Жанр: Любовные романы
Лучше не бывает
...выпивки, слишком мало сна и все такое прочее. И спасибо, что подбросили!
Из горла рванулось идиотское хихиканье. Я посильнее наступила правой ногой
на пальцы левой, чтобы прекратить дурацкое выступление. Что за идиотка!
Срам, да и только. Я позорно катилась с того верха, который одержала над
Уолтером, все дальше и дальше вниз.
— Ничего не понял, Ванда! — Голос с трудом пробился сквозь шум
помех. — Я уже в тоннеле, здесь очень плохой сигнал. Сейчас, только
развернусь и приеду.
Тишина.
Я положила телефон на столик и попятилась от него, как от гремучей змеи,
готовой ужалить в любой момент. Уж не знаю, откуда и почему, но я совершенно
точно знала, что потащу Уолтера Бриггса в постель, как только он переступит
порог. Это был тот самый жизненно важный момент, момент глобального решения,
последствия которого мне просто не дано было предвидеть, и оставалось лишь
гадать, буду я их просто стыдиться, как со Скорострелом, или мучительно
расхлебывать, как с Джорджем.
Что же делать? Что же делать?
Я бросилась в ванную — почистить зубы. По крайней мере в моих силах было
обеспечить себе свежее дыхание.
Уолтер не успел еще убрать палец с кнопки звонка, как я распахнула дверь на
всю ширь. Он вошел и бесшумно прикрыл дверь за собой. Я одарила его улыбкой.
Он улыбнулся в ответ, но как-то криво, словно одна половина рта не успевала
за другой. В его взгляде мне почудилось настороженное любопытство. Винить
его за это было трудно: я непредсказуема даже по своим собственным меркам.
Пауза затягивалась. Уолтер ждал объяснений, а я решительно не знала, с чего
начать. В конце концов заговорить пришлось ему:
— Вы же мне позвонили, правильно?
— Ага! — подтвердила я, прислушиваясь к некстати начавшемуся
головокружению.
Пошатнувшись, я ухватилась за плечо Уолтера — крепкое, очень приятное на
ощупь и, к моему великому удивлению, не каменно напряженное. Надо же, а мне-
то казалось, что деловой костюм приводит в боевую готовность. Я отдернула
руку, словно обжегшись. Нет, в самом деле, руку жгло, как от настоящего
ожога.
— Что с вами? — встревожено осведомился Уолтер.
Ох, знать бы это мне самой! Я чувствовала себя абсолютно сбитой с толку. И
между прочим, жутко на взводе. Если он еще раз улыбнется, я расплавлюсь,
просто растекусь в лужу у его ног, как снеговик по весне. Эдакая позорная
сдача без боя.
Уолтер осторожно взял меня за плечи и подвел к дивану.
— Сейчас!
Я молчала. Голос мне не повиновался, но внутренний вопил:
Дура, дура, дура
набитая!
Вернувшись со стаканом воды, Уолтер присел рядом на корточки, протянул
стакан мне, а потом поставил его, пустой, на журнальный столик.
— Ну как, получше? — спросил он с улыбкой, беря мою руку в свои.
Я могла в этот момент думать только о том, что он уйдет, а я снова останусь
одна в четырех
родных стенах
, если только немедленно не выдумаю предлога
удержать его. Медлить было нельзя, приходилось идти ва-банк. Я качнулась
вперед, и довольно удачно — так, что наши лица оказались вплотную и губы
соприкоснулись. Сперва это мало напоминало поцелуй, скорее неловкое
столкновение двух катящихся мячей в физкультурном зале, но момент, когда еще
можно было отодвинуться и извиниться, пришел и ушел, а поцелуй все длился.
Мы отстранились одновременно и долгую минуту смотрели друг на друга. В
глазах Уолтера были удивление и вопрос, который я истолковала так:
Неужели
это случилось и мой язык на самом деле только что побывал во рту данной
конкретной особы? Можно лив этом случае полагаться на свои инстинкты и
возможен ли — о Боже, сделай так, чтобы я не ошибался! — возможен ли
между нами... секс?
Я прямо-таки всей кожей ощущала, как между нами
зарождается и растет благословенное понимание...
Но Уолтер вдруг вскочил, и
благословенное понимание
разлетелось вдребезги.
Сначала он просто шагал туда-сюда по комнате, потом остановился передо мной
и выставил руки ладонями вперед, как бы защищаясь.
— Я вернулся совсем не за этим!
— Допустим, — буркнула я. — Что дальше?
— Я должен извиниться.
— Как это?! — Глаза у меня полезли на лоб. — За что?!
— Есть за что. — Он еще немного отодвинулся от меня, как от
зачумленной. — Знаете, как все это выглядит? Что под влиянием алкоголя
я позволил себе с вами лишнего!
Ну вот, именно то, что мне сейчас нужно, — джентльмен до кончиков
ногтей. Из моей груди рванулся тяжкий вздох.
— Не вы вернулись. Я вас позвала.
— Это верно, — согласился Уолтер, взвешивая мой довод.
— И я же полезла к вам с поцелуем.
Он досадливо повел плечами и отмахнулся: дескать, какая разница, кто к кому
полез, раз уж все равно этим кончилось. Я несколько воспрянула духом. Не так
часто в подобной ситуации вам возвращают на блюдечке хоть малую часть
чувства собственного достоинства. Поднявшись, я подступила ближе, в надежде,
что это поможет склеить разбитое понимание.
— Тогда в чем проблема?
— Ну...
Уолтер смотрел на диван, на журнальный столик, на пол у меня под ногами.
Куда угодно, только не в глаза. Я взяла его за подбородок и заставила
поднять взгляд. Мы улыбнулись друг другу. Я медленно облизнула губы. Его
полуприкрытые веки затрепетали, дыхание самую малость участилось. Я начала
расстегивать его рубашку. Рука Уолтера остановила мою как раз в тот момент,
когда я боролась с пуговкой
точки невозврата
.
— Довольно!
— Отчего же? — прошептала я и притянула его к себе. Он не стал
активно сопротивляться, но до поцелуя дело так и не дошло.
— Ванда! — Теперь уже он взял меня за плечи, увы, только для того,
чтобы удержать на расстоянии. — Я не хочу.
— Нуда, рассказывай!
Я опустила руку и безо всяких церемоний сграбастала явное свидетельство
того, что он не имеет ничего против. Уолтер с громким возгласом отскочил,
по-моему, шагов на пять. Поскольку квартирка моя невелика, при этом он
налетел спиной на стену и перекосил единственную в моем доме приличную
гравюру.
— Я что-то неправильно понимаю, так? — подойдя, процедила я и
начала гневно застегивать рубашку. — Придется принести извинения!
— Только не нужно обижаться...
Уолтер сделал попытку взять меня за руку, чего я, понятное дело, не
позволила.
— Я не обиделась! Я завелась! — Не сводя с Уолтера свирепого
взгляда, я покончила с пуговками, схватила валявшийся на диване пиджачок и
стала шарить по карманам в поисках сигарет. — Теперь мое возбуждение
находит выход в ярости! Где, черт возьми, эти сигареты?!
— Курить вредно.
— Вы мой адвокат, а не сожитель, так что нечего читать мораль! Сама как-
нибудь разберусь, что вредно, а что нет!
Сунув сигарету в зубы, я снова принялась шарить по карманам, теперь уже в
поисках зажигалки. Я не так много курю, но предпочитаю держать пачку
наготове, на всякий случай — к примеру, на случай жестокого унижения от
мужика, которого домогалась. Чтоб они все провалились!
— Ну извините, — примирительно сказал Уолтер. — Вы правы,
меня это не касается.
— Можно хоть узнать, в чем дело? — спросила я, яростно жуя
сигарету. — Может, вы голубой?
— Вот уж нет! — возмутился он и провел рукой по лбу. — Как неловко все получилось...
— Нет уж, выкладывайте, раз такое дело! — наступала я. — Вы
женаты? Не знаете, чего хотите? Пылаете жаждой мести к женщинам? Готовитесь
принять монашеский обет? Должна же, черт возьми, быть какая-то причина?!
Тут я наконец нащупала зажигалку и чисто автоматически бросилась к выходу на
балкон, потому что всегда курила там. Уолтер вышел следом, прикрыл за нами
дверь и ждал, когда я закурю.
— Ничего из того, что вы перечислили, — наконец заговорил он
вполголоса. — Просто это было... слишком внезапно.
— Внезапно. Ага. Понимаю.
Мы помолчали, наблюдая за тем, как голубая струйка дыма завивается в воздухе
в кольца, а потом тает, исчезая. Живу я, конечно, далеко не в лучшей части
города, но вид с балкона открывается великолепный. Мукомольный завод, как
обычно, дымил вовсю, и над ним стелилось белесое марево, похожее на дымку
перламутрового тумана. Казалось, что под его пологом дремлет сказочный
город, безупречно чистый, хрупкий и бесконечно прекрасный.
Молчание длилось до тех пор, пока почти догорела сигарета.
— Значит, судебный иск отменяется?
— Отменяется.
— Ну и хорошо.
Уолтер шагнул к двери. Остановился. Снова шагнул и снова помедлил. Я ждала,
опустошенная и безразличная.
— Знаете, я ведь...
И все. Я так и не узнала, что
ведь
, потому что Уолтер вышел, не сказав
больше ни слова.
Глава 3
Всю следующую неделю мы провели втроем: я, телевизор и Альберт — бутылка
шотландского виски марки
Шивас ригал
. Вообще-то я опустошила несколько
бутылок, но каждую называла Альбертом (если такой приемчик сработал с
хозяевами Лесси, почему бы ему не сработать со мной?).
Короче, я накачивалась виски и таращилась в телевизор. Упорно наблюдая
новости на
Фокс ньюс
, я чуть было не влилась в ряды республиканцев.
Переключившись на Си-эн-эн, чуть не пополнила собой ряды идиотов и сочла за
лучшее скакать с канала на канал, перемежая сценки из жизни животных
калейдоскопом заморской экзотики.
В пятницу, взглянув в зеркало, я пришла в ужас. Вот почему столько книг
написано о том, что нельзя подолгу оставаться в полутемном замкнутом
помещении, а главное, пить там в одиночку много дней подряд! Из зеркала на
меня смотрело жуткое создание с тупыми, налитыми кровью глазами и желтой,
как старый пергамент, кожей.
Даже огородное пугало выглядит симпатичнее.
В тот же день мне позвонила Фей Уиттл. Душка-милашка Фей с ее вечным
мне
так жаль, так жаль, что тебя чуть не разнесло на куски
и
как печально
лишить тебя последних грошей теперь, когда ты без работы
. Ну не то чтобы
совсем уж дословно, но в этом роде. Звонок не из тех, что лечат от
депрессии.
— Мне не удалось выручить ту сумму, на которую я надеялась!
Я почти слышала скрежет ее
Паркера
во время подписания бумаг в домике на
пляже.
— Я вполне здорова, Фей. Спасибо, что позвонила. Спохватившись, она
исторгла из груди вздох сочувствия, но продолжала гнуть свое:
— Адвокаты дорого обходятся, Ванда, ты сама знаешь. После всех выплат
я, можно сказать, остаюсь на нуле.
— Значит, мне причитается половина этого нуля.
— Но, Ванда! — Фей нервно хохотнула. — Ты ведь это не
всерьез, да? Какая половина? Вспомни, ведь на воздух взлетел мой бизнес,
дело моей жизни!
— Вместе с моей задницей. А ты, между прочим, в это время прохлаждалась
в ближайшем баре с молочным коктейлем в руке.
Эту маленькую деталь я выяснила совсем недавно и сгорала от желания бросить
Фей в лицо. Ради такого можно поступиться и причитающимися деньгами.
— Я не прохлаждалась! — взвизгнула она. — Я разменивала
деньги! У меня не было мелочи на звонок в газовую компанию!
Я бросила трубку, немного поразмыслила и отключила связь на
распределительном щитке. В ушах, словно по заказу, тут же зазвучала
проклятая мелодия, но я сделала телевизор погромче и пошла на кухню —
смотреть в распахнутый холодильник, что обычно делала в семь часов вечера.
Неделя была кошмарная. Не в настроении готовить и даже сервировать, я ела
преимущественно из банок и упаковок прямо на ходу, так что теперь
холодильник мог похвастаться только остатками клюквенного морса и баночкой
оливок с анчоусами, которые непонятно откуда там взялись (я решительно не
помнила, чтобы их покупала).
Покажи мне свои запасы продуктов — и я скажу,
кто ты
. На данный момент обо мне просто нечего было сказать.
Время, проведенное перед опустошенным холодильником, странным образом
всколыхнуло мою память. К примеру, я вспомнила Дебби Мэйн, соседку по
общежитию с первого курса, которая умела найти положительный момент
абсолютно во всем. Думаю, она бы сказала, что пустые полки — добрый знак.
Так сказать, чистая доска, и в моей власти вывести на ней новые письмена,
дать жизни новый толчок, отоварившись продуктами лучшего качества, известных
марок и за более высокую цену — то есть переоценить ценности. Что-нибудь в
этом роде.
Я представила, как с широченной улыбкой покупаю авокадо и карамболу... и
возненавидела Дебби всеми фибрами души.
Вообще-то я и раньше ее ненавидела, но втайне, а в общении с ней была
неизменно дружелюбной. Иначе было просто невозможно. Грубить таким людям —
все равно что пинать папу римского. Однако необходимость долгое время
терпеть присутствие Дебби, слушать ее и говорить с ней оставила след в моей
ранимой душе. Что-то вроде неизлечимого солнечного ожога.
Помнится, когда Майк Бенедетто дал мне отставку и при этом еще хотел
одолжить мою машину, чтобы взять Мэри Энн Шили на банкет своего
институтского
братства
, я впала в глубокую депрессию. Дебби неотлучно
находилась при мне, гладила по голове, подсовывала печенье и долдонила о
том, что депрессия имеет свои преимущества: это дно, с которого непременно
начинается путь наверх, к свету и радости. Не будь депрессии, нам не с чем
было бы сравнивать и жизнь казалась бы серой.
Невозможно по-настоящему оценить солнечный свет, если не знаешь, что такое
кромешная тьма
, — вещала она, а я лежала, жевала печенье и тихо ее
ненавидела, возможно, именно потому, что в ней просто нечего было
ненавидеть. Внешне она была хорошенькая, в общении ровная, в поступках
рассудительная. Изучала систему йогов. Дала обет не вступать в интимные
отношения до брака и, по-моему, никогда даже не чувствовала искушения его
нарушить. Иными словами, это была милая чудачка.
По самым последним сведениям, Дебби жила теперь в пасторальном предместье
Сиракьюса, штат Нью-Йорк, глубоко полноценной жизнью: домохозяйки, супруги
во всех отношениях приятного и преуспевающего человека; матери двух здоровых
мальчишек. Слушая общих знакомых, я улыбалась и ахала, но в душе знала, что
так не бывает. Наверняка где-нибудь в углу комода у нее припрятаны
наркотики, а когда дети в школе, а муж на работе, она развлекается с
садовником. Разумеется, это очень некрасиво с моей стороны, но так хоть
можно жить дальше.
И вот теперь, сидя на полу перед телевизором и баюкая в объятиях бутылку
виски, я думала о Дебби с каким-то новым чувством. В мою нетрезвую голову
впервые пришло, что Дебби может быть счастлива в полном смысле этого слова,
что ей удалось то, к чему впустую стремится столько людей, что она как-то
сумела вычислить формулу удачи и успеха и теперь пребывала там, куда мне и
таким, как я, не удалось достучаться. Что она на коне. И никогда не выпадет
из седла, не может выпасть в принципе.
Значит, оно возможно, возвышенное и прекрасное чувство принадлежности к миру
счастья и добра, и существуют некие пути в этот мир — в мир, о котором
твердят Опра и ей подобные!
Но тут на выбранном канале началось ток-шоу о людях, жизнь которых зашла в
тупик, и я опять вспомнила, что есть только один мир — мрачная дыра, доверху
набитая всевозможным дерьмом.
В субботу рано утром в дверь начали ломиться.
Это и в самом деле была несусветная рань для выходного дня. Восемь часов
утра.
— Ванда!
Дверь несколько заглушала голос, но он все равно был мне слышен, так как на
этот раз я отрубилась на коврике в прихожей.
— Ванда!
Дзинннь. Дзинннь. Бум-бум-бум.
— Да ну вас всех к такой-то матери... — пробормотала я в коврик,
однако стук продолжался и, между прочим, отдавался у меня в голове ударами
кузнечного молота. Повисая на дверной ручке, я кое-как поднялась на ноги и
приложилась к
глазку
.
Уолтер. Самое время.
Я отперла дверь, предварительно накинув цепочку, и вставила физиономию в
десятисантиметровую щель.
— Ну чего-о?!!.. — простонала я.
— Вы не поднимали трубку, — сказал Уолтер. Голос у него был
встревоженный, вид... не могу сказать: глаза у меня наотрез отказывались
открываться.
— Со мной все в порядке.
После короткой паузы послышалось резкое:
— Открой эту чертову дверь!
Одна из выгод политкорректности состоит в том, что можно добиваться
поразительных результатов, время от времени переходя на грубость. Я грублю
слишком часто, поэтому у меня этот фокус не срабатывает. В случае же с
Уолтером он сработал магически: я тут же сняла цепочку, отворила дверь и
отступила в сторону, давая дорогу. Он быстрее молнии влетел в квартиру,
схватил меня за плечи и внимательно оглядел:
— И это ты называешь
все в порядке
? Даты похожа на черта!
— Спасибо, ты очень любезен... — Я потащилась на кухню, мешком
осела на табурет и прижалась щекой к прохладной поверхности стола. — А
вообще, какого черта тебе здесь надо?..
— Ты не поднимала трубку.
— Нечего было звонить! — прокаркала я, как простуженная ворона.
В горле царила сушь, похлещи, чем в иной пустыне. Проклятый Альберт выжал
меня, как лимон.
Уолтер выключил на кухне свет и распахнул окно.
— Зачем это?
— Здесь не слишком приятно пахнет.
— Это от меня, — мрачно съязвила я. — Я не мылась пять дней.
После короткого молчания меня сграбастали в охапку и грубо поволокли — иначе
не скажешь. Опомнилась я под душем, между прочим, под ледяным. Я оказалась
там как была, то есть в пижаме.
— Мойся! — приказал Уолтер. — Я подожду в гостиной.
Пока мылась, я ругала его на чем свет стоит, но когда процесс подошел к
концу, была уже в состоянии оценить прелесть прикосновения чистой одежды к
свежевымытой коже. И не просто оценить. Я себя чувствовала заново рожденной,
как христианин после крещения.
В гостиной было отчасти прибрано и витал запах кофе. Уолтер пристраивал в
моечной машине последнюю тарелку. Из раковины не только исчезла гора грязной
посуды — сама раковина оказалась до блеска вычищенной.
— Спасибо...
Я сказала это так тихо, что усомнилась, достигла ли моя благодарность цели,
однако Уолтер ответил легким кивком. Прошелся по столешнице губкой, потом
бумажным полотенцем. Разлил кофе по кружкам и подтолкнул одну ко мне.
Придвинув табурет к столу, я уселась. Воцарилось молчание и длилось так
долго, что я начала изобретать какое-нибудь пустенькое замечание, просто
чтобы вступить в разговор.
— Я потерял жену...
От неожиданности я чуть не свалилась с табурета. Попробовала поймать взгляд
Уолтера, но тот упорно смотрел в кружку.
— То есть?
Моим первым осознанным чувством был стыд, и именно поэтому я приготовилась
изобразить бурное негодование. Всю свою взрослую жизнь я до смерти боялась
связаться с женатым и разбить семью. И вот, кажется, свершилось. А главное,
некого винить, кроме себя самой, — Уолтер сопротивлялся до последнего.
Я открыла рот, собираясь швырнуть ему в лицо гневные обвинения, но, к
счастью, не успела ничего сказать.
— Это случилось восемь лет назад. Ее сбила машина — по нелепой
случайности, — когда она шла на почту за каким-то заказным письмом.
Голос заметно дрогнул. До меня медленно, с натугой начало доходить. Сердце
упало, стыд сменился состраданием.
— Она была в коме восемь месяцев. — Уолтер поднял на меня
бесстрастный взгляд. — Я не вылезал из больницы, сидел у ее постели
днем и ночью. Доктора уверяли, что шансов никаких. Чтобы отключить систему
жизнеобеспечения, нужно согласие родных. Восемь месяцев... столько мне
потребовалось, чтобы принять решение, а потом не было дня, чтобы я о нем не
жалел.
Горло перехватило, чему я была только рада. Что можно сказать на такое?
Мне
очень жаль
или
Блин, вот дерьмо-то
? Это тот случай, когда любой вариант
неуместен. Мое сострадание нужно было Уолтеру, как прошлогодний снег. Да и я
сама тоже.
— Я не солгал, когда сказал, что мой клиент лежал в Хейстингской
больнице одновременно с тобой. И, проходя мимо твоей палаты, я
увидел... — он отпил кофе и беззвучно поставил кружку на стол, —
увидел, что ты совсем одна.
Я промолчала, зная, что позорно разревусь, стоит только открыть рот. В коме,
и никого у постели — вот уж действительно душераздирающее зрелище! Выходит,
он меня просто пожалел. Загадка разрешилась, но, ей-богу, уж лучше бы Уолтер
Бриггс оказался извращенцем, который шастает по палатам в поисках
возможности облапать бесчувственное тело. Во всяком случае, это было бы не
так мучительно для меня.
— Ее звали Мэгги.
Уолтер ловил мой взгляд, но теперь уже я занималась упорным изучением
содержимого своей кружки и жалела, что кружка слишком мала для того, чтобы в
ней можно было утопиться.
— Ванда! Не думай, что я пришел поплакаться тебе в жилетку, и не сочти
меня слабаком, который не способен оправиться от потери близкого человека.
Все дело в том, что я совершил ошибку, а за ошибки приходится платить.
О чем это он? О какой ошибке? Что вообще со мной связался? Что сидел со мной
в ресторане? Или что целовался со мной? А может, все, вместе взятое?
— Жизнь — это вечное крушение наших надежд... — прошептала я и
передернулась от неуместного пафоса этого заявления.
Уолтер пожал плечами и слегка улыбнулся. Сочувственно так. Как видно, решил,
что из нас двоих я куда больше заслуживаю жалости. А может, он с самого
начала жалел меня. Быть объектом жалости мужика в расцвете сил! Лучше уж
сыграть в ящик.
Он вдруг протянул руку. Я не отодвинулась, просто физически не могла. К моей
щеке прижалась ладонь — теплая, мягкая, живая. И буквально излучающая
энергию.
— Жизнь — это то, что мы сами из нее делаем.
С этим он ушел.
Минут двадцать я сидела, глядя перед собой, потом бросилась в ближайший бар
— купить молочный коктейль и газету с объявлениями.
С шумом потягивая через соломинку коктейль, я водила тупым концом красного
фломастера по строчкам раздела вакансий. Сборочный цех
Мазда
искал
контролера в отдел запчастей. Я заключила это в красный овал. В
зубоврачебный кабинет требовалась ассистентка. Я обвела и это. Я даже обвела
посредника для продажи новы
73-го года выпуска
, но тут же сообразила,
что не потяну.
Мысли мои блуждали, но все время возвращались к Уолтеру Бриггсу. Я не могла
забыть выражения его лица в тот момент, когда он говорил о жене. Нетрудно
было представить его склонившимся над ее неподвижным телом в больничной
палате. Я вообразила себе день их венчания: белое платье, свадебный торт,
счастливые лица. Как каждая история с трагическим концом, история их жизни
теперь представлялась сказочной, безупречной. Мое воображение наделило эту
пару всеми возможными достоинствами, и я убедила себя, что никто никогда не
любил друг друга так беззаветно, как Уолтер и Мэгги, никто не был так
привязан друг к другу и не жил в такой полной гармонии, как они. Разумеется,
это было не так. Скорее всего он вечно забывал вынести мусор, и это ее
невыносимо раздражало, а она... Ну, скажем, она обожала поп-корн и потом
ковыряла в зубах, за что он ее просто ненавидел...
Я заставила себя вернуться к объявлениям и просмотреть все сначала, уже как
следует. Фломастер снова заскользил по строчкам, готовый заключить в красный
овал вакансию, которая была бы просто создана для меня.
Делай хоть что-нибудь стоящее
.
И только. Вот такое было объявление.
Я уставилась на него с разинутым ртом.
Делай хоть что-нибудь стоящее
.
Кровь бросилась мне в голову. Кто бы он ни был, этот тип, он слишком о себе
возомнил!
Делай хоть что-нибудь стоящее
, ишь ты! В смысле, кто ничего
стоящего не делает, тот может удавиться, так, что ли? А что, позвольте
спросить, понимать под этим самым
стоящее
? Работу вообще? А если потерял
работу, ты уже никому на фиг не нужен? Тебе нет места под солнцем? Ну и
отлично! Как раз то, что требуется выброшенному за борт, — чтобы в него
тыкал пальцем какой-то надутый ублюдок, высмеивая его с помощью идиотских
объявлений в долбанных газетенках!
— Значит, делать хоть что-нибудь стоящее, да, гад ползучий? —
процедила я, трясясь от ярости. — Я тебе покажу
стоящее
! Я теб
...Закладка в соц.сетях
