Жанр: Любовные романы
Лучше не бывает
...Сказать по правде, — заметила я, запуская руку в пакет
кукурузных хлопьев, — все это не внушает мне ни малейшего доверия. По-
моему, просто глупость.
— Я тоже так думала, когда Грета взялась чистить наш будущий дом.
Представляешь, от комнаты к комнате! Но так или иначе, с тех пор я не
ощущала в нем и намека на негативную энергию.
Я уже готова была съязвить, поинтересовавшись, а как именно эта энергия
ощущается и нельзя ли это ощущение перепутать с обычным несварением желудка,
однако придержала язык. В самом деле, их жилище дышало миром и покоем.
Возможно, и мне стоило прихватить домой немного сухой полыни.
Покончив с манипуляциями, Грета подсела к нам.
— Вы уже решили, кто первый?
Переглянувшись с Молли, я вздохнула и потянулась за своей коробкой.
— Ну и что мне делать?
— Отпусти его.
Новый вздох вырвался сам собой — что, черт возьми, означает
отпусти его
,
когда стоишь перед пылающим костром с коробкой, полной всякой всячины? Взять
подлинные личные вещи Джорджа мне было неоткуда, поэтому, согласно указаниям
Греты, я купила то, что, по идее, должно было его воплощать. Открыв коробку,
вытащила лежавшую сверху майку с
харлеем
.
— Джордж!.. — начала я и запнулась, чувствуя себя полной идиоткой.
От костра веяло палящим жаром, и мне сразу же обожгло лицо. Немного
отступив, я покосилась на своего духовного инструктора:
— Слушай, все это так нелепо...
— Позволь мне начать. — Грета встала, взяла у меня из рук майку и
ободряюще мне улыбнулась.
Я охотно предоставила ей инициативу.
— Джордж Льюис! — воззвала она, поднимая майку на вытянутых
руках. — Это я, Ванда, и я отпускаю тебя на волю!
Майка полетела в пламя, которое ярко полыхнуло, жадно пожирая краску
рисунка, а затем опало до прежнего.
— Дальше!
Я выудила из коробки порнографический журнал, но вместо того, чтобы
протянуть его Грете, швырнула в огонь сама со словами:
Джордж Льюис! Это я,
Ванда, и я отпускаю тебя на волю!
Некоторое время пламя листало журнал, предлагая нашим взорам голые тела и
тут же их обугливая.
Странное дело, мне становилось все лучше по мере того, как предмет за
предметом превращался в пепел. Процесс захватывал. Наклейка на задний бампер
Не нравится, как я езжу? Позвони 1-800-ЖРИДЕРЬМО!
. Брикет жевательного
табака (его бы следовало сначала вынуть из пластмассовой упаковки, потому
что вонь пошла жуткая). Серьга в виде черепа с костями (эта сгореть,
конечно, не могла, но я просто обязана была сделать хотя бы символическую
попытку). Ей-богу, я ощущала, что и сама обретаю свободу, дышать становилось
все легче, а пустота в груди таяла. И я дала себе слово: даже если завтра
проснусь в том же невнятном состоянии, что и сегодня утром, все равно буду
благодарна судьбе уже за этот короткий период облегчения.
Судьбе и Грете.
Коробка почти опустела. Теперь там оставались только медальон со святым
Эразмом и бутылка любимого алкоголя Джорджа, виски
Джим Бим
.
— Джордж Льюис! — сказала я, доставая оба предмета. — Это я,
Ванда, я отпускаю тебя на волю и спасибо за эти дары! — Передала
бутылку Молли, подмигнув: — Разопьем за его освобождение. — Медальон я
протянула Грете: — По-моему, сначала нужно тебе его взять. Ты же сможешь
очистить его от негативной энергии?
Она молча подняла пучок веточек, дымящихся горьким ароматным дымком.
Затем настала очередь Молли, а когда все было кончено и обе наши коробки
обратились в пепел вслед за своим содержимым, мы уселись перед костром,
глядя в гаснущее пламя, попивая
Джим Бим
из пластиковых стаканчиков и
обмениваясь подробностями историй своих жизней. В числе прочего я узнала,
что склонность к однополой любви имелась у Молли задолго до того, как Джордж
поднял на нее руку; что Грета занимается живописью и изготовлением
бижутерии, выставляет все это на продажу в местных лавках и в общем-то
неплохо зарабатывает; что Молли теперь работает независимым консультантом по
маркетингу.
Узнав, чем теперь занимаюсь я, обе выразили желание сфотографироваться в
компании моего черного Санта-Бонса.
— Вот и правильно! — обрадовалась я. — Он будет счастлив
подержать вас на коленях.
Глубокой ночью, лежа в спальном мешке рядом с двумя лесбиянками и громадным
догом, я уснула самым крепким и спокойным сном за бог знает какое долгое
время. Мне снилось что-то легкое, приятное, и проснулась я тем же (то есть
совершенно новым) человеком.
Во время обратного пути мысли мои неслись галопом, как пришпоренные лошади,
и если бы не медальон со святым Эразмом, что красовался теперь у меня на
шее, мне бы сроду не добраться домой целой и невредимой. Однако святой
честно выполнил свои обязанности штурмана.
Дома царила семейная идиллия. Элизабет читала, устроившись в гостиной на
диване, Кейси, расположившись на ковре, тыкала отверткой в развороченную, с
торчащими потрохами игровую приставку.
При виде меня обе подскочили.
— Ну, спасибо! — сердито сказала Элизабет. — Неужели нельзя
было позвонить? Чего я только не передумала! — Для начала она меня
обняла, потом чувствительно ткнула под ребра. — Не вздумай больше
исчезать — убью, и все! Я чуть в полицию не позвонила, честное слово!
— Прости, ради Бога. Мне и в голову не пришло...
— Было бы куда приходить! — смягчаясь, хмыкнула она. — Заруби
на носу, что когда уезжаешь, принято давать о себе знать.
Я виновато улыбнулась, не зная, как еще оправдаться. Человеку, который давно
привык полагаться только на себя, в самом деле не приходит в голову, что кто-
то может не находить себе места от беспокойства лишь потому, что этот
человек исчез на сутки.
— До полиции дело не дошло, но Уолтеру я позвонила. — Элизабет
направилась на кухню и поманила меня за собой. — Думала, может, ты
осталась на ночь у него. Теперь он тебя повсюду разыскивает, прямо с ног
сбился. Мы все же тут нормальные люди, с нервами.
— Боже мой! — только и сказала я, хлопнув себя по лбу. Ну что за
неисправимая дурища!
— Ты можешь искупить свою вину, — тоном змея-искусителя
проговорила моя подруга. — Позвонишь ему, успокоишь...
— Нет уж, позвони ты. Скажи, что я уже дома.
С этими словами я выскочила из кухни под предлогом, будто хочу поздороваться
с Кейси.
— Привет! Что, опять доконала свою игрушку?
— Привет! — буркнула девочка, не поднимая глаз от торчащих
электронных потрохов.
Было очевидно, что она на меня дуется. Я приблизилась, стараясь не наступить
на разложенный инструмент и какие-то детали. Присела рядом, шутливо
подтолкнув Кейси плечом.
— Я же извинилась! Честное слово, больше так не буду. Голова у меня
совсем без мозгов. Понимаешь, мне нужно было кое в чем разобраться и...
— Мы тут чуть с ума не сошли, — сказала девочка, слегка приподняв
голову. — Не знали, что и думать.
— Я больше не буду, — повторила я, как распекаемая первоклашка.
— Вдруг бы ты умирала в разбитой машине где-нибудь под откосом!
— Я больше...
Сдвинув очки на нос, Кейси пронзила меня взглядом, пытаясь понять, насколько
искренне мое раскаяние. Должно быть, решив, что было достаточно искреннее,
стиснула меня в объятиях. Я с нежностью прижала к груди это хрупкое
двенадцатилетнее тело. Высвободившись, девочка вдруг пребольно ущипнула меня
за руку.
— Это чтоб помнила. — Она наконец соизволила улыбнуться. —
Алекс у себя. Он сделает вид, что ни капли не беспокоился, но все равно
пойди и скажи, что с тобой все в порядке.
Уже давно мне чертовски хотелось взъерошить ей волосы, и я позволила себе
это, прежде чем направиться на второй этаж. Дверь в комнату Алекса была
плотно прикрыта. Постояв и полюбовавшись на эти крепостные врата, я
осторожно поскреблась в святая святых.
— Это я, Ванда.
Последовали шумы и стуки, потом раздалось:
Заходи!
До сих пор мне не
приходилось бывать в комнате подростка, поэтому я отворила дверь с некоторой
опаской. Алекс сидел на кровати по-турецки, привалившись спиной к баррикаде
из подушек. Вид у него был скучающий, но я заметила ручку на полу, пару
скомканных листков под кроватью и угол тетради, торчащей из чересчур
поспешно закрытого ящика стола. Просто невозможно было удержаться от улыбки.
— Я только хотела довести до твоего сведения, что добралась домой без
проблем.
— Так я им и говорил, — пожал плечами Алекс, — но женский пол
вечно суетится.
Ну конечно, женский пол. Я воздержалась от дальнейших улыбочек, присела на
край кровати и бросила многозначительный взгляд на торчащую тетрадь.
— А ты, я вижу, все-таки занялся бумагомаранием. Пойманный с поличным,
парень растерялся, однако быстро справился с собой.
— Ну, занялся, а что такого?
— И есть успехи?
— Мм...
— Может, почитаешь?
Он резко выпрямился, но и только. На этот раз обошлось даже без мычания.
— Или я сама могу прочесть... потом.
Едва заметный кивок. Я сочла, что хватит мучить начинающего автора, и
встала.
— Извини, что заставила вас тревожиться.
— Лично я и не думал!
— Ну и отлично.
Уже у двери я услышала негромкий оклик, повернулась и увидела, что Алекс
протягивает мне тетрадь:
— Вот. Это пьеса для твоего дурацкого театра марионеток.
— Удачная?
— Малолеткам понравится.
— Но одной мне не справиться, — сокрушенно заметила я. — У
меня никакого режиссерского дара. Не поможешь поставить свою пьесу к
Рождеству?
Неопределенное движение плеч. Пришлось снова устроиться на краю кровати.
— Слушай, парень, пока до тебя дойдет, с тобой потратишь уйму времени,
а жизнь коротка. Послушай доброго совета: если что-то для тебя имеет
значение, просто признай это и держись за него крепче. По крайней мере если
вдруг завтра тебя собьет автобус, умрешь с сознанием, что хоть раз, хоть от
одной стоящей вещи не отмахнулся ради того, чтобы показаться круче.
— Ну и ну! Ты что, к старости ударилась в поучения?
— Вот ты и сделал первый шаг, — засмеялась я. — Высказываться
прямо — тоже штука стоящая. А теперь вернемся к исходному вопросу. Пьеса,
которую ты написал, хоть что-то значит для тебя? Если да, помоги ее
поставить. Я прочту пьесу сегодня же, и давай договоримся, что после уроков
ты будешь заходить ко мне в уголок. Думаю, мама не станет возражать.
— Конечно, нет.
Тут я вторично направилась к двери и даже уже почти закрыла ее за собой,
когда последовал новый оклик.
— Ну что еще?
— Хорошо, что ты дома.
— Еще как хорошо!
Закрыв тетрадь, я некоторое время удовлетворенно разглядывала потолок.
Парень оказался прирожденным писателем. За исключением десятка
грамматических ошибок и нескольких не слишком гладких оборотов речи, пьеса
была на редкость удачной — умная, веселая, с яркими персонажами и живыми
диалогами.
Одно слово, писатель.
Еще раз пробежав глазами наиболее удачные места, я любовно погладила тетрадь
по глянцевой обложке.
— Кто бы мог подумать...
Тут взгляд мой сам собой потянулся к стене, где все еще красовалось
несколько желтых квадратиков.
Повидаться с родителями
.
Сделать что-нибудь
стоящее
.
Выяснить название музыки в голове
.
Понять, чего я хочу от
жизни
.
Сказать Уолтеру
.
Несколько минут я изучала этот набор, бессознательно поглаживая тетрадь,
потом сняла искомкала наклейку с надписью
Сделать что-нибудь стоящее
.
Комок отправился в мусорную корзину, а я выключила свет и уснула, так и не
расставаясь с тетрадью, улыбаясь во сне.
Глава 12
Целый час после возвращения домой я провела, лежа пластом на кровати. По
мере приближения праздников дела в Рождественском уголке набирали темп и уже
грозили выйти из-под контроля. Паровозик водили все посменно, и все равно к
вечеру отваливалась спина и подкашивались ноги. Веки были словно налиты
свинцом, даже ресницы ощущались усталыми.
Но хуже всего было то, что я без конца слышала проклятый музыкальный
отрывок.
В дверь постучали.
— Войдите... — простонала я, не поднимая головы. Кейси вошла,
толкнув дверь ногой, поскольку руки у нее были заняты подносом. На подносе
красовались два стакана молока и большое, прикрытое полотенцем блюдо.
Запахло еще теплым шоколадным печеньем. Мне сразу стало намного лучше.
— Ты — самый расчудесный ребенок под этим солнцем!
Мы взяли по стакану, устроились на кровати друг против друга, вокруг подноса
с печеньем, и дружно предались чревоугодию, не затрудняясь вежливой беседой
— всему свое время.
Где-то на пятом печенье я начала наконец обращать внимание на окружающее и
заметила, что Кейси напевает.
Прислушалась. Это был мой злополучный мотивчик.
— Это еще зачем?
— Что зачем? — рассеянно переспросила девочка (на верхней губе у
нее были белые усики от молока — очень трогательное зрелище).
— Зачем напеваешь? Мне хватает этой музыки и в голове. — Я вдруг
встрепенулась, исполнившись надежды. — Или ты где-нибудь это слышала?
— В том-то и дело, что нет.
— В каком смысле?
— В каком, в каком! Неужели не ясно? — Она воздела руки в жесте
театральной капитуляции перед непонятливостью взрослых. — Я переслушала
все, что только удалось найти: Вагнера, Берлиоза, Чайковского! Ходила в
музыкальный салон, бегала по друзьям и знакомым, обращалась даже к их
родителям. И ничего! У Британи отец играет в филармонии, так я ему напела, и
он тоже не узнал! Короче, полный провал. Я не могу тебе помочь, прости.
Я вздохнула. Закусила губу.
Что можно сказать на такое?
Уставившись на плавающие в стакане с молоком крошки, я долго смотрела на
них, пока они не расплылись у меня перед глазами. Сквозь слезы взглянула на
детское лицо, полное ангельского непонимания собственной безмерной доброты.
— Спасибо...
— В чем дело? — удивилась Кейси.
Я попыталась справиться с собой, но слезы теперь уже катились по щекам.
— Ни в чем... я только... чтобы кто-то... ради меня... Я бросилась в
ванную, оторвала от рулона побольше бумажных полотенец, вытерла лицо,
высморкалась и сочла наконец возможным вернуться.
— Вы, взрослые, такие странные, ей-богу, — высказалась
девочка. — Что такого особенного я сделала? Ты же почти член семьи!
— Хватит! — взмолилась я, понимая, что сейчас последует новый
фонтан слез. — Ты что, хочешь сжить меня со свету?
— Вот я и говорю, странный вы народ, взрослые, — философски
заметила Кейси. — Чуть что — в слезы.
— Да, мы такие, — согласилась я, улыбаясь дрожащими губами. —
Не смотри так, ничего страшного не происходит. Я не рассопливилась и не
спятила, просто... — Слезы набежали снова, но на этот раз мне все же
удалось сладить с расшалившимися эмоциями. — Просто я люблю тебя, вот и
все!
— Ах это. — Кейси рассмеялась, прыгнула на мою сторону кровати,
повалила меня и стиснула в объятиях. — Я тоже люблю тебя. И что тут
особенного?
Отвечая на ее объятия, я вдруг испытала первый в своей жизни момент
сокрушительной, безрассудной, всеобъемлющей любви, которую свойственно
испытывать только родителям к детям. Это было как удар молнии, как
ослепительная вспышка, мощная сила, подчинившая себе все остальные чувства.
В этот миг я не колеблясь встала бы на пути несущегося экспресса в попытке
заслонить Кейси собой. Не раздумывая, я убила бы любого, кому взбрело бы в
голову причинить ей вред. В этот миг я знала, что не перестану любить ее,
сколько бы ошибок она ни совершила, с каким бы уродом и неудачником ни
укатила от меня на мотоцикле.
Ну как тут было удержаться от слез! Я поспешно бросилась к сильно
похудевшему рулону бумажных полотенец.
— Это слезы счастья!
— Да? Ну тогда ладно. Тогда, значит, с тобой все в порядке.
Слова Кейси заставили меня призадуматься. Когда девочка понесла поднос к
двери, я поднялась ее проводить.
— А знаешь, ты права, со мной действительно все в полном порядке.
Когда Кейси ушла, я снова легла на постель и обратила взгляд к четырем
наклейкам, упрямо торчавшим на стене. Сияла ту, где значилось
Повидаться с
родителями
, и долго смотрела на нее, удивляясь тому, что несколько простых
слов могут иметь такое громадное значение.
Однако цель еще не была достигнута, поэтому наклейка вернулась на свое
место, а я взялась за телефон, чтобы заказать билет до Нью-Йорка на
ближайшую субботу.
Летать я просто ненавижу — не могу взять в толк, как многотонная стальная
махина, набитая сложным оборудованием и сотнями человеческих тел, может
часами оставаться в воздухе только потому, что движется достаточно быстро.
Нет, я, конечно, понимаю, что миллионы и миллионы таких махин взлетают и
приземляются в самых разных точках света, понимаю и то, что, по данным
статистики, самолет безопаснее автомобиля, по все равно не могу удержаться,
чтобы, судорожно вонзив ногти в подлокотники, с ужасом не думать о том, что
он с воем и ревом ринется вниз, стоит мне хоть на миг отвести взгляд от
облаков за окошком.
Однако вопреки всем страхам и в полном соответствии с заверениями стюардессы
мы без проблем приземлились в аэропорту Нью-Йорка. Кстати, я и не знала, что
теперь они именуются бортпроводницами. Я попыталась придумать какой-нибудь
заковыристый синоним к слову
пассажир
, но вскоре поняла, что это ничуть не
отвлекает от страхов и дурных предчувствий, махнула на все рукой и
переключилась на кроссворды.
Мой обратный рейс был оплачен, однако дата не была фиксирована. Я могла
улететь сегодня же, а могла задержаться, на сколько сочту нужным. Боне и мои
подчиненные (то есть феи и эльфы) заверили, что уголок некоторое время
обойдется и без моего участия, Элизабет и дети пожелали мне доброго пути, и
теперь единственным поводом для тревоги оставалась неопределенность: было
абсолютно неизвестно, что меня ожидает — счастливое воссоединение или
ледяное неприятие.
Итак, мы приземлились, и время пошло.
Уже на полпути к Чаппакуа, сидя за рулем взятой напрокат машины, я
усомнилась в правильности своего решения нагрянуть, как снег на голову, без
предварительного звонка. Двадцать третьего декабря родители могли быть где
угодно. Отец давно отказался от хлопотной практики в мегаполисе, основал
небольшой бизнес в родном городе и завел привычку на Рождество брать долгий
отпуск. Родители могли отправиться в Гобокен, к тете Маргарет. Могли
поддаться жажде развлечений и купить рождественский тур по Нью-Йорку. Могли
просто выйти, скажем, в кино. Иными словами, они могли оказаться где угодно,
только не дома.
В таком случае вся поездка пойдет кошке под хвост, думала я. Вернусь ни с
чем, наклейка останется на стене и...
Цепь мрачных мыслей оборвалась — я увидела освещенные окна.
Мои родители были дома.
Сквозь громадное окно гостиной, на котором отродясь не водилось гардин,
можно было видеть отца, который, сидя в кресле, читал газету. Из кухни вышла
мама, добавила ему в бокал немного вина и склонилась, чтобы принять поцелуй
благодарности — милый ритуал, который помнился мне с незапамятных времен.
Мое сердце внезапно кольнула острая тоска по всем этим семейным ритуалам, по
всему тому, кто когда-то воспринималось как рутина. Забросив сумку на плечо,
я приказала ногам двигаться, нести меня на знакомое крыльцо, к двери. Я и не
предполагала, что они вдруг так ослабеют и будут буквально подкашиваться.
Нажав кнопку звонка, я прикинула, не смыться ли, пока не поздно, но, увидев
отца, который, как обычно, выглянул в узкое боковое окно, чтобы узнать, кто
у дверей, тут же забыла обо всем. Он сдвинул брови, отошел, но тут же
выглянул снова, и я поняла, что наконец узнана.
Не без труда — видимо, из-за морковных волос. Разумеется, он не припоминал,
чтобы они с мамой произвели на свет серную спичку. Я сконфуженно поежилась.
Дверь отворилась, и отец появился передо мной — высокий, седой и безмолвный.
Не зная, с чего начать, я сняла с плеча сумку, достала бутылку
Шивас ригал
и протянула ему, как трубку мира.
— Вот, это тебе...
Это прозвучало придушенно. Отец принял бутылку и некоторое время
разглядывал, словно не зная, что с пей делать. Потом посмотрел на меня.
— Спасибо! — сказал он и улыбнулся.
Просто чудо, какой великий смысл, какая сила заключена в отцовской улыбке. Я
даже не сразу заметила, что плачу, — не женщина, а неиссякаемый
источник слез. Однако надо было приступать к тому, ради чего все и
затевалось.
— Прости... — прошептала я. — Мне так жаль, так жаль...
Тут по щеке отца скатилась одинокая слезинка, и это подкосило меня
окончательно. Я разрыдалась в голос, а он привлек меня к себе и поцеловал в
макушку, как делал всегда в момент моих величайших побед и поражений.
— Тебе не о чем сожалеть, моя хорошая, — сказал он куда-то в мои
невозможные морковные волосы.
— Джонатан!
Голос у мамы был встревоженный, и она безуспешно пыталась заглянуть через
плечо отца. Тот разжал руки и слегка отступил, предоставляя ей свободный
обзор.
Мне показалось, что мы смотрели друг на друга очень долго. Оно и понятно:
восемь долгих лет и совсем иная прическа могут изменить кого угодно до
неузнаваемости, даже в глазах близких. Затем мамины брови взлетели вверх. В
поисках подтверждения она посмотрела на отца, и когда тот кивнул, замерла,
комкая передник.
Вынув из сумки первое издание
Анны Карениной
(Боне сделал для меня такую
грандиозную скидку, что я до сих пор с трудом верила), я протянула книгу
маме:
— Вот, это тебе.
Она перестала комкать передник, бережно взяла книгу и стояла, поглаживая
обложку, как бы в нерешительности, меж тем как я старалась не думать ни о
чем, сосредоточившись на дыхательном процессе. Только удостоверившись, что
нового потока слез не будет, я отважилась посмотреть на маму.
— Я все поняла. Честное слово, все! — Теперь я старалась
сконцентрироваться на многократно отрепетированной речи. — Долгое время
мне не удавалось понять, но теперь все иначе. Джорджа больше нет, его давным-
давно нет в моей жизни. Я все еще живу в Теннеси, но своей собственной
жизнью, которая мне по душе. А приехала я, чтобы сказать вам, что глубоко
сожалею.
Мама отошла к столику для шляп, осторожно положила на него книгу и
вернулась. Лицо у нее было очень спокойное, даже когда она обняла меня и
привлекла к себе невыразимо материнским жестом.
— Мы тебя любим, Ванда. Надеюсь, ты и это понимаешь.
— Да, конечно. Я знала это всегда...
Неправда, я не знала этого всегда, а если честно, поняла только теперь,
услышав из уст мамы.
Потом мы прошли в дом. Меня усадили в гостиной в любимое кресло, мама ушла
за стаканами и льдом, а папа стал откупоривать бутылку.
— У тебя, как я вижу, развился вкус в отношении спиртного. Помнишь, я
говорил, что нет ничего лучше хорошего виски, а ты брезгливо морщилась?
— Многое изменилось, папа.
— Да уж, — усмехнулся он. — Но этот цвет волос тебе к лицу.
Вошла мама со стаканами, папа их наполнил, и лед окрасился в янтарный цвет.
Происходящее — каждый момент его — было исполнено безмятежности. Только
когда мы уже сидели со стаканами в руках, я заметила, что у мамы красные
глаза — она потихоньку от нас плакала на кухне. Ни я, ни отец ничего не
сказали по этому поводу; я только подумала, что и сама охотнее занималась бы
этим в укромном уголке, а не на людях, как в последнее время.
— Так как же ты живешь? — спросила мама.
— Хорошо. Я разведена. Одинока, как перст. Подруга приютила меня в
комнате над гаражом.
Родители обменялись взглядами, и я отругала себя за то, что снова проверяю
их на прочность. Что делать, привычка — вторая натура.
— Не расстраивайтесь, — сказал я с улыбкой, — все не так
страшно. У меня теперь свое дело. И приятель есть. Адвокат.
— Правда? — обрадовался отец.
&md
...Закладка в соц.сетях
