Жанр: Любовные романы
Больше чем любовь
...ое чувство. Я не могла сердиться на него, да и
за себя мне было совершенно не стыдно. Я поняла, что в эту минуту между нами
возникло что-то вроде электрической искры, а от нее возгорелось пламя,
которое не погаснет никогда.
Наконец я отняла свою руку и почувствовала, что лицо у меня горит. Мне было
несколько неловко, и я превратилась в обычную, прежнюю Розелинду.
Когда мы встали, он помог мне надеть пальто и оделся сам, и тут меня
охватило смущение, и я начала что-то лепетать. Я пробормотала, что спектакль
был замечательный, что Макарова и Долин танцевали бесподобно, что все было
прекрасно и т. д. и т. п. А Ричард слушал меня с таинственной
улыбкой на губах и согласно кивал головой. (Тогда я, конечно, не знала,
потом он признался мне, что он только и мог кивать головой, потому что ему
страшно хотелось при всех обнимать меня, целовать и говорить, как я
восхитительна.)
Мы медленно спускались по лестнице. Я все еще шла как во сне. Ричард
встретил нескольких знакомых, с улыбкой поздоровался с ними и немного
поговорил о спектакле. Наконец мы очутились в фойе, и тут только я пришла в
себя и начала думать о самых обыденных вещах. Погода была ужасная. Пока мы
были в театре, выпал снег, и сейчас в темном воздухе кружились снежинки,
тротуары покрылись отвратительным мокрым месивом. Такси и личные машины
непрерывно сигналили и медленно, осторожно двигались по обледеневшей
мостовой. Одна за другой они подъезжали к театру. Я повернулась к своему
спутнику.
— Ну что ж, — сказала я, — теперь мне надо поторопиться,
чтобы успеть на автобус... так что давайте прощаться.
Ричард остановил меня.
— Где вы живете? — спросил он.
— На Уимпл-стрит, — ответила я. Он задумчиво посмотрел на меня.
— Врачи и дантисты, да? — Уголки его рта поднялись, на губах
сверкнула озорная улыбка, которая очень скоро стала мне родной и знакомой.
Когда он не улыбался, губы его были как-то горестно и строго сжаты.
— Я... я личный секретарь мистера Диксон-Родда, — ответила я.
— Боже мой! — воскликнул Ричард, теперь уже со смехом. —
Неужели тот самый великий окулист?
Я кивнула, а Ричард добавил:
— Мир тесен. Мне кажется, моя старая тетушка Оливия всегда выписывает у
него очки... На днях за ленчем она распространялась о достоинствах мистера
Диксон-Родда. Она посоветовала мне тоже обратиться к нему, потому что, как я
уже говорил, в последнее время у меня часто болят глаза.
Я посмотрела в его печальные карие глаза, в которых было море доброты, и
сказала:
— Мне кажется, я вспоминаю некую мисс Эш, она одна из постоянных
пациенток доктора Диксон-Родда. Да, конечно... очень пожилая дама, которая
всегда ходит с палкой из черного дерева, правильно?
— И очень похожа на ведьму, а в средние века ее наверняка бы сожгли у
позорного столба, — сказал Ричард, продолжая смеяться. — Да, это
тетушка Оливия. А палка... я помню ее с самого детства. У тетушки есть
привычка тыкать этой палкой в своих племянниц и племянников, когда они ей
надоедают.
Мне хотелось слушать и слушать Ричарда Эша: у него такой приятный голос, и
еще мне нравится, как он умеет живо описывать разные события, и его чувство
юмора, и его дружелюбие. Обычно я стеснялась мужчин. Но с Ричардом я с
самого начала чувствовала себя непринужденно. Я стала натягивать перчатки,
дрожа от холода, так как в фойе гулял ледяной северный ветер и я замерзла.
Ричард заметил это и произнес:
— Сегодня дьявольски холодный вечер. Я ничего не ел, и вы наверняка
тоже проголодались. А почему бы вам не перекусить вместе со мной в
ресторане, например в
Савое
? Это недалеко.
Я уже приготовилась сказать
Спасибо, нет
, но не смогла произнести ни
слова. Мне страшно не хотелось отказываться от такого заманчивого
предложения. Ужинать с ним в
Савое
! Я никогда ни с кем не бывала в этом
ресторане. Я вообще не посещаю такие места. Когда я ходила в театр с Кэтлин
или еще с кем-нибудь из моих друзей, после спектакля мы обычно забегали в
Лайонз-Корнер-Хау
или в какое-нибудь другое, не менее скромное заведение.
Но меня привлекала отнюдь не возможность побывать в
Савое
. Мне хотелось
еще услышать голос Ричарда Каррингтон-Эша и еще хоть немного посмотреть на
него. Когда он пригласил меня, я колебалась не более секунды:
Если я сейчас
уйду, то больше никогда не увижу его!..
, а мне почему-то не хотелось
расставаться с ним. По какой-то необъяснимой причине я желала вновь и вновь
видеть его. Он заметил, что я в нерешительности, и повторил:
— Пожалуйста, пойдемте. Вы доставите мне огромное удовольствие.
Я нервно засмеялась.
— Как же... я... мы едва знаем друг друга и...
— Но ведь знаем же! — воскликнул Ричард. — Вот и тетушка моя
всегда выписывает очки у вашего мистера Диксон-Родда. А это очень важное
связующее звено.
Тут я снова рассмеялась, но в этот раз было действительно забавно. Я
посмотрела на него, а он, тоже смеясь, на меня.
— Очень мило с вашей стороны, но...
— Но вы согласны? — вновь прервал он меня. — Мисс Браун,
скажите
да
. Ничего страшного не будет, если этот вечер закончится так же
хорошо, как и начался. Был такой превосходный спектакль, и теперь мне больше
всего на свете хочется поужинать с вами в каком-нибудь уютном месте.
Пожалуйста, не отказывайтесь!
На этот раз я не могла сказать
нет
. Я сама себе удивлялась и не понимала,
почему согласилась поужинать с совершенно незнакомым человеком.
Ричард взял меня за руку.
— Пойдемте. Я вижу мою колесницу... и старика Денкса с красным носом.
Наверное, он замерз.
Я пошла с ним, немного волнуясь при виде такого великолепия. Так, значит,
это его длинный, блестящий
роллс-ройс
подъезжал к театру. Низко
поклонившись, швейцар открыл дверь.
— Доброй ночи, сэр... доброй ночи, мадам... — сказал он.
Вспыхнув от смущения,
мадам
уселась на мягкое сиденье. Денкс, шофер
Ричарда, мужчина среднего возраста в униформе оливкового цвета, укрыл нам
пледом ноги. Когда дверцу машины захлопнули, я посмотрела на людей, которые
пробирались по грязи и снегу, дрожа на ледяном ветру, и подумала:
Как
хорошо быть богатым и иметь такую роскошную, удобную машину
. Мне казалось,
что у таких людей, как Ричард, очень легкая жизнь. Но больше всего меня
удивляло, что, имея все это, он остался таким простым и скромным. Он совсем
не был похож на того толстого, претенциозного типа с сигарой и бриллиантовым
кольцом, с которым я ассоциировала
роллс-ройс
и другие дорогие машины.
Со временем я узнала, как сильно ненавидел Ричард всяческую
напыщенность и
показуху
, и особенно этот
роллс-ройс
, а также Денкса с его услужливыми
манерами и хитроватым любопытным взглядом. И машина, и шофер появились по
настоятельному желанию его жены. Ричард же предпочитал маленькие машины
спортивного типа и сам любил водить их.
Когда в тот вечер после балета мы ехали с Ричардом, я чувствовала себя прямо
по-королевски и предвкушала наш ужин. Для меня все это было непривычным,
почти авантюрным. Конечно, старушка Вин сказала бы, что я наконец-то начала
вести себя правильно, и я очень живо представила, как Китс Диксон-Родд
говорит мне, что наконец-то во мне проснулся разум и я веду себя как
нормальная современная девушка. Ведь ей всегда не нравилась моя сдержанность
и холодность по отношению к мужчинам.
Интересно, если бы в тот момент мне открылось будущее и я смогла бы
предвидеть, чем станет для меня знакомство с Ричардом... каким блаженством и
мучением станет для меня моя жизнь... каким восторгом и печалью... осталась
бы я, если бы знала все это, или убежала бы куда глаза глядят, чтобы никогда
больше не встречаться с Ричардом Каррингтон-Эшем?
Нет, все равно я осталась бы с ним, согласилась бы принять страдания, боль и
отчаяние... ради того, чтобы узнать и полюбить его!
2
Это был самый прекрасный и удивительный ужин в моей жизни.
Мы с Ричардом сидели за маленьким боковым столиком в гриль-баре ресторана
Савой
, и я с каждой минутой узнавала о нем все больше и больше. Я почти не
обращала внимания на людей, о которых он мне рассказывал, думая, что это
развлечет меня. Это были важные и очень интересные люди — из мира театра и
кино, а также принадлежавшие к литературным кругам. Леди такая-то, старый
маркиз, фамилию которого я сразу же забыла. Казалось, он знает всех. А
официанты, все до единого, относились к нему с большим уважением. Очевидно,
маленький столик у двери, за которым мы сидели, был его обычным местом. Он
часто заходил сюда после театра. Метрдотель, радушно улыбаясь, громко
приветствовал его, вытянувшись как на параде.
— Как поживаете, мистер Каррингтон-Эш? Могу вам порекомендовать омара
по-американски. А может быть, для начала немного паштету? Или устриц...
дюжину для вас и полдюжины для мадемуазель?
Ричард отвечал так дружески, что многие люди проникались к нему искренней
привязанностью. У него были прекрасные манеры; он относился к скромной
секретарше так, как будто это была сама госпожа маркиза. Он хотел, чтобы я
попробовала устриц с шампанским. Всего полбутылки, настаивал он, мне не
повредит, потому что я замерзла и устала. Но я никогда не ела устриц и
деликатно отказалась. В тех случаях, когда я пробовала шампанское, например
на Рождество у Диксон-Роддов, оно мне не нравилось. Поэтому Ричард, который
настаивал, чтобы я выпила хоть что-нибудь, выбрал
Шато Марго
и
Соль
Кольбер
. На закуску была икра, еще одно новое для меня блюдо, но оно мне
понравилось. И я, смущенно повторяя его движения, намазала икру на кусочек
поджаренного хлеба. Как вкусно!.. В тот вечер и во все последующие наши
встречи Ричард приоткрывал мне новый мир, и у меня появилась новая привычка
— я стала гурманом.
Но как бы мне ни нравились безукоризненно выбранные блюда, тепло и роскошь
обстановки, богато одетые люди вокруг, все это не вызывало у меня настоящего
интереса. Я была полностью поглощена Ричардом.
Он был безупречным собеседником, а за столом — не менее безупречным
хозяином, который следил, чтобы его гостья ни в чем не нуждалась. Не
успевала я выпить и полбокала, как он делал знак официанту подлить мне вина
или принести еще поджаренного хлеба и кофе — в общем, все, что нужно.
Я пила, ела и думала, как прекрасно постоянно иметь рядом такого человека. И
с женой он вел бы себя так же... в этом я была уверена (но все же довольно
наивно надеялась, что он не женат).
Он расспрашивал о моей жизни, и я немного рассказала ему, опуская детали,
которые, с моей точки зрения, были бы ему скучны. По-видимому, Ричарду было
очень интересно. И во время еды, и потом, закурив сигару, он сидел,
откинувшись, положив одну руку в карман, и смотрел на меня сквозь облако
дыма, которое время от времени разгонял рукой. Однажды, вспоминая об этом
вечере, он сказал, что я очаровала его еще в театре, а когда он увидел меня
при ярком освещении в ресторане, то запомнил уже все подробности моей
внешности, потому что вообще придавал этому немаловажное значение. Ему
понравилось мое простое черное платье и подвески. Он сказал, что мои
выпирающие скулы, серые глаза с длинными ресницами и темные пушистые волосы
сразу вызвали у него симпатию ко мне. Но больше всего Ричарда привлекала моя
личность. Он сказал, что с самого начала она ассоциировалась для него с
Одеттой из
Лебединого озера
... такая маленькая, бледная, далекая, чистая и
в то же время полная скрытой страсти, какой-то неизвестной печали, которых
он никогда не замечал в других женщинах. Я не знаю, почему он нашел все это
во мне, но он убедил меня, что это было именно так и что ни одна из сидящих
за соседними столиками девушек, гораздо более красивых, с отличным макияжем
и модно одетых, ни в малейшей степени не привлекала его.
Кроме того, он сказал, что я была первой девушкой, которая совершенно
откровенно радовалась — без тени скуки и пресыщенности — его приглашению в
ресторан.
Он признался, что ему было очень приятно развлекать женщину, которая
воспринимала все с такой трогательной откровенностью, потому что никогда не
знала другой, богатой жизни и всегда обходилась тем, что у нее есть, и
мирилась со второсортным.
— Богатство и роскошь хотя и приятные вещи, — произнес он, —
но они не могут сравниться с музыкой и искусством.
— А если бы мне пришлось выбирать между жизненными благами —
существованием, лишенным прекрасного, — и бедностью, но с возможностью
слушать хорошую музыку, ходить на балет и в оперу, даже если придется сидеть
на галерке, то я бы выбрала последнее.
Для Ричарда это очень много значило. Ведь, как я узнала позже, он был женат
на женщине, которая с колыбели усвоила, что деньги, положение в обществе и
известность гораздо важнее всего остального.
У Ричарда был дар вызывать людей на откровенность. И очень скоро я подробно
рассказала ему о себе и о том, что я делала с тех пор, как покинула
монастырский приют.
Он заставил меня рассказать ему и о монастыре и все время, пока я говорила,
качал головой и вполголоса делал разные замечания — например, такие:
Страшно представить, что выносит ребенок в таких ужасных местах
, или:
Бедная деточка
, или:
Боже мой, как печально!
Но мне не хотелось, чтобы он жалел меня, и я постаралась перейти к описанию
следующего этапа моей жизни, который прошел в конторе одной из фирм в Сити,
а затем рассказала, как подружилась с Кэтлин. Я даже немного поведала ему о
брате Кэтлин, Патрике. Ричард слушал очень внимательно, глядя сначала на
меня, а потом на длинный, тонкий обгоревший конец своей сигары. Несколько
раз он покачал головой.
— Да, для вас это было чертовски неприятно. Очевидно, парень был не в
своем уме. Нечестно было сваливать все на вас.
Я даже содрогнулась при воспоминании о тех тяжелых, тревожных днях с бедным
Патриком и переменила тему. Но оказалось, все это заинтересовало Ричарда, и
он вернулся к этому разговору:
— Вы были влюблены в этого молодого человека? Почувствовав, что
краснею, я стала смотреть в чашку с кофе.
— Нет, — ответила я и, смеясь, добавила: — Я никогда не была
влюблена.
Некоторое время он молчал. Я посмотрела на него и увидела, что он
отсутствующим взглядом смотрит куда-то мимо меня, при этом у него было очень
печальное выражение глаз, У меня от жалости защемило сердце. Затем,
повернувшись ко мне, он сказал:
— Может быть, вы правильно поступаете, Розелинда. Любовь не приносит
счастья.
В первый раз за весь вечер он назвал меня Розелиндой, и мне это очень
понравилось. Я не хотела, чтобы он и дальше называл меня
мисс Браун
.
— Я уверена, что вы ошибаетесь... я хочу сказать, что с вашей стороны
было бы ошибкой думать так. По своей природе любовь — это счастье, и если
человек встречает свою настоящую любовь, то она должна приносить ему только
радость.
Ричард с доброй улыбкой посмотрел на меня. Посмотрел так, как смотрит
взрослый на не знающего жизнь ребенка.
— Дорогая моя, ошибаетесь именно вы. Чем сильнее и истиннее любовь, тем
сильнее боль и разочарование.
Меня это огорчило. Я начала с жаром отстаивать свое мнение, что было совсем
на меня не похоже, потому что обычно я старалась сдерживать свои эмоции. Но
в тот вечер, когда мы ужинали с Ричардом, я осмелела, и мне хотелось
говорить и говорить с ним.
— Вы не должны так думать. Это неверно. Я могу понять, что люди
страдают, когда теряют того, кого любят... Вот и Пат страдал, я знаю,
страдал из-за меня, и мне было его очень жаль. Но зачем разочаровываться?
Все зависит от человека, иллюзии можно сохранить при любых условиях. Это
вопрос верности и преданности, которые таятся где-то глубоко в душе.
Наши взгляды встретились... Ричард смотрел на меня со смешанным чувством
жалости и понимания.
— Дорогая моя Розелинда... как же вы еще молоды, как восхитительно
наивны! Простите меня за то, что я не могу с вами согласиться, хотя я
абсолютно уверен, что вы говорите то, что думаете. Вы абсолютно искренни,
откровенны. Я редко встречаю женщин с идеалами... или иллюзиями. Да и у меня
самого их почти совсем не осталось.
— Это просто ужасно! — воскликнула я.
— Ужасно, — кивнул он в знак согласия. — Но неизбежно. Как
раз это я и пытаюсь вам объяснить. Чем больше любовь, тем сильнее страдания.
Тогда я еще не понимала, что он имел в виду, ведь я ничего не знала о его
собственной жизни, и старалась доказать, что он был не прав.
— Я утверждаю, — уверяла я, — что, несмотря ни на что, можно
сохранить свои идеалы и иллюзии, но только если у человека крепка вера. Вот
у меня было тяжелое детство, да и потом жизнь складывалась непросто. А я не
разочаровалась в жизни и людях и не стала циничной.
— Вы — отважная маленькая девочка, Розелинда, — сказал он. —
Это видно. Но вспомните... по вашему собственному утверждению, вы еще никого
не любили. И пока вы не полюбите, нельзя с уверенностью сказать, как это на
вас подействует.
— А почему бы мне в один прекрасный день не встретить счастливую
любовь?
Ричард очень ласково улыбнулся мне.
— Моя дорогая, я всем сердцем надеюсь, что так и будет. Вы заслуживаете
счастья. И я совсем не хочу навязывать вам свое циничное отношение к жизни.
— Я думаю, на самом деле вы ничуть не циничны, — сказала я. —
Вы так же, как и я, любите музыку, все прекрасное...
— В этом я могу с вами согласиться, но любовь к абстрактному не
приносит боли, а великое искусство никогда не подведет, — отметил
он. — Я говорил о любви человеческой. Вот что может поколебать веру,
дитя мое. Поэтому в самом начале я сказал, что, наверное, избегая любви, вы
поступаете очень мудро.
— Не думаю, чтобы я избегала ее. Просто она не встречалась на моем
пути.
Он снова улыбнулся, загасил сигару и подозвал официанта.
— Мне нужно еще что-нибудь выпить. Покрепче. А вы не хотите?
— Спасибо, нет.
— А кофе?
Я согласилась, не думая о времени. Было почти двенадцать часов ночи. Что
скажут Диксон-Родды, если их личный секретарь прокрадется домой после
полуночи?
Но будем надеяться, что они не придадут этому значения. Я ведь свободный
человек! И я осталась, с восхищением глядя на симпатичное, подвижное лицо
Ричарда и вдумываясь в каждое его слово. Когда официант принес мне кофе и
удалился, Ричард вернулся к теме нашего разговора.
— Вы удивительно чистосердечны, Розелинда Браун, — сказал
он. — Когда вы только что признались, что не избегали любви умышленно,
но что она просто не встретилась вам, я был поражен. Есть ли еще женщины,
которые до такой степени лишены тщеславия?
— О, я никогда не была тщеславной, — сказала я. — Мне
потребовались долгие годы, чтобы обрести хоть какую-нибудь уверенность в
себе. Может быть, причиной тому мое воспитание.
— Да, конечно. Но уверяю вас, его результат просто
восхитительный. — И он улыбнулся. — И вы уж никак не можете
страдать от комплекса неполноценности, моя дорогая. Вы очень красивы, кроме
того, умны. Немногие девушки могут похвастаться сочетанием таких качеств.
Я почувствовала, что от его похвалы у меня запылали щеки и радостно забилось
сердце.
Красивая... Он считает меня красивой и умной... В это трудно
поверить!
— Я не привык расточать комплименты, — добавил Ричард. — Я
говорю только то, в чем уверен, и, пожалуйста, не обижайтесь.
— А я... и не обижаюсь.
Он сидел молча и смотрел на меня. Я почти ощущала его прикосновение, когда
его глаза скользили по моим волосам, лицу, фигуре. Я чувствовала какое-то
странное волнение. Его внимательный взгляд зачаровывал. Но я больше не могла
с ним разговаривать. Его откровенное восхищение вывело меня из равновесия, и
мне никак не удавалось прийти в себя. Этого я не ожидала. Мне
представлялось, что он совсем не похож на тех мужчин, с которыми я была
знакома, что он гораздо выше всех их по своему интеллекту, положению и
воспитанию. Поэтому я с трудом поверила, что его действительно восхищала я,
такая скромная и незаметная секретарша.
Наконец Ричард снова заговорил:
— Что же это получается: вот уже три года вы живете в доме на Уимпл-
стрит; Диксон-Родды без вас как без рук, но в будущем вас не ожидает ничего
лучшего? Не правда ли?
— Вы говорите так, как будто у меня все плохо. А ведь моя теперешняя
жизнь — просто рай по сравнению с тем, что было раньше.
— Бедная девочка, — сказал он. — Наверное, у вас почти не
бывает времени, чтобы как следует отдохнуть?
— Но мне повезло во сто раз больше, чем многим моим знакомым!
Ричард улыбнулся.
— Вы никогда не признаете своего поражения, верно?
— Никогда. И никому не советую этого делать.
— Вы правы, — сказал он, вздохнув. Вздох был тяжелый, глубокий, и
он эхом отозвался в моем сердце.
Почему он так вздыхает? Какие у него неприятности? Разве он может быть
несчастлив — такой обеспеченный, красивый, привлекательный мужчина? Кажется,
у него есть все, чем фортуна может одарить человека
.
И я добавила:
— Я поняла, что надо противостоять судьбе, иначе она сокрушит тебя.
— О, Розелинда, теперь ваши слова звучат цинично.
— Это не цинизм, это чистая логика.
— Вы хотите сказать, что я наконец-то встретил женщину, которая
способна логически мыслить? — Мой собеседник улыбнулся.
— Да, — смело ответила я. Он засмеялся.
— Вы удивительная девочка. Я таких никогда не встречал. Вот уж
действительно... Откуда берутся женщины с таким интеллектом?
— В основном из сиротских приютов, — отшутилась я.
— Меня окружают такие избалованные люди, что я прихожу в негодование
при одной мысли о том, какая у вас была тяжелая жизнь, — сказал он.
— Но ведь сейчас все в порядке, — уверила я, — мне очень
хорошо!
— Не может быть, чтобы ведение дел доктора Диксон-Родда было пределом
ваших мечтаний!
— Вы правы, я хочу писать, — заметила я.
— Писать? — переспросил он.
И я рассказала Ричарду о моей давней мечте стать писателем.
— Я вас познакомлю с одной женщиной, — пообещал он, — она
работает редактором в нескольких женских журналах. Я попрошу ее почитать
ваши рассказы.
Старая мечта — заняться литературной работой — вновь вернулась ко мне. Я
смотрела на Ричарда широко открытыми глазами.
— Ой, как здорово! — воскликнула я. — Мне так хочется стать
независимой и иметь свой собственный дом.
— Дорогая моя, все это у вас обязательно будет. Вы встретите хорошего
молодого человека и выйдете за него замуж.
— Вы так думаете? — с сомнением спросила я.
Тут наши взгляды встретились, и, сама не знаю почему, мы долго молча
смотрели друг на друга. И вдруг я буквально физически почувствовала, что в
моей жизни должны произойти какие-то значительные перемены и причиной их
станет вот это мгновение, эта минута, совершенно не связанная с каким-то
мифическим молодым человеком, а связанная с человеком, сидящим напротив
меня, с Ричардом.
Я не могла ни пошевелиться, ни заговорить, ни отвести взгляд от его
печальных проницательных глаз. (Позже он сказал мне, что и он тоже
почувствовал в этот момент какой-то странный импульс. Как будто между нами
проскочила электрическая искра и он ощутил, что оказался в каком-то новом
мире, мире, где существовали только двое — он и я.)
Но он не сказал ни слова. Мы сидели молча, глядя друг на друга.
Но эти чары грубо развеяла какая-то красивая женщина в черном бархатном
платье, жемчугах и норковом манто, которая подошла к нашему столику и громко
приветствовала моего спутника:
— Ричард, здравствуй! Я так и знала, что это ты. Я Морису так сразу и
сказала. Вы с Марион уже вернулись?
Ричард встал. Я подумала, что теперь он выглядит совсем по-другому. От его
живости и веселости не осталось и следа. Его лицо приняло холодное,
отстраненное и почти надменное выражение, которого, по крайней мере в моем
присут
...Закладка в соц.сетях
