Жанр: Любовные романы
Лучше не бывает
... присоединилась ко мне на кухне. Я помешивала
деревянной ложкой соус, а она исповедовалась по поводу выходных.
— Это было потрясающе! Мэтт — чудо, я просто нарадоваться не могу!
Господи, я хихикаю, как первоклашка! Не хочешь меня отшлепать, чтобы выбить
дурь из головы?
— Нет, не хочу, — вздохнула я, разлила по стаканам вино и сразу
ополовинила свой. — Знаешь, Джордж умер.
— Да ты что?! Правда? — Элизабет сразу опомнилась и перестала
сиять, как только что вычеканенная монетка. — Как это случилось?
Я вкратце пересказала ей события последних дней, за исключением прощального
разговора с Уолтером. Мне тоже требовалось время. Выслушав, Элизабет
заключила меня в сочувственные объятия. Я высвободилась и постаралась
улыбнуться.
— Все в порядке, не волнуйся. Поначалу, конечно, было тяжело, но теперь
все в порядке.
На самом деле это было не так, но я не собиралась превращать нашу встречу в
сеанс психоанализа. Некоторое время длилось молчание.
— Главное, что все позади, — сказала я с некоторым вызовом, ощутив
на себе пристальный взгляд. — Ведь верно?
Элизабет явно приготовилась запротестовать, но в это время в дверях
повернулся ключ и из прихожей послышались голоса детей.
— Поговорим позже, — сказала она, поставила стакан и отправилась встречать своих непосед.
Я вышла с кухни, как раз когда она наклонилась, чтобы заключить Кейси в
объятия. Джек за порогом демонстративно дожидался, пока его пригласят войти.
— Привет, Джек! — дружелюбно произнесла она, ловко взъерошив
волосы Алексу, прежде чем тот успел улизнуть к себе.
— Привет! — откликнулся ее бывший муж с заметным
удивлением. — Как дела?
— Хорошо, спасибо. Надеюсь, у тебя тоже?
— Да, неплохо. Слышал по радио рекламу твоей новой передачи, и знаешь,
мне понравилось. Думаю, отличная будет штука.
— Хотелось бы верить. По крайней мере мне там нравится.
— Пойдем, я тебе кое-что покажу. — Кейси потянула мать за
руку. — Никогда не догадаешься, что мне подарила бабушка. Набор
Юный
химик
!
— Да что ты говоришь! — театрально изумилась Элизабет. —
Буйная же у твоей бабушки фантазия по части подарков. Ладно уж, идем,
показывай. — Она обернулась на ходу. — Я сейчас, а вы пока
поболтайте.
Джек озадаченно следил за тем, как они поднимаются наверх.
— Слушай, я не видел, как она улыбается... даже и не знаю, сколько
времени! — Он провел пальцами, как расческой, по своим густым волосам и
с надеждой посмотрел на меня. — Похоже, работа на радио идет ей на
пользу.
— Не только работа, — тихонько заметила я. — Конечно, я не
вправе разглашать чужие тайны, но рано или поздно ты все равно узнаешь. У
Элизабет роман, в этом все дело. Только детям не говори — еще неизвестно,
как все обернется.
— Ах вот оно что... — Улыбка померкла, но Джек сделал над собой
благородное усилие и попытался снова просиять. — Что ж, рад за нее. По
крайней мере мужик-то стоящий?
— Я видела его только мельком, но впечатление осталось вполне
приличное.
— Значит, осчастливил ее?
— Похоже, что так.
Возникла пауза. Я убеждала себя, что Джек сам вырыл себе яму и теперь всего
лишь получает по заслугам — надо было думать головой, когда бегал за каждой
юбкой, — но грустно было думать, что он оставлен за порогом как в
буквальном, так и в переносном смысле.
— Ну что ж, мне пора, — мрачно сказал он. — Попрощайся с ними
за меня, ладно?
— Ладно, — ответила я ему в тон.
Коротко пожав мне руку, Джек вышел и скоро растаял в ночи, а я захлопнула
дверь и закричала во всю мощь голосовых связок:
— Спагетти развариваются! Ну-ка быстро тащите сюда свои ленивые
задницы, не то останетесь без ужина!
— Чтобы так над собой издеваться, надо иметь вместо мозгов коровье
дерьмо! — ворчал Боне. — Морковные волосы, это ж надо! А обкорнали-
то их как! На черной, как уголь, девчонке это бы еще сошло, а на белой...
черт возьми, да ты как серная спичка!
Было еще совсем рано, магазину только предстояло открыться для покупателей.
Я крутанула кресло, чтобы оказаться лицом к Бонсу, и устремила
недвусмысленный взгляд на его тощую темную шею, торчащую из ворота
костюма, — без парика и шапки это было довольно жалкое зрелище.
— А вы как обгорелый Санта-Клаус.
— Не умничай, — буркнул он, поудобнее устраиваясь на
троне
, где
ему предстояло провести ближайшие несколько часов. — И подойди поближе.
— Зачем это? — с понятным недоверием осведомилась я. — Что за
пакость у вас на уме?
— В жизни не видел такой неповоротливой девчонки! — рассердился
Боне. — Не забывай, что мне сто лет. Я могу не дожить до той минуты,
когда ты наконец соизволишь подойти.
— Ладно, ладно, иду.
Мне показалось, что старик что-то прячет в складках костюма. Из любопытства
махнув рукой на подозрительность, я подошла совсем близко. Он тут же этим
воспользовался — схватил меня и усадил к себе на колени.
— Это еще что за выходки! — закричала я, вырываясь. — Боне!
Немедленно меня отпустите!
Куда там! Мне бы в голову не пришло, что в этом хилом старческом теле
скрывается столько силы и цепкости. Я была буквально пригвождена к месту.
— Пустите!
— Хватит орать, — невозмутимо произнес он. — Смотри в камеру
и, сделай такое одолжение, улыбнись пошире.
— Еще чего! — рассвирепела л.
— Ну и зануда же ты. Хочешь, чтобы я совсем выбился из сил? Их у меня
не так и много, так что делай, что говорят.
Поняв, что выбора нет, я перестала вырываться, обняла Бонса за шею и в меру
своего таланта изобразила счастливую улыбку. Последовала вспышка, мой Санта-
Клаус разжал тиски, и я соскочила.
— Как вам это удалось?
— Дистанционное управление в наши дни — простая повседневность, по
крайней мере так утверждает эта кроха Кейси. Иди посмотри, что вышло.
Взглянув на экран компьютера, я приоткрыла рот: на меня смотрела совершенно
незнакомая женщина — молодая, довольная, игривая и, вот ей-богу,
хорошенькая. Древний черный Санта-Клаус служил ей потрясающим фоном.
— Так я увижу фото раньше, чем помру, или нет? — раздалось от
трона
.
— Потише вы, старый брюзга!
Перелистав названия бордюров, я выбрала тему
Книги
, проделала все
необходимое и дважды нажала на
Печать
. Боне так долго изучал снимки через
свои бифокальные очки, что я уже начала терять терпение. Наконец он поднял
взгляд на меня:
— А теперь скажи, какой подарок ты хочешь получить к Рождеству,
малышка?
— Я бы сказала, дедуля... — прошептала я грудным, чувственным
голосом Мэрилин Монро, — но боюсь, вы этого не переживете.
— А что это там, на столике, за письмо? — спросила Кейси.
Был вечер, в доме царила мирная семейная атмосфера том смысле, что Алекс
разносил меня в пух и прах в очередной шахматной партии. Про конверт я не
вспоминала с тех самых пор, как, вернувшись из своей квартиры с вещами,
второпях бросила его на первую попавшуюся горизонтальную поверхность. Дети
его не замечали, Элизабет из деликатности о нем не упоминала, и письмо
Джорджа благополучно пылилось все это время на журнальном столике. То был
непростительный недосмотр, но, с другой стороны, хорошо, что у меня было
время опомниться, прежде чем предстать перед этой проблемой.
И вот свершилось.
— Письмо от бывшего мужа, — небрежно объяснила я и склонилась над
шахматной доской, имитируя глубокую концентрацию внимания. Сделала ход
ферзем. — Шах!
— Тоже мне шах! — фыркнул Алекс.
Я более пристально изучила расположение фигур. Верно, не шах. В шахматах я
разбиралась не больше, чем сапожник в пирогах, но детям игра нравилась, и,
проглотив гордость, я раз в неделю позволяла уложить себя на обе лопатки.
— Ты хоть понимаешь, — сказала Кейси, не сводя взгляда с
конверта, — что рано или поздно его придется распечатать?
— Не могла бы ты хоть пять минут для разнообразия побыть
двенадцатилетней? — вздохнула я. — Скажем, забиться в уголок и
поиграть в Барби?
— Что?! — На лице девочки отразилось глубокое отвращение. — Во-
первых, в двенадцать лет Барби — пройденный этап, а во-вторых, я не забыла,
как кто-то высказывался насчет этой куклы. Это когда я сказала про печень
или почки в кукольной колясочке.
— Как же, как же! — хмыкнула я. — А я заметила, что ты
становишься чересчур остра на язык.
И сделала ход слоном. Все еще не шах, но хоть по правилам.
— Если ты не в силах, я могу распечатать за тебя, — не унималась
девочка.
Я не удержалась от нового вздоха: что бы там, в конверте, ни было, Кейси в
ее нежном возрасте не стоило этого видеть. Это могло быть письмо, полное
самых грязных выражений, или даже миниатюрная бомба.
Хотя бомба — это уж слишком. У Джорджа для этого маловат умственный
потенциал. Скорее уж письмо, к тому же малогабаритное. Конверт был для него,
мягко выражаясь, великоват. Оно там болталось, как дерьмо в проруби.
Что-нибудь гнусное, но безвредное. Почему бы, в самом деле, Кейси его не
открыть? Она откроет, я загляну, и если то, что находится в конверте, мне не
понравится, попрошу все это выбросить в ведро, а ведро вынесу. Таким
образом, мне не придется даже прикасаться к конверту.
— Ну хорошо, распечатай.
Тем временем Алекс
съел
моего слона ладьей.
— Шах и мат!
— Что?! — Я вытаращила глаза на доску. — Как так?! В ответ он
указал по очереди на свою ладью, коня и моего загнанного в угол короля.
В самом деле, шах и мат, ничего не попишешь.
— Вот дерьмо! — Я спохватилась, что снова подаю дурной
пример. — Пардон! Я хотела сказать: вот незадача!
— С чего это вдруг ты вздумала извиняться? — удивился
парень. — Мама только и делает, что ругается.
— Не только. И потом, в вашем присутствии она старается сдерживаться.
Ну, а у меня и без того суровая планида, не хватало еще, чтобы Небеса
покарали меня за развращение юных умов!
— Там внутри подвеска!
Глаза мои снова полезли из орбит, а Кейси уже вытаскивала из конверта за
цепочку что-то круглое. Видя, что я подхожу, она вытянула руку в мою
сторону. Я едва удержалась, чтобы не отпрянуть.
— Что это? — полюбопытствовал Алекс.
Не прикасаясь к медальону, я прочла надпись, идущую по кругу.
— Святой Эразм...
Как это там говорится?
Или мир полон самых неожиданных совпадений, или
такой штуки, как совпадение, вообще не существует
.
— Ты что, Ванда? — встревожилась Кейси, глядя на мое, видимо,
побледневшее лицо.
— И это все, что там было? — придушенным голосом спросила я.
— Все. Хочешь, помогу застегнуть?
— Нет.
— Как, ты не наденешь?
Надену ли я? Надену ли медальон со святым Эразмом, дар от бывшего мужа,
законченного ублюдка и к тому же мертвеца?
— Не сейчас, — сказала я, стараясь не клацать зубами. —
Сделай одолжение, верни эту штуку в конверт.
— Пожалуйста.
Кейси сунула медальон назад, закрыла конверт и бросила на столик, а сама
плюхнулась на мое место за шахматной доской.
— Сыграем? Я тебя в два счета обставлю.
Алекс со снисходительной усмешкой начал расставлять фигуры. Как только игра
началась, я взяла конверт двумя пальцами за угол, стараясь свести контакт к
минимуму.
— Ребята, скажите маме, что я решила прокатиться.
Ответом был двойной невнятный звук — дети с головой ушли в партию. Тем лучше
для меня. Я вынесла конверт к машине (с отвращением, как дохлого паука),
бросила на заднее сиденье и направилась в церковь Святого Бенедикта.
Глава 11
— Мне очень неловко, отец мой, но я все еще не католичка.
Шуточка приелась даже мне самой, но согласитесь, трудно каждый раз
придумывать новую. Хотя на дорогу до церкви у меня ушло минут двадцать, в
голову так и не пришло ничего хлесткого. Оставалось надеяться, что отец
Грегори все-таки строже судит отсутствие характера, чем вялость ума.
— А, Ванда! — заметно обрадовался он. — Все еще не католичка?
Ну а в остальном есть сдвиги? Удалось сделать что-нибудь стоящее?
Я пожала плечами, но тут же вспомнила, что нас разделяет частая решетка.
Хочешь не хочешь, приходилось отвечать. Наклейка насчет стоящего по-прежнему
болталась на стене, в компании четырех других:
Выяснить название музыки в
голове
,
Повидаться с родителями
,
Понять, чего я хочу от жизни
и,
конечно же,
Сказать Уолтеру
. Но и сдвиги имелись.
— Я сменила прическу.
— Для начала неплохо.
— А мой бывший муж умер.
Наступило долгое молчание. Понимая, что такую новость требуется переварить,
я запрокинула голову и углубилась в изучение церковного свода. Это был
настоящий шедевр, сложная система кружевных арок и красочной росписи, все
очень светлое и воздушное, так что невольно возникал вопрос, кто и каким
образом содержит это в чистоте.
— Я скорблю о вашей потере, — наконец раздалось из-за решетки.
— А я нет! И не потеря это вовсе, а счастливое избавление, о котором я
мечтала годы и годы. Вот только никакого счастья я почему-то не испытываю,
разве что пустоту в душе. Поначалу еще была печаль, но она вскоре
рассеялась, а на ее месте ничего не возникло — вообще ничего. Чувство такое
странное... знаете, как когда зуб уже вырвали, а заморозка все не проходит,
и ощущения притуплены. Странно, правда? Я думала, буду очень живо ощущать,
что наконец свободна.
— А вы его простили?
— Само собой.
— И могли бы помолиться за его душу?
— Да пошла его душа к чертовой матери!
Выкрик породил под сводами слабое эхо. Ну кто меня опять тянул за язык?!
— Ох! Скажите, отец мой, нет ли святого, который помогает держать рот
на замке?
— Ради вашего блага готов перерыть все церковные фолианты, —
засмеялся священник.
Еще некоторое время прошло в мирной тишине. День был воскресный, и наверняка
кто-то еще был не прочь посетить исповедальню, но спешка была ни к чему — я
еще даже не приблизилась к сути дела.
Наконец за решеткой послышался шорох.
— Вот что я вам посоветую, Ванда. Идите домой и хорошенько
поразмыслите. Постарайтесь найти в душе хоть крупицу милосердия к покойному,
и если найдете, приходите снова. Тогда и поговорим.
— А если не найду?
— В таком случае могу вас только пожалеть. Прощение — единственный
способ забыть плохое, иначе оно последует за вами, куда бы вы ни пошли. Не
даст начать все заново, сколько ни старайтесь.
— Послушайте, отец Грегори, а нельзя ли со мной как-нибудь помягче?
Хотя бы для разнообразия!
— Те, с кем нужно помягче, идут к психоаналитику. Ну, ясное дело. Я
вытерла мокрые щеки.
— Отец Грегори!
— Что?
— Помните свой совет насчет медальона со святым Эразмом?
— Как не помнить.
— Так вот, я его получила.
— В каком смысле — получили?
— Получила от бывшего мужа. Он, знаете ли, обзавелся им незадолго до
смерти, ублюдок проклятый! И пропихнул в конверте мне под дверь.
Пару минут я слышала внятное дыхание с другой стороны решетки, но и только.
Ни слова в ответ.
— Я все думаю, как он мог догадаться?! Он же отлично знал, что я не
католичка! С чего вдруг такая идея... и так в точку?!
— Кто знает... — Священник поерзал на сиденье. — У всех у нас
бывают моменты озарения.
— Что за чушь! — разозлилась я. — Какого еще озарения?
Божественного, что ли? Хотите сказать, что на этого урода снизошла благодать
Божья, прежде чем он откинул копыта?
— Почему бы и нет? В сверхъестественные способности я не верю, а вот в
благодать Божью...
— Рада за вас, — едко заметила я. — Лично я верю в целую кучу
разных штук. Где уж мне разобраться, что к чему!
— Вот тут вы правы, — неожиданно согласился священник. — Это
и есть самое трудное — понять, во что следует верить, а во что совсем не
обязательно.
Внезапно я ощутила, что сыта по горло нашей духовной беседой, и в приступе
клаустрофобии, кое-как простившись, выскочила глотнуть свежего воздуха.
Шагая к автостоянке, я ломала голову над тем, как теперь быть, что
предпринять. Конверт по-прежнему валялся на заднем сиденье, и святой Эразм,
покровитель всех заблудших, так и оставался внутри.
— Ну ладно, — обратилась я к нему, поворачивая ключ
зажигания. — Сейчас я просто поеду, а ты направляй, и если из этого что-
нибудь получится, так и быть, не спущу тебя в сортир.
Молли опять не было дома, и ворота оказались заперты. Обойдя ограду по
периметру, я уселась у задней калитки, праздно разглядывая дали. Вскоре откуда-
то выбрел дог (между прочим, по имени Гольф — так Грета увековечила
величайшую страсть своей жизни, помимо Молли). Заметив меня, он неспешно
приблизился и прилег с другой стороны калитки. Лучшей компании на данный
момент было не придумать.
Медальон оставался на прежнем месте. Я так и не прикоснулась к нему, просто
не могла себя заставить. Противно было думать о том, что Джордж, быть может,
купил его в надежде обратить меня в католичество и тем самым получить
пропуск в рай, на который не имел никаких прав.
Еще противнее было, что он в самом деле попал в точку. Что это было —
проблеск интуиции? Или одна из тех Божьих шуточек, о которых то и дело
слышишь в комедиях, — щелчок по носу за то, что заигрывала со
священником в исповедальне?
— Как думаешь, Гольф, какая теория верна? Что мир время от времени
свертывается в точку и тогда все возможно? — Я просунула пальцы в
ячейки решетки и почесала за ближайшим из двух громадных торчащих
ушей. — Или что жизнь — сплошная цепь случайных совпадений? Или что все
заранее предопределено?
Дог испустил один из тех вздохов безмерного удовлетворения, которые словно
говорят:
Какая разница? Мы, собаки, так глубоко не копаем. Нам и так
хорошо
.
Молли и Грета подъехали примерно полчаса спустя, и я помогла им перенести в
дом бесчисленные пакеты из супермаркета. Потом мы уютно посидели за чаем.
— Так он точно умер? Ты уверена?
Молли все никак не могла проникнуться этой необъятной новостью. Мне
подумалось, что она немного завидует: ее-то муж находился в добром здравии,
хотя и в тюрьме. Более того, через два года ожидался пересмотр дела, и он
вполне мог быть досрочно освобожден.
— Разумеется, уверена. Я же идентифицировала тело. Он выглядел мертвее
мертвого.
Молли кивнула. По-моему, для нее это оказалось еще большим потрясением, чем
для меня. Наверняка она тоже истово желала Джорджу поскорее окочуриться, а
когда такие желания сбываются, человек винит себя, даже если это был
распоследний ублюдок.
— Проблема в том, что я ничего в связи с этим не чувствую, —
призналась я. — Правда, поначалу было жутко неприятно и все такое... во
всяком случае, первые минут пять. А потом — ничего.
Тут я заметила, что Молли не поднимает взгляда от своих рук. А Грета
смотрела на меня полными слез глазами. С ума сойти! Ведь она даже никогда не
видела Джорджа. Трудно, наверное, жить, будучи такой чувствительной.
— Ну и вот, — продолжала я, чтобы заполнить возникшую
паузу, — речь о том, что я же его любила... когда-то. Он был дерьмо
дерьмом, но довольно долго я любила его. А раз так, то почему сейчас я
ничего не чувствую? Я что, совсем бесчувственный человек?
— Вот уж нет, — возразила Грета сквозь слезы. — Просто сейчас
ты в ступоре, а в ступоре все чувства притуплены. Когда он пройдет, ты
почувствуешь, и еще как.
— И когда же, по-твоему, он пройдет, этот ступор? Я интересуюсь, потому
что хочу уже поставить на всем этом точку и жить дальше. Получается, что и
после смерти Джордж имеет надо мной власть. Висит на моей жизни тяжким
грузом. Куда ни повернусь, везде он и наше прошлое... — Поймав себя на
том, что фактически цитирую отца Грегори, я оборвала монолог, а потом все же
добавила: — Наверное, придется найти в себе хоть крупицу милосердия и...
простить его.
— Я понимаю, о чем ты, — сказала Молли, вскинув голову. —
Думаешь, получится?
— Понятия не имею, — хмыкнула я. — Я не знаю, можно ли
простить такое. К примеру, ты простила своего за все, что он натворил? И
будешь ли впредь прощать, если что?
— Впредь не знаю, но за прежнее... да, простила.
— И сколько тебе на это потребовалось времени?
— Пять лет.
— Пять лет! — Я воздела руки к Небесам. — Но Господи Боже
мой, я не хочу тратить на это целых пять лет! Я не так молода.
— У меня есть идея! — провозгласила Грета, поднимаясь из-за стола.
Территория палаточного лагеря была почти пустой (середина декабря в Теннеси
— не самое лучшее время для выездов на природу), так что места было сколько
угодно, только выбирай. Стоило приличного труда выгрузить из машины Молли
все, что мы с собой привезли: палатку, три спальных мешка, три надувных
подушки, дрова, провизию, Гольфа...
Еще были две коробки: одна Молли, другая моя.
Пока мы с Молли ставили палатку под снисходительным взглядом дога, Грета
разводила костер. Ее детство и юность прошли в диких местах Монтаны, так что
можно сказать, из нее получился настоящий первопроходец. К тому времени как
мы управились с раскладкой спальных мешков, сумрак и холод отступили перед
весело потрескивающим пламенем.
По дороге мы заезжали в
Уолмарт
, где я обзавелась плотной фланелевой
рубашкой, брюками, шерстяными носками и походными ботинками. В таком наряде
каждый ощущал бы единение с природой. Это ощущение не было чуждо и мне — до
определенной степени. К примеру, если бы к костру приблизился пусть даже
мелкий представитель этой самой природы, признаюсь, я с воплем укрылась бы
за Гольфом, так что на всякий случай сразу устроилась к нему поближе.
Тем временем Грета продолжала священнодействовать у костра: она извлекла из
наших запасов топлива груду мелких веточек и соорудила на периферии костра
что-то вроде вороньего гнезда. Сидя на бревнах, низким срубом окружавших
кострище, мы с Молли поглаживали Гольфа и наблюдали за ней.
Когда веточки задымились, Грета достала несколько штук и принялась махать
ими в воздухе — возможно, это был некий первопроходческий ритуал, во имя
языческих богов. Если она что-то и говорила, то треск костра и басовитый
собачий храп заглушали слова. Я полюбопытствовала у Молли, зачем нужен
сушняк.
— Это не сушняк, а сухая полынь, — хмыкнула та, глядя на Грету с
очевидной гордостью. — Она расчищает пути для позитивной энергии.
— Для чего, для чего? — Я не поверила своим ушам.
— Для позитивной энергии, — спокойно повторила Молли. —
Древнейший обряд американских индейцев, что-то вроде европейского курения
ладана.
— А она разве из аборигенов?
Вот уж не подумала бы. Хрупкая белокурая Грета скорее напоминала уроженку
Скандинавии.
— Совсем не обязательно быть аборигеном, чтобы верить в индейские
обряды, — пожала плечами Молли. — Все на свете в конечном счете —
вопрос веры.
Тем временем Грета переместилась на другую сторону костра и теперь почти не
была видна за пляшущими языками пламени.
— Чем она там занимается?
— Заклинает четыре стороны света. Это завершающая часть обряда, и когда
все будет сделано, зло не сможет нас потревожить.
—
...Закладка в соц.сетях
