Жанр: Любовные романы
Больше чем любовь
... мой роскошный дом и экстравагантных родителей. Своим знакомым
она представляла меня так:
Это Роза — она настоящая маленькая леди! А
видели бы вы, что она читает! Старой Вин в жизни такого не понять!
На самом деле она гордилась приобретенными мною знаниями, хотя и не одобряла
моих занятий.
Сколько же я читала в те дни! Я почти не замечала своей работы в страховой
компании. Помню только, что я все время монотонно стенографировала, а затем
перепечатывала свои материалы. Помню скуку, боль в спине от долгого сидения
за столом, поездки в метро на работу и домой. Помню, как с кем-нибудь из
наших машинисток мы забегали в кафе проглотить невкусный завтрак. Но ни с
кем из них я не смогла подружиться по-настоящему. Удивительно, но они, как и
мои одноклассницы в монастырской школе, считали меня слишком тихой и
замкнутой. Несколько раз тот или иной служащий нашей фирмы начинал
воображать, что я отличаюсь особой красотой и обаянием, как когда-то решил
Гарри Энсон, и пытался подойти ко мне и заговорить. Но никто из них мне не
нравился. Я не хотела встречаться ни с кем из них (и это тоже печалило
старушку Вин).
— Это же неестественно! Ты все время одна. Почему бы тебе не
развлечься? Что тут такого, если какой-нибудь хороший мальчик поцелует тебя
раз-другой? Тебе бы самой стало веселее, — так, бывало, говорила она.
Я убеждала ее в обратном, а она недоверчиво покачивала своей рыжей кудрявой
головой.
— Ты все-таки очень странная. Ты что, думаешь никогда не влюбляться и
не выходить замуж?
Я отвечала:
— Да, Вин, пока не найду того, кого смогу полюбить. Она снова качала
головой, задыхаясь и утирая глаза.
— Не пойму я тебя, Рози. Подумай сама, ведь, прежде чем молодой человек
станет твоим женихом, с ним надо познакомиться. А ты такая разборчивая.
Я улыбалась и целовала ее.
— Надо быть
разборчивой
, когда речь заходит о муже. Кроме того, мне
всего восемнадцать лет. У меня ведь еще много времени.
Ей пришлось согласиться хотя бы с этим — если уж ей так не нравилось мое отношение к жизни и любви.
А я жила в своих мечтах. Я с жадностью поглощала все книги о любви, которые
до этого были для меня запретными. В любую погоду, зимой и летом, я ходила в
публичную библиотеку, чтобы найти то, что мне хотелось прочитать. Старый
библиотекарь часто помогал мне выбирать книги. Я боготворила Шекспира! Я
поглощала книги сестер Бронте (особенно обожала
Джейн Эйр
, сопереживая
бедной сироте, понимая, что вынесла она в Ловуде. Это было похоже на мою
жизнь в монастыре Святого Вознесения). Я рыдала над
Грозовым перевалом
и
мучениями Хитклифа и его потерянной любовью. Я смеялась вместе с Джейн Остин
и была очарована Теккереем и Диккенсом. Потом я перешла к современным
писателям: с головой уходила в чтение романов Голсуорси, Уолпола, Уэллса и
пьес Бернарда Шоу.
Я наверстывала упущенное, по вечерам читала в постели до тех пор, пока не
начинали слипаться глаза. Именно в это время у меня появились головные боли
и переутомление, и в конце концов старушка Вин отвела меня к местному
окулисту, который прописал мне очки (так появилась важная мисс Браун в очках
в роговой оправе, над которой многие годы спустя смеялся мой дорогой
Ричард). А за мои очки заплатила Вин.
Вместе с Вин я ходила навещать монахинь, хотя у меня не было никакого
желания возвращаться в те места, где я была несчастна. Но милая, добрая Вин
однажды сказала:
Послушай, Рози, давай на минутку заглянем к нашим милым
старушкам — пусть нам будет и не совсем приятно, зато как же они
обрадуются
.
И я пошла с ней. Мы провели полчаса в приемной и, к удовольствию матери-
настоятельницы, доказали, что мы обе ведем себя
правильно
и выполняем свой
долг в этом
порочном
мире.
К тому времени, как стали иссякать мои двадцать фунтов, из которых
преподобная мать посылала мне по одному фунту в неделю, я получила повышение
по службе, став старшей машинисткой с жалованьем в два фунта, и это была
хорошая поддержка. А внимательная Вин всегда помогала мне, если речь
заходила о новом платье и туфельках или о поездке в Брайтон или Маргейт (с
ее точки зрения, это было настоящим удовольствием). Ей я обязана первой со
времен детства поездкой к морю. Как приятно было мне, безвылазно сидящей в
лондонской квартире, отправиться в такое путешествие в самой середине
мучительно жаркого лета.
Дважды я виделась с нашим адвокатом мистером Хилтоном. Он приглашал меня в
ресторан Холборн и угощал на славу всякими вкусными вещами. Мы говорили с
ним об отце, но он вежливо избегал темы о его мотовстве, а прежде чем
попрощаться, опустил мне в карман пять фунтов. Он был уже немолод, занимался
своими делами и семьей, и теперь, когда я уже стала взрослой и имела работу,
ему не надо было беспокоиться обо мне. Ведь он не обязан был нести за меня
ответственность.
Так и прошел первый год моей
мирской
жизни. И к тому времени, как вновь
наступил день двадцать восьмого февраля и мне исполнилось восемнадцать лет,
я была вполне самостоятельной молодой девушкой, которая уже не могла
заблудиться в Лондоне.
Свой день рождения я, как и в прошлом году, провела у своих друзей Энсонов,
которых я постоянно навещала.
Руфь была помолвлена и пригласила своего жениха к чаю. Это был вялый,
флегматичный молодой человек в очках по имени Джордж Прайор. Он занимался
торговлей чаем. Он все время просидел с Руфью в уголке, держа ее руку в
своей, неотрывно глядя на нее. Я не понимала, как она могла в него
влюбиться. У меня были другие представления о прекрасном мужчине, который
мог бы стать моим мужем. Будущий супруг Руфи казался удручающе скучным. Но
она выглядела вполне счастливой, и в каком-то смысле я ей завидовала. Я
думала, наверное, неплохо, когда твое будущее определено. Но Руфь не
собиралась выходить за него замуж тотчас же. Она успешно работала в своей
фирме, но была еще ученицей, и ее тетя хотела, чтобы они повременили со
свадьбой хотя бы полтора года.
Именно миссис Энсон отметила, что Роза изменилась со своего прошлого дня
рождения.
Я вспомнила неуклюжее, бледное, стеснительное существо в монастырской
одежде, которое сидело за этим столом и заливалось краской стыда, когда
Гарри удостоил его своим вниманием. Конечно же, теперь я выглядела лучше.
Теперь я была вполне прилично одета: на мне был серый шерстяной костюм,
который старушка Вин приобрела для меня по сходной цене у одной из своих
квартиранток, и белая строгая кофточка, которую ради такого торжественного
случая Вин сама выстирала и выгладила. Мои кудрявые волосы были хорошо
подстрижены, и я уже научилась пользоваться губной помадой. Я накрасила губы
кораллово-розовой помадой, кроме того, я уже не была такой болезненно худой,
как Розелинда времен монастырской жизни.
— Как же она хороша! — воскликнула Руфь. — Жаль, что Гарри ее
сейчас не видит.
Я улыбнулась и спросила, что слышно о Дереке. Они ответили, что недавно
получили известие о его женитьбе. Я почувствовала что-то вроде ревности и
тут же спросила, любит ли его жена музыку. Миссис Энсон поморщилась и
ответила:
— Слава тебе Господи, нет! Хватит нам одного Дерека. Он пишет, что она
прекрасно готовит и отлично катается на коньках. Кажется, он и сам увлекся
коньками.
Я была по-настоящему разочарована. Дерек, который ввел меня в мир Бетховена,
Дерек, которому я поклялась любить классическую музыку, женился на девушке,
потому что она хорошо готовит и катается на коньках. Я чувствовала себя
обманутой. Он разочаровал меня, предав свои собственные убеждения. И это еще
больше укрепило мое решение не выходить замуж за человека, который не любит
музыку, как я.
Энсоны наперебой спрашивали, скоро ли у меня появится
молодой человек
, и
когда я ответила, что не знаю этого, Руфь сжала руку своего жениха и
сказала:
— Она многого лишает себя, ведь правда, Джордж? Он застенчиво посмотрел
на нее и пробормотал: —Да...
Я удивилась и подумала про себя:
Нет! Я уж лучше подожду. В таком деле
нельзя спешить. Когда-нибудь они увидят, за какого прекрасного молодого
человека я выйду замуж. А до тех пор буду читать и ходить на концерты. Мне
пока и так хорошо!
Но молодым свойственно менять настроение. Так и я сначала с головой
окунулась в самообразование и увлеклась высоким искусством, но вдруг мне это
наскучило. Почти как Дерек, я вскоре отказалась от своих интересов. Я
решила, что старушка Вин, Руфь и другие девочки правы. Глупо
смотреть на
всех свысока
. В конце концов, мне около девятнадцати. Пора уже начать
влюбляться, ходить на танцы, радоваться жизни и вообще, по выражению Вин,
вести жизнь, нормальную для молодой девушки
. И, придя к такому заключению,
я перестала ходить на концерты и читать классику. Я начала слоняться по
кинотеатрам и пересмотрела уйму фильмов с участием Греты Гарбо, которая
стала моей любимой актрисой, и Джорджа Брента, идеального героя-любовника.
Я принимала приглашения молодых клерков из нашей конторы, сидела рядом с
ними в кино, они держали меня за руку своими горячими, липкими ладонями (я
думаю, что получала какое-то детское удовольствие от всего этого), ходила на
танцы и на прощание целовала своих поклонников. Мне даже казалось, что я
немного влюблена в одного мальчика по имени Фрэнк Адамс, который работал со
мной в одной комнате. У него были большие голубые глаза, длинные загнутые
ресницы и вообще романтическая внешность.
Старушка Вин с удовольствием слушала мои девичьи признания и посчитала своим
долгом пригласить Фрэнка к нам в гости и оставить нас одних в своей
гостиной, у камина. Он принес мне большую коробку шоколадных конфет, и я
грациозно устроилась на диване Вин, а Фрэнку позволила сесть на пол у моих
ног и кормить меня конфетами, а я гладила его кудрявые волосы. В какой-то
момент он уверенно уселся рядом со мной и начал вести себя довольно смело, я
бы сказала, даже слишком смело. Поэтому через короткое время Фрэнк оказался
на улице, а Вин, вернувшись, застала меня одну в слезах. Когда она захотела
выяснить, в чем дело, я смогла только сказать:
— По-моему, мужчины отвратительны. Я не хочу, чтобы ко мне прикасались,
и никогда больше ни с кем не буду встречаться.
Дорогая моя бедная старушка Вин втайне подозревала, что со мной не все в
порядке. От удивления она не знала, что предпринять, и только гладила меня
по спине, а потом, чтобы совсем успокоить меня, пошла и принесла мне большую
чашку какао. Но я-то знала, в чем было дело: я просто не любила его, а
притворяться не умела.
Миновал еще один период моей жизни — период развлечений и встреч с молодыми
людьми, и я, наказанная по заслугам и немного обескураженная, вернулась к
своим концертам и к очередному балетному сезону.
Жизнь в доме Вин продолжалась, и никаких особенных изменений не происходило.
Со мной не случалось ничего — ни хорошего, ни плохого — вплоть до самого
лета. Мне было почти двадцать, я зарабатывала три фунта в неделю и в
свободное время начала писать короткие рассказы, которые никто не хотел
печатать. Моей мечте стать писателем не суждено было осуществиться. Я
попросту тратила время — вечерами печатала свои рассказы на взятой напрокат
машинке — и деньги на марки, рассылая свою писанину редакторам-мученикам.
Все до единой статьи, которые я посылала, возвращались обратно всегда с
одной и той же разочаровывающей припиской:
Редактор очень сожалеет...
И
так было до тех пор, пока один из ящиков стола доверху не наполнился
отвергнутыми рукописями. Теперь, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю свои
трогательные попытки писать, могу чистосердечно признаться, что меня сильно
заносило. Я пыталась писать на крайне возвышенные темы, с пренебрежением
относясь к более легким, популярным сюжетам, и поэтому мне не удавалось
найти верный тон повествования. На какое-то время я отказалась от своих
литературных занятий и, отчаявшись, решила, что мне не дано заниматься
творческой деятельностью и уж лучше оставаться вечным читателем.
Но вот одним жарким, душным августовским утром в моей судьбе произошел
поворот. Все привычные нити, связывавшие меня с Вин и ее домом, разом
оборвались.
В то утро старушка Вин не спустилась, как обычно, на кухню готовить завтрак
своим постояльцам. Маленькая служанка, которая помогала ей по дому, с
испуганным лицом вошла ко мне в комнату и сказала, что миссис Коулз нашли
мертвой в постели. У бедной милой Вин был тромбоз, но ни мы, ни она об этом
даже не подозревали. Тромб закупорил сосуд мозга, и мир для нее навсегда
перестал существовать. Для миссис Коулз это был легкий и быстрый конец, а
для меня ее смерть означала вечную печаль и потерю одного из лучших и самых
дорогих мне людей.
Я горько плакала вместе с ее друзьями, которые, как и я, скорбели о ней. Мы
устроили ей пышные похороны, было много красивых цветов. Вокруг Вин всегда
собирались люди, привлекаемые ее радушием, добротой и бесчисленными щедрыми
знаками внимания. Я и сегодня с грустью продолжаю вспоминать ее и часто
думаю, что бы она сказала о наших с Ричардом отношениях. Я уверена, что он
бы ей понравился, хотя она и не
одобрила
бы всего этого. Ей всегда
хотелось, чтобы ее
маленькая
Рози вышла замуж за достойного человека.
Тут я бы ее разочаровала. Но я не смогла бы принадлежать никому в мире,
кроме Ричарда.
Доходный дом в Эрлз-Корте перестал быть моим домом, каким он был эти два так
многому научивших меня года. Права на аренду дома и та небольшая сумма
денег, которую Вин удалось скопить, перешли к племяннику ее мужа. А он
продал дом, и я не смогла оставаться там при новых владельцах: мне было так
хорошо у старушки Вин, и каждый пустяк слишком напоминал бы мне о ней.
Поэтому я предпочла сразу же уехать.
Так закончился еще один период жизни Розелинды Браун.
8
Хотя смерть Вин и была для меня настоящим горем, думаю, в каком-то смысле
было даже к лучшему, что я не осталась в этом доме навсегда. Я бы никогда
ничего не достигла; наверное, я так на всю жизнь и осталась бы в страховой
компании, куда меня направили монахини из монастыря Святого Вознесения и где
я выполняла трудную работу за гроши, слишком медленно поднимаясь по
служебной лестнице.
Первые две недели, после того как я уехала из Эрлз-Корта, который так долго
был моим домом, превратились для меня в настоящую муку. Я наняла комнату в
другом пансионе. Его рекламу я увидела в газете
Кенсингтон ньюс
. Хозяйкой
была некая мисс Пардью. В доме было грязно и убого, а кормили просто
отвратительно, и я поняла, что перестану уважать себя, если останусь там.
Все это было так не похоже на бедный, но добрый дом Вин: не было вкусной
пищи, не было теплой, уютной гостиной и постояльцы были довольно неприятные
типы, включая мерзкого вида мужчину, чья хитрая улыбка доконала меня.
Когда я сообщила хозяйке о своем решении выехать из пансиона, мисс Пардью —
женщина со злой физиономией, похожая на хорька, — критически осмотрела
меня с головы до ног и сказала:
— Ха! Я полагаю, вы думаете, что слишком хороши для моего дома?
И я честно ответила:
— Да, мисс Пардью, именно так я думаю. Я могу примириться с бедностью,
но с грязью — никогда.
Она пришла в ярость, и ее злобный голос, осыпавший меня всеми немыслимыми
оскорблениями, преследовал меня, пока я собирала вещи и выходила из дому.
В то утро я шла в контору подавленная. Ничто меня не радовало: ни
приобретенные знания, ни любовь к прекрасному, ни мой небольшой литературный
талант, ни моя красота, на которую многие обращали внимание.
Я превратилась в одинокую несчастную девушку без каких-либо надежд на
будущее.
Большие помещения конторы страховой компании, к которым я уже привыкла,
всегда казались мне такими же холодными, неприятными и враждебными, как и
монастырский приют. Сегодня же они были еще более ненавистны. Я с ненавистью
смотрела на свой стол и машинку; глаза мои болели от переутомления, потому
что я не могла заснуть в удивительно неудобной постели в доме мисс Пардью. Я
просто не представляла, как я смогу работать в то утро. А внизу, в одной из
гардеробных, лежал небольшой чемоданчик со всеми моими пожитками. Сегодня
вечером, когда я выйду из конторы, мне негде будет переночевать. В таких
ситуациях я с горечью вспоминала свое детство и свою легкую, защищенную от
всех трудностей жизнь. Боже мой, как же изменилась жизнь для взлелеянной
моей бедной мамой
изнеженной куколки
! Но мне еще только предстояло узнать,
насколько права испанская пословица:
Если закрывается одна дверь, то
открывается другая
.
К нам в контору поступила новая машинистка, девушка чуть постарше меня. Она-
то и заметила мою бледность, покрасневшие глаза и то, как я все утро клевала
носом над машинкой. Я думаю, она также заметила, как я украдкой смахиваю
слезы. Признаюсь, я чувствовала себя такой несчастной, что каждую минуту
готова была разрыдаться.
И вдруг эта девушка по имени Кэтлин Уокер подходит ко мне и приглашает
перекусить вместе с ней в ближайшем кафе, куда мы, машинистки, частенько
забегали в обеденный перерыв. Поблагодарив ее, я согласилась.
Кэтлин буквально спасла мою жизнь.
Когда она впервые пришла в контору, я не обратила на нее никакого внимания.
Но потом, во время нашего совместного обеда, я поняла, что она очень милая и
доброжелательная девушка. Кэтлин было около двадцати четырех лет, на мир она
смотрела веселыми голубыми глазами, а такой красивой белозубой улыбки я не
видела никогда. Казалось, Кэтлин не боялась никаких опасностей, которые
могли подстеречь ее на жизненном пути, и у нее были для этого все основания,
потому что было на кого опереться в трудную минуту. Она много рассказывала
мне о своем доме, о маме, о младшей сестренке, которая жила дома, и о своем
обожаемом брате, который был в отъезде. У Кэтлин не было никакой
необходимости работать. Она устроилась в нашу контору потому, что терпеть не
могла бездельничать и хотела заработать немного лишних денег, как она
сказала,
себе на шпильки
. Ее отец был дантистом и оставил матери довольно
приличное состояние. Поэтому им было действительно не о чем беспокоиться.
Кэтлин сообщила мне, что работает в конторе временно, в ожидании места
личного секретаря у одного писателя. Она надеялась получить работу в конце
месяца, когда этот писатель вернется из Египта.
— Ненавижу я эту конторскую жизнь, — сказала она. — Гораздо
лучше будет каждый день ходить в хороший дом, писать под диктовку и печатать
интересные труды талантливого писателя.
Я согласилась с ней. И неожиданно в моей душе затеплилась новая надежда.
— Кэтлин, а почему бы и мне не поискать работу личного
секретаря? — спросила я.
Она улыбнулась.
— Конечно, надо попробовать. Посмотреть объявления в газетах и
обратиться в крупные агентства по найму. Ты уже достаточно долго проработала
здесь и можешь получить хорошую рекомендацию. С какой скоростью ты
стенографируешь? — спросила она меня. И, удовлетворившись моим ответом,
произнесла: — Вполне нормально, да к тому же ты такая хорошенькая и
привлекательная, и я уверена, что ты им понравишься и получишь хорошую
работу.
— Как бы мне хотелось работать у какого-нибудь писателя, — сказала
я. И скромно добавила: — Ты знаешь, я и сама немного пишу.
Кэтлин внимательно посмотрела на меня блестящими глазами и глубокомысленно
отметила:
— Ты совсем не похожа на других — это совершенно очевидно. Зря ты
тратишь время в этой конторе. Ты достойна лучшего.
— Вряд ли, это мой потолок. Дорогая, я всего лишь нищая сирота из
Уимблдонского приюта.
— Все это чепуха, — продолжала Кэтлин, которая ничего обо мне не
знала. — А где твой дом, душечка?
Когда она поняла, что я говорила правду, и узнала, что мне действительно
негде ночевать, то пришла в ужас.
— Ты должна пожить у нас, пока не найдешь хорошего места, —
сказала она. — Я сейчас позвоню маме. У нас есть свободная комната, мы
живем в Гледхай-Гарденз около Бромптон-роуд. Нам принадлежит только часть
дома, два верхних этажа. Тебе у нас понравится, вот увидишь.
Кэтлин говорила и говорила, не обращая внимания на мои слабые протесты.
Когда мы вышли из кафе, она уже все решила. Она настояла на том, чтобы мы
пошли позвонить из ближайшего телефона-автомата ее маме.
— Мама сказала, что, конечно же, ты должна пожить у нас. Она очень
огорчилась, когда узнала, что у тебя нет дома.
— Но ты ведь едва меня знаешь... — проговорила я. Тут у меня
перехватило горло и защипало глаза — я с трудом сдержала слезы.
Кэтлин взяла меня под руку.
— Это ничего. Мне вполне достаточно того, что я узнала о тебе, —
сказала она. — Ты выглядишь такой несчастной, маленькой, бедняжка. И
неудивительно. Как ужасно быть одинокой!
Так началась наша крепкая дружба. Розелинде Браун еще раз улыбнулась
фортуна. В тот вечер я уже больше не была одинокой и несчастной. Уокеры
оказались очень доброжелательными людьми. Миссис Уокер, небольшого роста,
такая же ясноглазая, как Кэтлин, но только в очках, с таким же, как у
старушки Вин, веселым и добрым характером, сразу же начала по-матерински
хлопотать вокруг меня. Младшую сестру Кэтлин, которая еще училась в школе,
звали Пом. Ей было около пятнадцати лет, она тоже носила очки; к ее передним
зубам была прикреплена золотая проволочка для исправления прикуса. У нее
были нескладные ноги и заразительный смех.
В тот вечер, приоткрыв створки своей спасительной раковины, я обнаружила,
что не разучилась смеяться. Я хохотала вместе с Пом, когда мы все играли в
пьяницу
после вкуснейшего ужина, приготовленного миссис Уокер. Дом Уокеров
был удобен и красив. Семья Кэтлин отличалась хорошим вкусом. После монастыря
и бедного, простенького домика Вин этот прекрасно обставленный дом по-
настоящему меня радовал. От Уокеров я очень много узнала об антикварной
мебели и вообще об убранстве интерьера. Нельзя сказать, чтобы они были
слишком богаты, но вещи у них были действительно изящные. Что-то они
получили по наследству, а что-то купили на распродажах в маленьких
магазинчиках на Кингз-роуд или Чёрч-стрит. Излюбленным занятием миссис Уокер
было хождение по таким магазинчикам в поисках антиквариата. Она обожала
Кэтлин, а Кэтлин обожала ее и Пом.
Должна признаться, что, оказавшись в этой семье, я поняла, чего я лишилась
из-за безвременной кончины моих родителей и из-за того, что у меня никогда
не было братьев и сестер.
Я провела в доме Уокеров не один день. Миссис Уокер и слышать не хотела о
моем отъезде. Она настаивала, чтобы я осталась как минимум на месяц.
Свободная комната была в моем распоряжении до возвращения ее сына Патрика из
Эдинбурга, где он изучал медицину.
— Патрик надеется, закончив учебу, найти в Лондоне работу врача,
живущего при больнице, — сказала миссис Уокер. — А пока он не
вернется, моя дорогая, наш дом — твой дом. Позже, когда Пат приедет, мы
подыщем тебе что-нибудь получше. Я уверена, что Кэтлин поможет тебе, у нее
просто дар подыскивать квартиры и места работы. Ты же знаешь, скоро она
начнет работать в очень хорошем месте, у знаменитого писателя по фамилии
Фозерджилл.
Да, я знала об этом. И была очень рада за Кэтлин, а еще больше рада, что она
нашла себе временную работу в Сити, а иначе я бы никогда не познакомилась с
ней.
Этот месяц, проведенный в доме Уокеров, был для меня радостным и интересным.
Мне никогда не надоедало рассматривать сокровища миссис Уокер и слушать ее
рассказы. Скоро я научилась различать современную и старинную мебель,
восхищаться бюро времен королевы Анны и столиком эпохи Вильгельма и Марии
или высоким комодом, который раньше принадлежал мистеру Уокеру, а также
очаровательным шкафчиком времен короля Якова I, стоявшим в моей маленькой
комнате. На самом деле это была комната Патрика. Она была полна его книг —
старых школьных учебников и книг по медицине. На стене — множество
фотографий из колледжа (Патрик учился в Брайтон-колледже), на полке у дивана
— его спортивные призы. Он занимался спортом и завоевал несколько призов по
бегу, плаванию и т. д.
Уокеры обожали единственного брата и сына. Каминная полка в спальне миссис
Уокер была сплошь уставлена фотографиями Патрика начиная с самого его
рождения. Больше всего мне нравилась та, что стояла на столе в гостиной.
Это был студийный портрет, выполненный в Эдинбурге, сказала мать Патрика. У
него было честное, открытое лицо с такими же, как у Кэтлин, веселыми глазами
и такими же красивыми зубами. Похоже, он обладал чувством юмора, и, по их
словам, т
...Закладка в соц.сетях
