Жанр: Любовные романы
Лучше не бывает
...ет меня,
как раскрытую книгу. Взмолилась, чтобы так оно и было.
Прошу тебя, прошу! Научись никогда и ни о чем меня не спрашивать. Просто
знай, что у меня на уме. Так ты избавишь нас от многих неприятностей!
— Выходит, я ошибся.
Он поднялся, взял бокалы и вышел на кухню, а я, несчастная идиотка, осталась
сидеть, сначала глядя ему вслед, а потом прислушиваясь, как льется в
раковину вода. Когда оставаться в неподвижности стало совсем уж невыносимо,
я встала и задом двинулась к окну, глядя на диван с таким ужасом, словно на
нем лежало поверженным все мое будущее. Остановилась, только коснувшись
спиной холодного стекла. В этом неживом, леденящем прикосновении было что-то
от справедливого возмездия, и я стояла, принимая его как приведенный в
исполнение приговор.
Вернулся Уолтер — как я полагала, пожелать мне доброй ночи и откланяться.
Однако он прислонился к стене напротив. С полотенцем на плече, подсвеченный
теперь уже боковым светом из кухни, он выглядел как будто даже еще
сексуальнее, чем на диване перед камином.
И он хотел меня. Не просто хотел где-то там, в глубине души, а фактически
выдал мне насчет этого справку за подписью и печатью — именно то, что мне и
требовалось, чтобы на полном основании перейти к действию. Однако я
продолжала стоять, прислонившись спиной к холодному стеклу, запрещая себе то
единственное, к чему по-настоящему стремилась. Что ж, по крайней мере мне
удалось подружиться с психоаналитиком. Чтобы получить столько советов за
деньги, пришлось бы ограбить банк.
Уолтер улыбнулся осторожной улыбкой человека, который не знает, как быть
дальше. Меня обдало жаром. Может, он все-таки прочтет мои мысли?
— Поговорим еще или хватит? — спросил он.
— Хватит, — буркнула я.
— По-моему, ты чем-то расстроена. — Он сделал шаг ко мне.
— Это мое обычное состояние!
Уолтер шагнул увереннее, попутно бросив полотенце на столик. Я буквально
распласталась по ледяному стеклу. Вот он уже близко, так близко, что можно
уловить аромат выпитого вина в его дыхании.
— А чем ты расстроена на этот раз?
— Сама не знаю...
Едва коснувшись стекла, Уолтер отдернул руку, воскликнув:
Ну и холод!
Самое время было перестать разыгрывать дурочку, но я даже не шевельнулась.
Тогда он взял меня за руку и потянул прочь от окна. Я безропотно позволила
усадить себя на диван. Он сел рядом, подогнув ногу и уронив руку вдоль
спинки дивана, вплотную к моей спине. Время от времени пальцы
пошевеливались, едва заметно касаясь меня и принося ощущение сродни
электрическому разряду.
— Ты вся дрожишь.
— Проклятое окно, — процедила я, стиснув зубы, чтобы ненароком не
застучали. — Холодное, как айсберг.
Рука скользнула мне на плечо, заставив непроизвольно (и уж совсем не к
месту) сжаться. Само собой, этот воплощенный джентльмен сразу ее убрал.
— Как ты вообще? — участливо осведомился он.
— В полном порядке! — Я еще сильнее сжала зубы. — То есть,
конечно, нет!
— Ты можешь по-человечески объяснить, что происходит?
Я зажмурилась и позволила заговорить опьянению:
— По-моему, дело идет к поцелую. Ведь ты хочешь меня поцеловать,
правда?
Боже милосердный, избавь меня от этой пытки, любым способом! Можешь
испепелить молнией, да и аневризма аорты тоже сойдет.
— Хочу. А что, не стоит?
— Еще как стоит! — заявила я, открывая глаза, чтобы решительно и
без страха заглянуть в лицо неизбежности.
— Уверена? — с улыбкой поддразнил Уолтер.
— Нет.
— Какая ты все-таки странная! — Он потянулся, чтобы отвести с моих
глаз упавшую прядь.
— Не обращай внимания, так, некоторая прелюдия. — Если бы можно
было возненавидеть себя еще сильнее, я бы возненавидела, сейчас же я просто
закрыла лицо руками. Боже мой, что я несу!
Рука снова опустилась на мое плечо. Вся на нервах, я соскочила с дивана как
ужаленная, по-прежнему прижимая ладони к лицу.
— Ванда!
Услышав, что Уолтер встает с дивана, я приготовилась снова шарахнуться, но
он взял мои руки и отвел их от лица. Это пригвоздило меня к месту. Приподняв
мое лицо за подбородок, он заглянул мне в глаза. Я дышала как загнанный
зверь, кровь бешено билась в висках. Уолтер скользнул взглядом по моему
пылающему лицу, задержавшись на губах.
— Я ничего, ничего не понимаю...
— Ты подожди, я сейчас! Где-то в машине у меня валяется руководство по
сексу.
— Вот и отлично! — засмеялся он. — Очень кстати. Я что-то
совсем вышел из формы, просто никак не соображу, что делать. То ты на меня
бросаешься, то шарахаешься. Наверное, правила изменились, а я и не заметил.
Он провел кончиком пальца по моему лицу. Ой, мамочка!
— Все дело в том, что... — я сглотнула, — тогда, у меня в
квартире, мы были, можно сказать, совсем чужие. А сейчас...
— Что сейчас? — поощрил Уолтер, когда я запнулась.
— Сейчас... — Я сделала попытку поймать ускользающую мысль, но
дыхание, овевающее щеку и ухо, мешало мне сосредоточиться. — Сейчас...
ты мне не совсем чужой.
— Интересная мысль. — Уолтер помолчал, раздумывая. — Что ж, в
этом есть какой-то смысл.
— Для меня уж точно.
— Тогда вот что. Давай притворимся, будто мы по-прежнему чужие, и
поскорее. Потому что если мы не начнем целоваться самое большее через
минуту, мне придется покинуть помещение.
— А ты уверен, что поцелуи требуют обсуждения? Нормальные люди просто
приступают, и все.
— Я и сам раньше так думал...
Рука прошлась по моим волосам, раздвигая пряди, щекоча кожу, посылая всюду
волны жара. Когда ладонь легла на щеку, я прижалась к ней, впитывая тепло, я
потянулась следом, когда она отстранилась. Очень близко был слышен звук
дыхания, такого же частого, как мое.
— Но с тобой все иначе... — прошептал Уолтер мне на ухо. —
Так что ты просто обязана как-нибудь дать мне понять, что настал момент
перейти к поцелуям.
— Момент настал.
Рука тотчас обвилась вокруг талии и привлекла меня, с силой и в то же время
осторожно.
У него были на редкость мягкие и сладкие губы, но я скоро убедилась, что они
умеют быть и требовательными. Как это говорится? Первая волна пришла и
подняла нас на своем гребне. Господи, до чего же точно! Когда она отхлынула,
у меня подкосились ноги от неожиданного изнеможения, и пришлось ухватиться
за плечи Уолтера, чтобы устоять.
— Ты что?
Мне не сразу удалось ответить. Сердце металось в груди, как обезумевшая
птица по клетке. Мы достигли точки невозврата. Дороги назад не было.
— Конченый я человек, вот что.
Опять мой болтливый язык! Уолтер сделал попытку отстраниться, но я только
крепче прижалась к нему, потому что новая волна уже грозила накрыть меня с
головой. Наши губы снова встретились. До чего свежим было его дыхание!
Привкус вина был как привкус спелого винограда, сорванного прямо с кисти в
благоуханном осеннем саду. Этот красивый образ оказался удивительно кстати,
он провоцировал, и я обвилась вокруг Уолтера, как виноградная лоза вокруг
надежного и крепкого ствола. Когда он оторвался от моих губ, я не сразу
нашла в себе силы поднять тяжелые веки, а когда посмотрела на него, он
улыбался.
— На этот раз можешь быть спокойна — я не стану верещать, как девчонка, которой лезут под юбку.
Разгоряченный, он выглядел еще привлекательнее, еще сексуальнее. Хотелось
стиснуть его в объятиях изо всех сил, чтобы он понял, до чего он мне
нравится, и я наконец позволила себе это, оттеснив некстати всплывший в
памяти образ: бутылка дорогого французского вина рядом с пакетом бормотухи.
Я даже ухитрилась хихикнуть над этим образом.
— Только учти, я не занималась любовью три года.
— Ничего страшного. Это как умение ездить на велосипеде — в нужный
момент всплывает в памяти.
— Да я не об этом, глупый! Три года, понимаешь? Три года!
Я подчеркнула невообразимую продолжительность этого срока, в два рывка
сдернув с Уолтера галстук.
— Ты потрясающая!
— Ни слова больше, мой Ромео. Надеюсь, ты проникся тем, сколько времени
я потеряла? Давай наверстывать!..
В первый раз это было как утоление давнего и мучительного голода: скорей,
скорей, все один сплошной неистовый рывок. Второй раз был более медленным,
осознаннее, более протяженный и гармоничный (во всяком случае, мы не сшибли
журнальный столик). Третий длился еще дольше, этакая долгая дорога к
познанию друг друга, полная прикосновений и ласк. Потом, так и не разжав
объятий, мы впали в сладостное оцепенение прямо на ковре перед камином, где
теперь лениво мерцали последние угольки.
Когда мы продрогли, Уолтер снова развел огонь. Принес покрывало и набросил
на меня. Затем забрался под него и с удовлетворенным вздохом устроился
поуютнее, прижавшись грудью к моей спине и зарывшись лицом в волосы.
— Было здорово, правда? — Он не столько спрашивал, сколько
констатировал факт.
— Мм... — только и удалось вымолвить мне в знак согласия.
Некоторое время мы лежали молча, глядя на огонь и наслаждаясь чувством покоя
и довольства, когда вдруг, уже в полусне, Уолтер проговорил:
Люблю тебя...
Он, должно быть, уснул сразу после этого, но мои глаза раскрылись на всю
ширь, и никакое усилие уже не заставило бы их закрыться.
Он обращался не ко мне. Я не так много для него значила, чтобы говорить
такое. Для меня, я знала, не было места в его жизни и скорее всего не могло
быть в принципе. Это вырвалось случайно, по привычке — наверное, именно с
этими словами он засыпал, когда была жива Мэгги. Он даже не сознавал,
конечно, что говорит.
Зато я сознавала, и еще как. Лежала, смотрела на огонь и пыталась остановить
слезы, но они все равно текли. Не скажи он это, я бы осталась и с радостью
уснула в его объятиях. Однако слова прозвучали и разрушили уютный кокон, в
котором я находилась. Снова вспомнилось, что я всего лишь временно занимаю
чужое место, а тот факт, что оно уже никому не принадлежит, дела не менял.
Надо бежать, думала я. На этом доме свет клином не сошелся, есть и другие
места, где можно укрыться от Джорджа. Оставшись здесь, я поставлю на карту
больше, чем могу себе позволить потерять.
И я покинула уютное кольцо мужских рук, каменея каждый раз, стоило лишь
Уолтеру шевельнуться. Но он повернулся на спину и уснул еще глубже.
Торопливо одевшись, я укрыла его получше. Он только вздохнул во сне. Тогда я
опустилась на колени и коснулась губами его губ, давая ему шанс все-таки
проснуться и удержать меня. Но и это его не разбудило. Минут пять я сидела
рядом, стараясь запомнить его мирно спящим, потом поднялась к себе за
вещами. Ключ оставила на кухонном столе. Словно сговорившись с судьбой,
дверь закрылась за мной совершенно бесшумно. Слезы полились снова, когда я
шла к машине, и не иссякали почти шесть часов, пока я кружила по извилистым
улицам Хейстингса в ожидании утра.
В девять часов, измученная сверх всякой меры, я решила, что уже можно
нанести визит, и постучалась в дверь дома Элизабет. Одного взгляда на меня
ей было до-статочно, чтобы понять, что дело плохо. Она молча отвела меня в
комнату над гаражом и ушла, а я впала в тяжелый сон, который длился почти
двенадцать часов.
В дверь постучали. На часах было семнадцать минут десятого.
— Войдите! — прохрипела я.
Вошла Элизабет с кружкой чего-то горячего. Язык был как пергаментный,
поэтому я ограничилась тем, что приглашающим жестом похлопала по постели.
Она уселась и протянула мне кружку. Это был горячий шоколад.
Довольно долго царило молчание. Я прихлебывала напиток, прислушиваясь к
тому, как сознание пробуждается от дремотного оцепенения.
— Хочешь поговорить? — спросила Элизабет, когда кружка
опустела. — Я вроде как неплохой психоаналитик.
— А не о чем говорить, — усмехнулась я. — Просто пришло в
голову, что самое время удалиться по-английски, пока дело не зашло слишком
далеко.
— Зашла дальше, чем собиралась? — с пониманием уточнила она.
— Упс! В точку! — Я залихватски прищелкнула пальцами и
расхохоталась как можно циничнее.
Элизабет обвела взглядом комнату, предоставленную мне для ночлега.
— Извини за все это. Свекровь постаралась. Мне бы и в голову не пришло
сделать стены желтыми. — Она передернулась. — Фу!
Вселяясь, я совершенно не обратила внимания на окружающее и лишь теперь
огляделась. Это было просторное помещение с двумя дверями: порог одной я
переступила, поднявшись по лестнице на крышу гаража и оказавшись на
крохотной лестничной площадке; другая, как выяснилось, вела в ванную.
Двуспальная кровать не торчала посредине, а уютно пристроилась в углу. У
окна стоял простой стол, в другом углу — шкаф в том же стиле, рядом с ним —
комод, одновременно служивший туалетным столиком. Дощатый пол был прикрыт
тканым ковром, очень похожим на деревенский половик, только большим и
квадратным. Общее впечатление складывалось на редкость приветливое, как от
чистенького деревенского домика. Лучшего места, где женщина может спрятаться
от злого мужа, нельзя было и придумать.
— А мне нравится, даже очень, — честно призналась я. —
Сколько возьмешь за постой?
— За постой ничего, — пожала плечами Элизабет. — Вот если
захочешь остаться насовсем, тогда и поговорим. Давай не будем далеко
заглядывать.
— Давай не будем. — Я благодарно улыбнулась.
— Вот ключи абсолютно от всего. — Она положила на стол целую
связку. — Кухня и гостиная в твоем распоряжении, будь там как дома. И
вообще, заходи в любое время. Детям не терпится с тобой познакомиться.
Когда дверь за Элизабет закрылась, я полежала, вначале прислушиваясь к
затихающим шагам по лестнице, потом провожая взглядом сполохи огней
проезжающих машин на потолке, и сама не заметила, как снова уснула.
Следующие три дня я провела в добровольном затворничестве, выходя только в
магазин за питьевой водой и апельсинами, на которых могла сидеть месяцами.
Не хотелось ни видеть кого-то, ни говорить с кем-то. Уважая мое настроение,
Элизабет не навязывала свое общество.
В ящике стола нашлись бумага и ручка, и на третий день я отдала должное
эпистолярному жанру: писала письма без адреса, просто чтобы высказать то,
что приходило на ум или вспоминалось.
О том, например, как мы с отцом на Рождество засиживались допоздна в
ожидании фильма
Филадельфийская история
(того прежнего, с Кэтрин Хепберн),
который почему-то каждый раз показывал один из каналов. Или о том, как
однажды мы с мамой (мне тогда было двенадцать) решили сами сшить костюм на
Хэллоуин и какой это был жуткий провал. О школе танцев и о том, как мисс
Мария (по-настоящему Магда, эмигрантка из Венгрии) хватала мой
многострадальный подбородок всей пятерней и провозглашала басом:
Никогда,
никогда я не видела такого жизнерадостного ребенка!
И это была чистая правда. Я росла на редкость жизнерадостной и имела к тому
все основания — единственный ребенок любящих, счастливых в браке родителей.
Отцовская практика разрасталась, я могла позволить себе все, что хотела, и
тем не менее рано научилась ценить радость собственного приработка, своих
небольших, но независимых денег, научилась тратить их со вкусом и
удовольствием (к примеру, на джинсы от лучших модельеров и деликатесы из
фирменных магазинов). Почему же все так обернулось? Каким образом
беззаботная, грациозная девочка, восхищавшая своими пируэтами строгую мисс
Марию, превратилась в сварливую, озлобленную на весь мир женщину?
Снова и снова я задавала себе этот вопрос, но ответа не находила. Помнится,
учителя предсказывали мне блестящее будущее, а потому считали своим долгом
придираться по поводу и без повода.
Ты очень одаренная, Ванда, и, приложив
достаточные усилия, сможешь стать кем захочешь. Ты уже выбрала себе
профессию? С твоими способностями следует с детства стремиться к цели
.
Увы, такой цели у меня не было. Мне легко давались как точные, так и
гуманитарные науки, но не было особых предпочтений. По математике и родному
языку я шла блестяще, неплохо справлялась и с факультативными предметами, но
ничто не привлекало меня больше остального. Я даже не понимала, чего от
меня, в сущности, хотят, почему все время повторяют, что я могу добиться
того и этого, достигнуть той и этой высоты. Когда по результатам школьного
опроса
Кто из выпускного класса добьется в жизни успеха
я обошла Анни
Маги, претендентку на золотую медаль, и снова попала под ливень восхвалений,
то так прямо и спросила преподавательницу английского: почему ко мне лезут,
почему не оставят в покое?
— Потому что за такими, как ты, будущее, — ответила миссис Никки,
заговорщицки мне подмигнув. — Талантами нельзя разбрасываться. Мы хотим
гордиться тобой, так что, уж пожалуйста, не разочаруй нас.
Гордиться, ха-ха! Свои лучшие годы я потратила на никчемный брак и в
тридцать два не могу похвастаться ничем, вообще ничем. Живу из милости под
чужой крышей, прячусь от человека, который мечтает меня убить, а в голове
ничего, кроме несуществующей музыки. Интересно, что бы сказала миссис Никки,
если бы нам довелось встретиться? Вряд ли бы ей удалось выразить свое
разочарование с помощью одних только допустимых в обществе выражений.
Излагая все это на бумаге (так сказать, выражая весь ужас в словах), я
пришла к выводу, что существует две точки зрения на ситуацию. Первая: я —
неудачник по определению, а значит, все было просто обязано пойти кошке под
хвост. Вторая: из страха не оправдать чужих ожиданий я снова и снова бросала
в сортир свои шансы, снова и снова спускала воду, пока не смыла без остатка
все, чем меня так щедро облагодетельствовала природа.
Короче, спасибо за участие. Победитель уже известен. Это не вы. Собрав всю
писанину вместе, в виде
шапки
я добавила такой абзац:
Добро пожаловать в мою личную страну пророчеств, которые никогда не
сбываются. Я снабдила бы вас путеводителем, но, к сожалению, забыла его
составить, а если бы и составила, он не стоил бы ломаного гроша. Так что
если заблудитесь, выбирайтесь сами
.
К тому времени руку у меня ломило до самого плеча, а почерк превратился в
неудобочитаемые каракули, но еще нужно было дать моему опусу в письмах
название.
Подумав, я вывела на первом чистом листе:
Ванда Лейн, самый бестолковый
человек на планете
, отложила написанное и отправилась в ванную со своей
новой зубной щеткой и опять-таки чужим полотенцем.
Элизабет постучала, когда я выходила из ванной. Даже после прохладного душа
все еще слишком взвинченная несколькими часами самокопания, я рывком
распахнула дверь и забегала кругами по комнате: там поправила подушку, тут
плотнее задвинула ящик, заново уложила содержимое сумки, вываленное на
постель в поисках зубной щетки. Такая бурная активность не может не
настораживать, поэтому гостья переступила порог не без некоторой опаски.
Покончив с уборкой, я сорвала с головы полотенце и принялась яростно сушить
волосы.
— А я было собралась устроить тебе разнос за вялость и
пассивность, — хмыкнула Элизабет. — Вижу, что опоздала.
Она уселась на единственный стул, а я, оставив наконец в покое волосы,
бросила полотенце на груду грязного белья и плюхнулась на постель.
— Извини, что так долго не вылезала отсюда. Чтобы взять себя в руки,
требуется время. Но дело уже сдвинулось с мертвой точки — мне гораздо лучше.
По крайней мере уже есть кое-какие идеи насчет того, что я делаю не так —
оказывается, почти все.
Я тарахтела, как курьерский поезд на предельной скорости. Элизабет слушала с
выразительно поднятой бровью.
— Раз дело пошло на лад, думаю, ты уже не против поговорить об Уолтере
Бриггсе?
Самый звук этого имени мгновенно лишил меня дара речи. Я думала об Уолтере,
думала почти непрерывно, вопреки всем доводам рассудка вплетая его образ в
картины воображаемого будущего, но имя так резануло слух, что картины эти
лопнули мыльными пузырями, да и из меня самой основательно выпустило пар.
— Я видела его сегодня, — безжалостно продолжала Элизабет. —
Он очень встревожен.
— Надеюсь, ты не сказала, что прячешь меня? — спросила я полным
подозрения, осипшим голосом (тема нервировала меня отчаянно).
— Нет, конечно, — отмахнулась она. — Сказала только, что мы
встретились и поговорили и что у тебя все в порядке.
— Спасибо...
Я откинулась на подушки, ежась и нервно пошевеливая пальцами скрещенных ног,
не решаясь встретиться с Элизабет взглядом.
— Ты так и не расскажешь, что между вами произошло?
— Как-нибудь потом, ладно? Сейчас мне некогда. Дел по горло.
— Каких еще дел?
— Не могу найти твои наклейки. Оторвешь еще стопку?
Она кивнула и сразу вышла, а минут через пять вернулась с парой бутылочек
диетической колы, пачкой фломастеров и двумя неначатыми стопками наклеек.
Зубами стащив колпачок с красного фломастера, невнятно произнесла:
— Ну-ш, приштупим?
— Только я не знаю, как начать, — призналась я.
— Я шама.
Она наконец выплюнула колпачок. С минуту что-то выводила на верхнем листке,
потом оторвала его и протянула мне. Там стояло аккуратное
Найти работу
.
— С этого и начнем.
Листок занял место над кроватью. Оглядев дело рук своих, Элизабет
удовлетворенно кивнула.
— Обрести себя заново — это не шутка. С одной стороны, требуется
тщательное планирование, с другой — периодические всплески интуиции, и все
это нанизывается на первичную структуру с большой степенью свободы. На этом
этапе как раз и выдвигаются всевозможные, порой самые неожиданные задачи по
усовершенствованию себя самой.
— У меня нет времени на
всевозможное
и
самое неожиданное
, —
угрюмо возразила я, чувствуя, как голова пухнет от этих заумных рассуждений.
— Я говорю вообще, в принципе. Когда задачи определены и записаны,
дается время на их оценку. Чем больше задач, тем яснее вырисовываются
основные тенденции. Затем все их многообразие сводится к десяти жизненно
важным. В их совокупности как раз и заключается то, что на самом деле
необходимо, над чем стоит работать. Добейся этого — и все! Перед нами
новенькая, готовая к жизни Ванда.
Я не без труда захлопнула отвисшую челюсть.
— И ты утверждаешь, что в твоем случае это сработало?
— Ну... я еще в процессе. Хватит разговоров! Давай пиши.
К одиннадцати часам вечера, когда с писаниной было покончено, мы сидели по-
турецки на кровати, заваленной скомканной бумагой, и с каким-то
благоговейным страхом созерцали стену, испещренную желтыми квадратиками
наклеек, которым вроде как полагалось в корне изменить мою жизнь.
— По-моему, я спятила именно тогда, когда позволила себя в это втянуть.
— Если помнишь, мне не нравится слово
спятила
.
Я запустила в Элизабет подушкой, на которую опиралась локтем. После еще
нескольких минут благоговейного созерцания стены она спросила:
— Когда ты намерена снова встретиться с Уолтером? Не тяни слишком
долго, он в самом деле ужасно тревожится.
— Не сейчас. Не могу же я хвататься за все сразу. Вот достигну своих
целей, тогда посмотрим. Если новая Ванда не придется ему по душе, что ж,
переживу. Я не могу вернуться к нему такой, как сейчас. Нет ничего хуже, чем
комплекс неполноценности.
— Разумно.
— Элизабет!
— Что? — Она неохотно отвела взгляд от наклеек.
— Обещай, что не скажешь Уолтеру, где я скрываюсь. Если будет
спрашивать, говори, что со мной все в порядке.
— Обещаю. И не нужно так жалобно смотреть. Я умею держать слово. Скажи
лучше, с чего ты хочешь начать.
— Понятия не имею. — Я окинула взглядом громадьё своих
планов. — Их чересчур много, этих задач. Может, выберешь какую-нибудь
наугад?
— Пожалуйста.
Привстав с закрытыми глазами, Элизабет пошарила рукой по стене и сорвала
наклейку. Я приняла желтый квадратик не без внутреннего трепета.
— Ну, это проще простого!
— А что там?
Я показала н
...Закладка в соц.сетях
