Жанр: Любовные романы
Больше чем любовь
...ак оно и было. Никто не скучал рядом с Патом.
— Он тебе понравится, а ты — ему, — как-то вечером сказала миссис
Уокер.
А Кэтлин добавила:
— Ничего удивительного, мамочка, посмотри на нее, ты когда-нибудь видела такие глаза и ресницы?
Миссис Уокер ответила, что, конечно, нет, а Пом, которая по-детски обожала
меня, оторвалась от своего домашнего задания и заявила:
— Я считаю, что Розелинда ослепительно, безмерно, необычайно красива,
так я и написала Пату.
— О Боже! — воскликнула я, не выдержав этого восторга. — Но
это же все неправда. Пом, ты ошибаешься! Я ведь самая обыкновенная!
— Не спорьте, — вставила Кэтлин. — Роза, ты сама знаешь, что
это совсем не так...
Я промолчала. Видно, она была права. Конечно, я немного отличалась от
других. За последний год я научилась красиво одеваться, не тратя при этом
больших денег, потому что у меня их просто не было. Я научилась
держать
себя в обществе
, научилась светским манерам, которые я забыла, пребывая в
монастырском приюте. А зеркало говорило мне, что у меня действительно
красивые глаза с длинными черными ресницами. Кроме того, многим нравилась
моя стройность и грациозность. Но все-таки во мне еще сохранилось чувство
неполноценности и какое-то болезненное стремление к самоанализу, все это,
несомненно, были последствия лишений и несчастий, пережитых после смерти
моих родителей. А еще во мне жило глубоко запрятанное желание посвятить свою
жизнь музыке или литературе. Но ни у одного из этих желаний не было ни
малейшего шанса реализоваться.
Надо сказать, что миссис Уокер и Кэтлин были совсем не музыкальны и, хотя у
них было много хороших книг, не особенно любили классическую литературу. Но
они были моими добрыми друзьями, они приютили меня, когда я так нуждалась в
помощи, и я благодарна им за это. Правда, тогда никто из нас не мог
предположить, к каким печальным последствиям приведет эта дружба.
Кроме всего прочего, я обязана им тем, что благодаря им я научилась смеяться
и шутить, а также радоваться простым вещам. Я не могла удержаться от смеха,
когда Пом начинала хихикать или когда Кэтлин изображала кого-нибудь из своих
знакомых, чьи манеры казались ей смешными. Она умела превосходно
перевоплощаться. Уже к концу месяца, который я провела в этом доме, я стала
менее меланхоличной и моя склонность к
самоедству
значительно уменьшилась;
я начала понимать, что прежде относилась к жизни слишком серьезно, это было
глупо с моей стороны. Жизнерадостность Пом победила мою зажатость и
скованность. Когда ей на глаза попалась фотография Бетховена в моей комнате,
она сначала удивилась, а потом стала совершенно безжалостно дразнить меня.
Она окрестила меня
миссис Бетховен
и сообщила мне следующее: она написала
своему брату Патрику письмо, в котором рассказала, что моего приятеля зовут
Людвиг. Я научилась смеяться над собой и по крайней мере с юмором относиться
к своему увлечению великим композитором.
Как и предсказывала ее мама, Кэтлин нашла для меня новую и гораздо более
интересную работу. Управляющая Бюро по трудоустройству, пославшая Кэтлин на
работу к мистеру Д. Л. Фозерджиллу, побеседовала со мной и решила, что я как
раз тот человек, который нужен для постоянной секретарской работы в доме
одного врача-окулиста на Уимпл-стрит.
— У вас прекрасные манеры, вы неплохо образованы, и характер у вас
спокойный — как раз это и требуется мистеру Диксон-Родду, — сказала
она. — Он будет платить вам четыре фунта в неделю, и жить вы будете у
него в доме. Миссис Диксон-Родд — добрая женщина, и я уверена, что вам будет
у них хорошо и спокойно. Вот только выглядите вы слишком юной.
Я принялась с жаром убеждать ее, что мне уже двадцать один год, а когда я в
очках, то выгляжу гораздо старше, и когда я пойду на встречу с доктором,
обязательно их надену, чтобы произвести хорошее впечатление. Управляющая
Бюро по трудоустройству улыбнулась и объяснила, как найти мистера Диксон-
Родда, который, как я позже узнала, был знаменитым окулистом.
9
Беседа с мистером Диксон-Роддом прошла весьма успешно. Он был некрасивым и
почти лысым, но его манеры и приветливая улыбка сразу же очаровали меня. Я
чувствовала себя как дома, когда мы разговаривали в приемной доктора. Вскоре
я совсем освоилась в этой просторной красивой комнате с прекрасным
адамовским потолком и панелями, большим столом красного дерева и красным
турецким ковром. Я испытывала трепет перед инструментами, разными
приспособлениями, которые доктор использовал в своей работе.
В мои обязанности входило следить, чтобы к концу рабочего дня все лежало на
своих местах, готовое к завтрашнему утреннему приему; кроме того, я должна
была отвечать на телефонные звонки и ежедневно записывать в специальную
тетрадь все, что он планирует сделать, а также вести счета и записывать
пациентов.
— Как вы думаете, вы справитесь с этим, мисс Браун? — спросил
окулист со своей приветливой улыбкой. — Вы так молодо выглядите...
Я закусила губу.
— О Боже! — сказала я. — Как все же ужасно быть такой
маленькой и тощей, все думают, что я выгляжу моложе своих лет. А мне уже
почти двадцать два года.
Он улыбнулся и подмигнул мне.
— Знаете ли, это совсем немного.
— А очки разве не помогают? — жалобно спросила я. Тут уж он совсем
расхохотался.
— Не очень. А где вы их взяли?
Я рассказала об окулисте, которому меня показывала Винифред Коулз. Мистер
Диксон-Родд покачал головой.
— Как-нибудь я посмотрю ваши глаза. Не доверяю я этим ремесленникам.
Я спросила почти шепотом:
— Так, значит, вы хотите проверить, как я умею работать?
— Еще несколько вопросов, — ответил он.
Через некоторое время он уже все знал о моей семье, об учебе в монастыре и о
годах, проведенных в конторе.
— Бедное дитя, — сказал он. — У вас была тяжелая жизнь.
Конечно же, я беру вас. Сейчас у меня работает настоящая идиотка, она
ухитряется перепутать очередность записи пациентов и грубит им. С ней
невозможно работать.
— Я буду очень внимательна, — пообещала я. Мистер Диксон-Родд
встал и протянул мне руку.
— Ну, тогда все решено, по крайней мере с моей стороны. Сейчас я позову
Бенсон, нашу горничную, и попрошу ее проводить вас к моей жене. Как вы
понимаете, вы будете жить у нас. Поэтому последнее слово за миссис Диксон-
Родд.
Теперь мне просто безумно захотелось получить эту работу. В страшном
волнении я поднималась вверх по лестнице. А если с первого взгляда я не
понравлюсь миссис Диксон-Родд? А что, если она сочтет меня слишком юной и не
даст мне проявить себя в деле? Идя вслед за Бенсон, которая показалась мне
очень строгой и чопорной женщиной, я поймала себя на мысли, что бормочу под
нос одну из старых монастырских молитв, обращаясь за помощью к святым.
Жена окулиста беседовала со мной в своей просторной гостиной с красивой
мебелью (уроки миссис Уокер не прошли даром). Теперь я узнала ореховую
мебель времен королевы Анны, красивую старинную парчу, дорогой фарфор,
стекло, персидские ковры. У меня появилось пристрастие, интерес к мебели и
вообще к интерьеру дома.
Внешность миссис Диксон-Родд произвела на меня удручающее впечатление. Это
была очень полная женщина с седыми, цвета стали, волосами, с румяным,
слишком напудренным решительным лицом и двойным подбородком. Казалось, она
вдвое больше своего маленького мужа, оставшегося внизу. На ней было пышное,
отделанное кружевом платье с большим вырезом, на шее висела золотая цепочка,
две нитки жемчуга и пенсне на черной ленточке. На голове, как-то боком,
сидела огромная шляпа, на толстых пальцах красных рук переливались перстни,
а в мочки больших ушей были вдеты сверкающие бриллиантовые серьги. Миссис
Диксон-Родд посмотрела на меня своими маленькими озорными проницательными
глазками, напоминающими слоновьи (так мне показалось). Сначала я
разочаровалась, но потом узнала, что у этой колоссальных размеров дамы
сердце было такое же доброе и щедрое, как у Винифред Коулз, что она любила
своего мужа, никогда не имела детей и это вызывало у нее неизбывную печаль,
по-матерински опекала своего Дикса, как она его называла, а также всех
окружающих, включая двух сиамских кошек, с которыми она меня позднее
познакомила и которых обожала.
В тот момент, когда я вошла в гостиную, жена окулиста, надев пенсне, читала.
Отложив книгу, она оглядела меня и снова взяла книгу, проговорив:
— Боже правый! Теперь это бюро посылает к нам совсем детей! Моему мужу
в качестве секретаря нужна разумная женщина. Можешь отправляться обратно в
свой детский сад, моя милочка.
Я не смогла вымолвить ни слова и покраснела от злости. Но потом я взяла себя
в руки и, кусая губы, сказала:
— Могу вас уверить, что я не играю в куклы и кубики и что я
первоклассная машинистка. К тому же мистер Диксон-Родд сказал, что возьмет
меня на работу.
Миссис Диксон-Родд снова посмотрела на меня, на этот раз более внимательно,
на секунду закрыв глаза, и добавила:
— Наверное, Дикс сошел с ума. Вы же сущее дитя. Я едва сдерживалась,
чтобы не закричать.
— Миссис Диксон, я не дитя, — парировала я раздраженно. — Мне
двадцать один год. Четыре года я проработала в Сити, в одной фирме. Хотя у
меня нет опыта работы личным секретарем, я думаю, что прекрасно справлюсь со
своими обязанностями, у меня спокойный характер, работаю я быстро и,
надеюсь, сумею тактично вести себя с людьми. Я не обручена, и в ближайшее
время это вряд ли случится. У меня нет родственников, ничто не будет меня
отвлекать и связывать, поэтому я могу полностью посвятить себя работе. А
еще...
И тут я замолчала — в горле будто комок застрял. Внутри у меня все сжалось
от досады и разочарования, и я подумала, что эта полная, цветущая, разодетая
женщина даст мне от ворот поворот, а мне очень хотелось получить эту работу.
Поэтому я просто не могла выдавить из себя ни слова.
Потом миссис Диксон-Родд встала, сняла пенсне и так воззрилась на меня,
будто я была каким-то невиданным существом. В конце концов она разразилась
довольным кудахтающим смехом, который перешел в бронхиальный кашель (сколько
раз я слышала, как бедняжка Вин смеялась так сильно, что начинала кашлять;
то же было и с Китти Диксон-Родд. Муж и многие ее друзья ласково называли ее
Китс. По-видимому, у этой полногрудой женщины были больные бронхи).
— Боже милосердный, да ты — презабавная малышка, — наконец
вымолвила она, прижимая платок к губам. — Какая речь! Такая крошка, а
умеешь настоять на своем. Стоит тут и, понимаете ли, защищает свои права.
Ха-ха-ха! Да к тому же ты еще и очень мила, маленькая моя глупышка.
— Ах, так, — тихо сказала я, вконец разозлившись. — Если вы
считаете, что я глупая и что я ребенок, мне лучше поскорее уйти отсюда.
— Ну-ну, не сердись. Расскажи о себе еще что-нибудь. Я тебя не съем.
Иди сюда. Садись...
Миссис Диксон-Родд уселась на кушетку и жестом указала мне на мягкое сиденье
рядом. Ее пухлое лицо раскраснелось. Казалось, мое замешательство доставляет
ей удовольствие.
— Иди сюда, садись, дитя мое, — повторила она.
Я села. Она обрушила на меня целый водопад вопросов. Мало-помалу она
вытянула из меня всю историю моей жизни, узнав о доме в Норвуде, об учебе в
Уимблдоне и о моей жизни после монастыря. Когда я закончила, она больше не
смеялась. Ее маленькие глазки потухли, и удивительно мягким голосом она
сказала:
— Боже милосердный, несчастная ты моя деточка! Какая жуткая судьба!
Никогда не слышала ничего подобного. И я верю каждому твоему слову. Я
никогда не видела таких глаз. Да, человек с такими глазами не может лгать.
Я слабо улыбнулась и подтвердила ее предположение.
— Не знаю только, следует ли тебе позволять быть секретарем у Дикса. У
тебя такие глаза! Ты будешь отвлекать его от работы. Ты ведь знаешь, глаза —
это его специальность!
— О, миссис Диксон-Родд пожалуйста... — начала я. Но она прервала
меня:
— Ну вот, ты опять сердишься. Теперь тебе придется привыкать к шуткам
Китс. Она вечно всех поддразнивает.
Мои глаза наполнились слезами.
— Значит, я буду у вас работать? Вы берете меня?
К моему удивлению и еще большему смущению, я очутилась в объятиях миссис Диксон-
Родд. Уткнувшись лицом в ее мягкую грудь, я заливала слезами ее кружевные
оборки и жемчуга; я вдыхала запах фиалок, который странным образом напомнил
мне маму.
Да, я просто опозорилась. Взять и расплакаться под конец. И Китти Диксон-
Родд рыдала вместе со мной. Она сказала, что я буду у них работать, а она
заменит мне мать. А потом появился знаменитый окулист, он стоял, с крайним
удивлением наблюдая, как его жена и будущая секретарша, рыдая, обнимают друг
друга. После всего этого мы начали смеяться, и у меня сразу поднялось
настроение, потому что я поняла, что судьба еще раз повернулась ко мне
лицом. Я получу первоклассное место. Я буду жить в хорошем доме и трудиться
для двух самых прекрасных людей, каких я когда-либо встречала (и вряд ли еще
встречу).
В необычайном возбуждении я поспешила к Уокерам, чтобы сообщить им эту
радостную новость. Мы договорились с мистером Диксон-Роддом, что я приступлю
к своим обязанностям со следующей недели. Окулист выдал мне жалованье за
неделю вперед, чтобы я купила себе рабочую одежду. Я уже видела свою комнату
(она показалась мне просто замечательной, хотя и была расположена на верхнем
этаже. Из окон видны были окрестности Уимпл-стрит — самого
аристократического района).
Как и весь дом Диксон-Роддов, эта комната была со вкусом обставлена. Я
обратила внимание на мебельный гарнитур работы Чиппендейла и мягкую кровать
(здесь я впервые узнала о существовании пружинных матрацев), прекрасный
ковер болотного цвета, зеленые шторы с кремовым рисунком и окно, обрамленное
густой тюлевой оборкой. В комнате был и книжный шкаф, и маленькое бюро, за
которым я могла работать. Помимо того что я буду печатать на машинке доктора
Диксон-Родда все его материалы, я могу в любой момент воспользоваться этой
машинкой, если она понадобится лично мне. У меня будет много свободного
времени, вторая половина дня по субботам и все воскресенье, когда Диксон-
Родды будут уезжать в свой загородный дом на берегу реки, в Хенли, где они
обычно проводят выходные.
Мне представлялось, что я буду жить в роскоши. Как все это было не похоже на
жизнь в монастырском приюте, или в бедном, холодном пансионе старушки Вин,
или в ужасных комнатах мисс Пардью.
Я побежала к Уокерам, меня просто распирало от желания рассказать им, как
мне повезло.
Но ни Кэтлин, ни ее матери, ни Пом не было дома. Когда я вбежала в гостиную,
то увидела высокого, широкоплечего молодого человека с курчавыми волосами и
красивыми голубыми глазами. Он поднялся мне навстречу с дивана, где, уютно
расположившись и подложив руки под голову, слушал танцевальную музыку по
радио.
Юноша вопросительно взглянул на меня. Я посмотрела на него снизу вверх и
сказала:
— А я вас узнала. Вы Пат, брат Кэт.
— Да, — произнес он и улыбнулся той же ослепительной улыбкой, что
и Кэт. — Я Пат. А вы Розелинда.
— Да, — сказала я и протянула ему руку.
Патрик взял мою руку. С минуту мы изучали друг друга (потом он сказал, что
просто остолбенел, когда увидел меня. Наверное, я выглядела прекрасно в
своем новом, сшитом на заказ сером костюме и белой блузке, а лицо мое
порозовело от волнения и глаза были сияющие и радостные).
— Я вас тоже узнал по письмам Пом, — сказал Патрик. — Она
писала, что вы очень красивы. Так оно и есть. Вы сногсшибательны.
Я покраснела и вырвала руку.
— Милая Пом! — воскликнула я. — И вы поверили? Как все это
нелепо!
Он рассмеялся, очевидно, у него было хорошее настроение. К моему удивлению и
ужасу, он неожиданно обнял меня и закружил по комнате.
— Я тут чуть от одиночества не умер. Такая чудесная музыка Генри Холла,
а потанцевать не с кем! Вы пришли как раз вовремя, Розелинда Браун. И почему
только Пом не поведала мне, что вы так дивно танцуете, уж это была бы чистая
правда.
Ойкнув, я успела только поправить шляпку, а этот возбужденный молодой
человек уже кружил меня по комнате. Я танцевала в первый раз с тех пор, как
встречалась с Фрэнком и другими служащими из нашей конторы, и считала это
времяпрепровождение пустым. Пат так неожиданно
проявил инициативу
, что я
была немного поражена, но надо отметить, танцевал он прекрасно. Он страшно
любил танцевать — так он сказал, когда мы кружились в такт музыке,
исполняемой великолепным оркестром Генри Холла. Но в конце концов мне
пришлось сказать
хватит
и слегка оттолкнуть моего отчаянного партнера. Я с
трудом переводила дыхание. Без сил я опустилась на диван и покачала головой.
— Ну и ну! — воскликнула я. Улыбаясь, Пат присел рядом.
— Вам не хватает практики, — заметил он. — Теперь все будет
по-другому. Несколько недель я проживу дома — у меня каникулы, — и вы
будете ежедневно ходить со мной на танцы.
— Нет, я не смогу, — сказала я. — Со следующего понедельника
я начинаю работать на новом месте, поэтому у меня не будет времени для
танцев.
Пат не ответил, но посмотрел на меня с решимостью, которая меня немного
смутила, если не сказать больше.
— Так я и знал, — промолвил он.
— Что знал? — спросила я.
— Когда я читал письма Пом о вас... я уже знал, что безумно полюблю
вас, Розелинда.
Я попыталась отшутиться. Казалось абсурдным, что молодой человек, который
увидел меня впервые и поговорил со мной лишь пятнадцать минут, заявляет
такие вещи. Я попыталась убедить себя, что у него просто хорошее настроение.
Что он был любимым братом Кэтлин и вообще все семейство Уокеров обожало его,
и что он будет врачом, и что он очень милый. (И действительно, его внешность
не разочаровала меня — он был очень привлекательным молодым человеком, с
красивым голосом и неотразимой улыбкой.)
Но в глубине души я сознавала: что бы он ни делал и ни говорил, я никогда не
смогу по-настоящему полюбить его; и кроме того, что-то мне в нем не
нравилось: какое-то странное невротическое напряжение, граничащее с
истерией. Может быть, он скрывал это от своей семьи, но в нем это было. И,
несмотря на свою молодость, я почувствовала это и поняла, что с ним надо
быть очень осторожной.
Вот такой и была моя первая встреча с Патриком Уокером... таково было
начало, а кончилось все большим несчастьем для нас обоих и для его семьи.
Первый месяц работы у мистера Диксон-Родда — одно из самых приятных
воспоминаний в моей жизни.
Должна сказать, я изо всех сил старалась угодить моим новым хозяевам, и
думаю, мне это удавалось. Уж конечно, я не путала часы приема и даты деловых
встреч мистера Диксон-Родда и не грубила его клиентам. Я работала спокойно и
методично, как меня научили в монастыре, а кроме того, я сумела глубоко
вникнуть в работу, и это имело для меня огромное значение. Мистер Диксон-
Родд сказал, что еще никто и никогда не опекал его так профессионально.
Утром перед уходом в больницу он диктовал мне письма. К тому времени, когда
он возвращался домой, все уже было расшифровано и аккуратно напечатано.
Каждый день с двух до пяти я отвечала на телефонные звонки, договаривалась о
деловых встречах и записывала пациентов. Мне доставляло удовольствие
заботиться о том, чтобы в приемной всегда был идеальный порядок, и очень
скоро я поняла, что и когда необходимо доктору.
Что касается миссис Диксон-Родд, то она прекрасно ко мне относилась. Она
старалась, чтобы мне было хорошо и чтобы я чувствовала себя членом их семьи.
Поэтому, когда Диксон-Родды не выезжали за город, она всегда настаивала,
чтобы я ела вместе с ними в просторной, красивой столовой.
Сама миссис Диксон-Родд часто играла в бридж. Я и для нее записывала даты
предстоящих карточных игр, потому что она вечно о них забывала. Мы с Бенсон
(которая оказалась неплохим человеком) всегда заботились о том, чтобы в те
дни, когда миссис Диксон-Родд устраивала вечера бриджа у себя дома, чайный
стол был всегда красиво сервирован и в комнатах были свежие цветы. Я очень
любила составлять букеты, и Бенсон с радостью доверила мне эту работу.
— У вас есть вкус, мисс, — бывало, говаривала она. — Честное
слово, как же хорошо, что вы теперь у хозяина за секретаршу. Тут раньше
служили всякие
мадамы
, и я вам скажу, уж они нас с кухаркой гоняли-
гоняли... А вы — никогда.
Действительно, я себе такого никогда не позволяла. Думаю, я сдержала свое
обещание мистеру Диксон-Родду быть
тактичной
.
Радостным для меня стал тот день, когда окулист вызвал меня в конце месяца и
сказал, что мною доволен.
— Надеюсь, вам хорошо у нас, мисс Браун? — спросил он.
Я уверила его, что вполне довольна своей работой и жизнью в их гостеприимной
семье.
Я писала Маргарет в Восточную Африку счастливые письма. Я была так довольна
жизнью, что даже поехала к монахиням в Уимблдон, чтобы поблагодарить их за
все, чему они меня научили. Я начала откладывать деньги. Меня все еще
донимала мысль попытаться вернуть мистеру Хилтону хоть часть денег,
потраченных на мое обучение в монастыре. К тому же у меня было много
свободного времени, которое я проводила в своей прелестной комнате. Я писала
короткие рассказы и была абсолютно уверена, что в один прекрасный день их
напечатают.
Но над моей счастливой жизнью собирались тучи, маячившие на горизонте даже в
тот момент, когда, казалось, жизнь моя стала совершенно безоблачной.
Я переживала из-за Патрика Уокера.
С того самого вечера, когда он танцевал со мной в их доме, он всячески
старался убедить меня, что, выражаясь его языком, он действительно
безумно
в меня влюблен
.
Но эта страсть не принесла счастья никому из нас.
Сначала, когда Патрик или Кэтлин звонили мне и приглашали в гости, я
отправлялась к ним, если была свободна. Я любила маленькую миссис Уокер,
Кэтлин и Пом. Я была безгранично благодарна Кэт за то, что она нашла мне
новую работу... и новый дом, который мне так нравился.
Но Патрика я не любила, хотя он и был красив и обладал веселым характером,
чего нельзя было отрицать.
Мне шел двадцать второй год, и наступала пора, когда девушки могут по-
настоящему влюбляться. Но с самого начала я прекрасно понимала, что красивый
брат Кэтлин был совсем не тем человеком, о котором я втайне мечтала.
Спустя две недели после нашего знакомства Патрик сделал мне предложение. А
потом почти каждый день повторял его. Он был пылким и упорным поклонником.
Ни у меня, ни у его родных не было ни малейшего сомнения в том, что он хочет
жениться на мне. И однажды вечером он сообщил о своем намерении, чем
поставил меня в страшно неудобное положение.
Был холодный, промозглый вечер. С утра моросило, а теперь хлынул проливной
дождь. У меня был выходной. Мы с миссис Уокер и Пом пили чай. Пат уже
вернулся из своей больницы — в это время он работал хирургом в одной
знаменитой больнице в Ист-Энде и делал большие успехи. Кэтлин тоже была
довольна своей работой у писателя.
Я сидела на маленьком пуфике у электрокамина. На мне было новое красное
платье, которое очень понравилось всему семейству. Красный всегда был одним
из моих любимых цветов. Платье было из прелестного шелка, а сшила его моя
подруга Руфь, с которой мы вместе учились в монастырском приюте. Она вышла
замуж и шила на дому. Платье было переделано из старого, но очень дорогого
платья миссис Диксон-Родд. Она все время дарила мне достаточно хорошие,
почти новые вещи, из которых я могла сделать себе что-нибудь красивое.
Мне удалось также преодолеть свою детскую неприязнь к длинным волосам и
начать их отращивать. Все говорили, что новая прическа
под пажа
мне идет,
так как подчеркивает мою
печальную красоту
и хрупкость.
Пат сидел на диване и курил. Он курил непозволительно много. За последнее
время он очень похудел, и под глазами у него лежали тени. И вообще выглядел
он неважно. По его собственному выражению, он испытывал какое-то дьявольское
беспокойство. Я замечала все это, а его мать, которая безгранично любила
своего сына, не замечала ничего. По ее мнению, он имел право курить сколько
угодно. К сожалению, она знала гораздо больше о мебели, чем о психологии
людей. Ей казалось, что Пат абсолютно счастлив. Пом была слишком мала, чтобы
иметь свое мнение по этому вопросу, и слепо обожала Пата. Мн
...Закладка в соц.сетях
