогла ответить ему. Слова вырывались у меня
помимо моей воли. Мне всегда необходимо высказать то, что я чувствую. Ричард
скоро узнал обо мне и это. И я не могла долго молчать. Мне надо быть честной
до конца, и я не знаю ложной гордости. Будто после долгих лет сдержанности и
молчания заслонки открылись — и на Ричарда обрушился целый водопад чувств,
неистовые потоки любви.
— Ричард, — сказала я, — я так люблю тебя, что мне кажется, я
бы могла умереть прямо сейчас, слыша все то, что ты говоришь мне. Да, я бы
могла умереть — и знать, что не зря прожила жизнь.
Он покачал головой.
— Ты не должна говорить такие вещи, дорогая, ведь я всего лишь
человек! — И неожиданно на его губах появилась прекрасная улыбка, и он
сразу стал похож на мальчишку. Он ласково обнял меня, как мог бы обнять
ребенка, и добавил: — О Роза-Линда, ну что мне с тобой делать?! Боже мой,
какую же ответственность ты на меня возложила!
— А почему ответственность? — спросила я.
— Когда кто-то очень любит тебя, ты сразу же принимаешь на себя большую
ответственность за него, — сказал Ричард.
— Значит, если и ты меня любишь, я тоже за тебя в ответе? —
воскликнула я.
Он снова крепко обнял меня.
— Как сияют твои глаза! Я никогда не видел таких больших сияющих глаз.
Дорогая, знаешь, как ты прекрасна?!
— Нет, я не прекрасна, — проговорила я.
— Мне лучше судить! — возразил он.
— Да? А я думала, что ты самый замечательный человек в мире!
Ричард засмеялся и покачал головой.
— У нас обоих явные признаки безумия, известного под названием
влюбленность
, — прошептал он.
С неожиданной ревностью я спросила:
— Ричард, а ты часто влюблялся?
— Только один раз... в свою жену, — ответил он. — Но я не
хочу говорить о ней сейчас. Завтра утром я уезжаю, и мы должны сначала
выяснить наши отношения. Знаешь, дорогая, надо смотреть правде в глаза. Либо
нам придется расстаться навсегда, либо стать любовниками. Мы испытываем
такие чувства, что здесь не может быть половинчатого решения. По этому
поводу у меня нет иллюзий. Если мы и дальше будем встречаться и я часто буду
видеть тебя, наши отношения не смогут оставаться все в той же платонической
сфере. Если все это так, а я женат, а ты — это ты, то нам лучше
расстаться...
5
Ричард ушел.
Я у себя в спальне, на верхнем этаже большого дома на Уимпл-стрит. В доме
тихо. Уже поздно. Слышно только, как на улице останавливается такси. Хлопает
дверца, и такси снова отъезжает.
Я лежу на кровати, уткнувшись лицом в подушку. После ухода Ричарда я так и
не разделась. Я больше не плачу, я проплакала целый час, пока не иссякли все
слезы.
После всех этих переживаний глаза у меня опухли, и лицо тоже. Полностью
обессилевшая, я снова и снова повторяю себе, что Ричард ушел навсегда, что я
видела его, разговаривала с ним в последний раз.
Но я не в силах поверить этому. Я не могу... я не перенесу этого... Я люблю
его... с того февральского вечера, когда мы с ним познакомились, я безумно
глупо построила все свое существование. Я потеряла рассудок. Я жила в мире
красивых грез, не заглядывая вперед, радуясь тому, что дает мне небо:
счастливые дни и вечера, проведенные вместе, музыка, которую мы слушали
вместе; балет, пьеса или кинофильмы, которыми мы наслаждались, сидя рядом и
взявшись за руки. О Господи, Господи! Верни мне Ричарда! Верни его!
Глупая, напрасная молитва. Нельзя просить Господа о Ричарде. Никаких прав на
него у меня нет. Греховно и безнравственно просить Господа о Ричарде!
Господь этого не одобрит, и никто не одобрит, ни один порядочный и
добродетельный человек. Ричард женат. Наверное, я совсем потеряла совесть,
если у меня не хватает смелости и сил придерживаться своих прежних принципов
и следовать тому строгому воспитанию, какое я получила.
Но я хочу, чтобы он вернулся, независимо от того, есть у меня права на него
или нет!
Ричард ушел... Сказал, что больше не вернется, потому что не имеет на это
права, как по отношению ко мне, так и по отношению к своему ребенку. Он
человек благородный. Я часто слышала, что мужчинам благородство свойственно
больше, чем женщинам. Наверное, у меня это качество совсем отсутствует. Я
хочу, чтобы он вернулся. Господи! Господи! Я не вынесу этой боли! Подумать
только, я никогда больше не увижу правильного профиля, утонченных черт этого
милого мне лица с усталыми морщинками вокруг прекрасных глаз и рта, его
тонкой мальчишеской фигуры, его нервных, чутких рук, которые так часто
прикасались к моим рукам, сжимая их в минуту особых переживаний. Не услышу
его голоса, не буду ждать от него звонков, и никогда уже не повторятся эти
два месяца, когда я изо дня в день страстно ожидала новой встречи.
Ричард!.. О Ричард!
Вот о чем думала я в своей комнате далеко за полночь. Вот что я чувствовала,
когда меня оставил Ричард. Сейчас я пишу эти строки с содроганием, потому
что, вспоминая об этом даже спустя годы, я испытываю боль. Вот что делает с
женщиной безнадежная любовь. О небеса, это невыносимо...
Ричард оставался у меня почти час после того, как заявил мне о том, что мы
должны расстаться. Я помню каждое сказанное им слово... и каждое свое... и
боль... и каждое мгновение, когда он обнимал и целовал меня в последний раз.
Он покрывал поцелуями все мое лицо, и волосы, и руки.
Какой это мужчина! О таком может мечтать каждая женщина. В нем нет ничего
показного, поверхностного. Каждый его жест идет от сердца, каждый поцелуй,
каждое прикосновение. Он сказал мне, что хочет взять меня на руки и унести
далеко-далеко от людей и любить меня. И я знаю, что это правда. Мы созданы
друг для друга... Как странно звучит... Ричард Каррингтон-Эш и маленькая
Розелинда Браун. Неуместная, странная мысль, но это так. Мы созданы, чтобы
полюбить друг друга навсегда самой возвышенной любовью. Но в тот вечер нам
обоим казалось, что это невозможно. Он сказал, что не хочет причинять мне
новую боль, достаточно того, что я уже пережила, что он не хочет оскорблять
меня заурядной, легкой интрижкой, которая никогда не завершится брачным
союзом.
— Пойми, Роза-Линда, — уверял он, — я уважаю тебя, моя
дорогая. Я не могу относиться к тебе как к какой-нибудь другой, более
легкомысленной женщине, если ты понимаешь, что я имею в виду.
— Да, я понимаю... — ответила я.
И я благодарна ему за это уважение и внимание ко мне. Но в глубине души мне
безумно хотелось, чтобы он думал по-другому... чтобы он проще относился ко
мне и принял все как есть. (О мой Ричард, как я рада, что полюбить так можно
лишь раз в жизни! Полюбить так, чтобы забыть обо всем... заглушить даже
голос рассудка!) Я знаю, что была в тот вечер почти как сумасшедшая. Но он
был так добр ко мне... ради меня он сумел не потерять рассудка и поступал
так, как только и мог поступить мой дорогой, любимый Ричард. Он даже сравнил
меня со своей дочерью.
— Со временем, когда Берта станет старше, я не хочу, чтобы кто-нибудь
воспользовался ее мягкостью и добротой, — сказал он. — И я не могу
принять то, что готовы подарить мне твои глаза и губы, дорогая, и поэтому я
не хочу рисковать и продолжать встречаться с тобой.
— Неужели ты рисковал? — спросила я жалостливым голосом. —
Неужели ты действительно испытывал ко мне такие чувства?
— Да, слегка, — ответил Ричард. Он стоял, опершись об угол
обеденного стола, в одной руке держа сигарету, в другой — стакан виски.
Я его отлично себе представляю: растрепанные волосы (это я растрепала их,
целуя бледное лицо), а около губ — след моей губной помады, который я
заметила и стерла, чувствуя, что задыхаюсь от любви и печали. Он добавил:
— Я считаю, у меня не хватало смелости признать это, потому что мне
хотелось и дальше видеть тебя, повсюду ходить с тобою. Но в последний раз,
когда я был в Париже, я понял, что слишком много думаю о тебе... я понял,
как было бы хорошо, если бы ты была со мной и я показал бы тебе Париж таким,
каким я его знаю, а потом мы полетели бы в Мадрид, и я свозил бы тебя в
Андалузию и показал бы тебе мою Испанию...
Ричард помолчал и осушил свой стакан.
— Нет, нет, Роза-Линда, это только мечты! Тогда же я понял, что нельзя
давать волю подобным мыслям, иначе наши отношения будут непоправимо
испорчены.
— Так и случилось, — печально заметила я.
Он поставил на стол пустой стакан, загасил сигарету в пепельнице, а потом
протянул мне руку.
— Подойди ко мне, моя малышка, — сказал он. — Я не хочу,
чтобы ты выглядела такой несчастной. Я чувствую себя убийцей... будто я убил
тебя. Я ненавижу себя за это! Я хочу, чтобы ты улыбалась и была счастлива! У
тебя в жизни и без того было много бед.
Я позволила ему взять мою руку и привлечь меня к себе, но сама не целовала
его. У меня было так тяжело на сердце... горе мое было слишком велико.
— Да, я понимаю, — выдавила я. — Все пропало. Но я не
обижаюсь. Зная, что ты любишь меня, я бы не смогла пройти мимо этого
чувства. Такое чувство не повторяется дважды в жизни.
— Дорогая, — сказал он и нежно поцеловал мою руку. — Зная о
твоем чувстве, я бы тоже не смог отвергнуть его. Но ведь это так осложняет
нашу дружбу и вообще чертовски запутывает нашу жизнь.
— Да, — согласилась я.
Должно быть, он решил, что я очень бледна или плохо себя чувствую, поэтому
он налил мне немного виски и уговорил выпить.
— Ну попробуй, дорогая. Я знаю, что тебе это не нравится, но тебе необходимо что-нибудь выпить.
Я пыталась засмеяться, но смех получился каким-то хриплым и сдавленным.
— Мне нужно что-нибудь покрепче виски, Ричард... дозу яда или немного
морфия, чтобы я перестала думать, чтобы я заснула, а назавтра не проснулась
и не вспомнила, что больше я никогда тебя не увижу.
Он был потрясен.
— Роза-Линда, не говори так. Ты никогда не должна и думать об этом... Я
потрясен... Дорогая, ты должна философски относиться к жизни. Она у тебя вся
еще впереди. В один прекрасный день ты...
Я очень резко оборвала его: — Не говори этого! Только не говори мне, что в
один прекрасный день я встречу хорошего парня и выйду за него замуж, потому
что этого не будет! Я больше никогда не смогу никого полюбить. И если я не
могу принадлежать тебе, то не желаю принадлежать и никому другому, никому!
Мне пришлось сжать зубы и сделать глубокий вдох, чтобы подавить рыдания. Мне
не хотелось снова расплакаться в присутствии Ричарда. Я знаю, как мужчины
ненавидят подобные сцены. И я не хочу устраивать ему ничего подобного, даже
если все это окончательно добьет меня.
Он крепко прижал меня к себе, и я уткнулась лицом в его плечо, словно так я
могла укрыться от обрушившегося на меня несчастья.
— О моя дорогая, дорогая девочка! Роза-Линда, я чувствую себя таким
негодяем! Как я мог допустить?
При этих словах прежнее самообладание стало понемногу возвращаться ко мне. Я
подняла голову и посмотрела на него.
— Какая чепуха! Тебе не нужно чувствовать себя негодяем! Ты был мне
прекрасным другом и... до сегодняшнего дня никогда не пытался даже обнять
меня! В любом случае виновата я сама. Незачем еще больше усугублять
положение всякими выяснениями! Никто из нас не виноват. Это случилось само
собой.
Он вздохнул и коснулся моих волос.
— Да, это случилось само собой, Роза-Линда!.. На минуту я закрыла глаза
и замерла.
— Мне нравится это имя. Оно такое странное. Никто никогда не называл
меня так. И никто не назовет.
— Розелинда — прекрасное имя... Но почему-то уже давно мысленно я
называю тебя Роза-Линда.
— Мне это приятно, — произнесла я. А затем, после небольшой паузы,
добавила: — Ричард, пожалуйста, ответь на один вопрос!
— На любой твой вопрос, дорогая!
— Ты правда любишь меня? Я хочу сказать, правда, по-настоящему?
— Правда, по-настоящему, дорогая. Всем сердцем, всей душой!
— Мне будет очень приятно вспоминать это, — вздохнула я.
— Запомни, дорогая, если бы я был свободен, я бы женился на тебе,
женился бы сразу же!
Я вся затрепетала от радости.
— Как я счастлива... счастлива! — прошептала я.
Я чувствовала, что его рука гладит мои волосы, лицо, плечи. Я не
двигалась... Было так хорошо и спокойно. Я замерла, боясь, что это
прекратится. Но мне хотелось еще и еще спрашивать его. Мне это было
необходимо. Мне так много надо было сказать, так много услышать от него,
ведь другого случая уже не будет!
— Ричард, — робко попросила я, — расскажи мне немного о своей
жене.
Я почувствовала, что он замер... перестал ласково прижимать меня к себе и
отстранился. Я испугалась, что обидела его, и уже начала упрекать себя в
том, что очень глупо с моей стороны разрушить все как раз в ту минуту, когда
он обнимал меня. Для меня было важно каждое мгновенье, потому что это
никогда больше не повторится. И тут он вдруг заговорил:
— Это длинная история, дорогая. Я никогда ни с кем не говорил о Марион,
даже с моим братом Питером, единственным близким мне человеком...
(Так он впервые упомянул о Питере. Позднее он рассказывал мне о брате, о
том, как они были дружны и как его женитьба стеной встала между ними, потому
что Питер и Марион невзлюбили друг друга, и о том, что Питер из-за слабого
здоровья живет в основном за границей.)
Затем Ричард вернулся к разговору о Марион. Без особых подробностей, кратко
обрисовал он свою жизнь с ней, поведал о том, как горько он в ней
разочаровался, заметив, что вся ее красота, золотистые волосы, изысканные
манеры и изящество оказались лишь красивой оболочкой, под которой не было
ничего — ни искорки человеческого тепла, ни лучика жалости к страданиям
ближних, не говоря уже о посторонних людях, ни самого слабого желания понять
его, того, кто отдал ей свою жизнь, юношескую любовь. Она эгоистична,
чванлива, капризна, ее одолевает жажда накопительства.
— Единственное, что она мне дала, — завершил Ричард свое горькое
повествование, — это мой ребенок. Но она пытается отравить мне и эту
единственную радость. Я очень люблю Роберту, и хотя самой Марион моя любовь
не нужна, она сильно ревнует меня. Она жаждет моего внимания, всяких
пустяков, сказанных или сделанных мною, которые питают ее тщеславие. Она
всегда ревновала и ревнует меня к Роберте и старается организовать ее жизнь
по своему усмотрению, надеясь со временем превратить ребенка в то, что собою
представляет она сама, — в пустоголовую, избалованную светск
...Закладка в соц.сетях
