Жанр: Любовные романы
Червонный король
...получал за свои картины гроши, это
потом он стал известным. А сначала за них практически ничего не платили, и
они как бы копили в себе цену искусства.
Я не видела ни единой черточки Виктора, лишь чувствовала жар его тела. Он
молчал, а я поймала себя на мысли о том, как странно в темноте заниматься
разговором об искусстве, сгорая от желания! На какое-то мгновение я тоже
затихла, испугавшись неуместности своих рассуждений, но по напряженному
дыханию Виктора я радостно поняла, что для него в эту минуту гораздо важнее
услышать от меня то, что я думаю про Пикассо и Маршана, нежели просто по-
человечески внять голосу физиологии, как давно бы поступил Анри, да и любой
из знакомых мне мужчин.
И это даже хорошо, что сейчас вокруг нас темнота, потому что она убирает все
лишнее, она освобождает и одновременно изолирует, лишая всего внешнего. В
темноте каждый такой, какой он есть, и очень одинокий. Но сейчас, именно это-
то и было самым удивительным, я была не одинока, я была с ним вместе.
Подаренное темнотой уединение, а вовсе не одиночество, принадлежало нам
обоим. Я никогда не думала, что
одиночество вдвоем
не литературная
метафора, а оно возможно, но еще меньше я подозревала, что оно столь
изысканно простодушно.
— То есть Пикассо наработал не только на себя, — уже не стесняясь
показаться наивной, объяснила я, — но еще и на тех, кто сможет сделать
что-то на эти как бы сэкономленные им деньги. Эти деньги с самого начала
принадлежали искусству, и Маршан, если он действительно решится на такой
жест, всего лишь честно вернет искусству то, что принадлежит искусству по
праву.
— Потрясающе, Софи! Я чувствовал, что отталкиваться нужно именно от
интересов искусства, а не от Маршана с его стремлением увековечить себя!
— Конечно, на искусстве Маршан заработал столько, что с его стороны
вполне уместно вернуть хотя бы крохи.
— Вернуть, вернуть, именно вернуть...
— Виктор. — В полной темноте я на ощупь погладила его по лицу,
признаться, опасаясь попасть ему в глаз.
— Ты удивительно умная, Софи. — Он ловко перехватил мою руку и
поцеловал кончики пальцев. , — Кажется, кто-то пожелал мне
спокойной
ночи
.
— Понятия не имею, кто это был.
Виктор приподнялся на локте и зажег ночник. Я зажмурилась.
— Выключи. Нет, сначала дай мне попить, а потом выключи.
— В обмен на твое платье.
— Шантажист. Снимай. — Я подняла руки над головой. — Только
расстегни на спине молнию.
— Сейчас, миледи. — Он прижал меня к себе, и, как бы несмело целуя
мою шею, ловко расстегнул молнию и крючки бюстгальтера под ней, и тут же с
проворностью фокусника освободил меня не только от платья, но и от всего
остального. — Замечательно. — Виктор придирчиво осмотрел то, что
получилось, как художник свою картину. — Очень красиво, когда на
женщине только украшения и ничего лишнего.
— Ты дашь мне воды?
На свет появилась опять полная бутылка. Он открыл ее и отдал мне.
— У тебя там склад?
— Источник. Знаешь, к этим серьгам тебе бы пошло и такое же колье.
Жаль, что его нет.
Есть!
— чуть не вырвалось у меня, но я сделала еще один глоток и вернула
бутылку, подумав, что такой бредовой ночи у меня не было в жизни: болтаем не
пойми о чем, оба голые, оба на взводе, а
до дела
никак не доберемся!
— Выключать свет? — спросил Виктор.
— Ты любишь без света?
— Нет, при свете я люблю тебя больше. — Он придвинулся совсем
близко. — Ты не рассуждаешь про лестницу Маршана и про искусство.
— Теперь будешь рассуждать ты?
— Софи, ты наговорила такого! Теперь у меня в голове вертится идея, но
я никак не могу поймать ее.
— У меня который день вертится лестница Маршана... — Зачем я это
сказала! Она с десятикратной энергией влезла во все мои мысли. — А я же
ничего! — продекларировала я назло ей. — Давай, Виктор, быстро
целуй меня!
— Хватит командовать!
Тем не менее мы наконец-то начали целоваться; бабочки забились в животе,
закружилась голова, я с удовольствием закрыла глаза, а когда их открыла,
чтобы перевести дыхание, вокруг опять была темнота и мое привидение...
— Зачем ты выключил свет?
— Молчи! Темнота — это тайна.
Губы Виктора были немножко шершавыми, но очень горячими и умелыми, а его
руки!..
Его руки одновременно оказывались повсюду, сводя с ума каждую клеточку моего
тела, и каким-то образом даже заставляли лестницу разбираться по ступенькам
и одновременно утончали окружающие ее колонны, которые постепенно исчезли
где-то в сияющей голубизне, а я, утратив ощущение времени, верха, низа,
земного притяжения, жизни, смерти, собственного естества, забыв названия
цветов и звуков, месяцев и дней, вдруг, как на экране монитора, на фоне этой
сияющей голубизны увидела мастерский, точно выверенный чертеж знакомого мне
до боли Маршанова дома, где на месте парадного зала было три этажа и три
стройных лестницы с тонкими поблескивающими никелем перилами и прозрачными
ступенями, соединяющими их! А через стеклянные плиты лились хрустальные
потоки света!
И я бесплотно скользнула в них и закричала от счастья обретенной свободы!..
Глава 13, в которой я зажгла ночник
— Виктор! Виктор! — Я нашарила у изголовья выключатель и зажгла
ночник. — Виктор, ты меня слышишь?
Он тяжело поднял с моей груди взлохмаченную голову и, глядя на меня
совершенно безумными глазами, радостно произнес:
— Вернуть, Софи, вернуть!
Наверное, еще не пришел в себя, подумала я и как можно мягче, хотя от
нетерпения у меня зудели ладони, спросила:
— Виктор, у тебя есть бумага и карандаш?
Он непонимающе посмотрел мимо и сел на кровати, обеими руками откидывая со
лба спутанные волосы и почесывая в затылке.
— Виктор, ты был великолепен! — Кажется, именно этой фразы он ждет
от меня, а я про нее забыла.
— Софи, я пойду немножко поработаю, — сообщил Виктор неожиданно
будничным тоном, встал и как был в чем мать родила направился куда-то, не
отреагировав ни на мою просьбу, ни на комплимент.
— Подожди, Виктор! — Я бросилась за ним, неуклюже заворачиваясь в
простыню. — Мне срочно нужны бумага и карандаш, пока я ничего не
забыла! Куда ты идешь?
— В кабинет. Спи! Чего тебе надо?
— Бумагу и карандаш! И не разговаривай со мной таким тоном!
Он поморщился, снова поправил волосы пятерней, взял меня за руку и сказал:
— Пойдем, только молчи, Софи. Ты меня сбиваешь!
— А ты меня нет? Дома я давно бы уже сидела за компьютером! А тут все
придется рисовать самой! У тебя же наверняка нет проектировочной программы!
— Да помолчи ты! Сколько можно просить? — Виктор открыл какую-то
дверь, как обычно не до конца, протиснулся в нее и щелкнул выключателем.
— Ну и бардак для такого чистюли!
— Заткнись! — Он сел за стол и включил компьютер. — Вон
бумага, карандаши сама найдешь где-нибудь. И ради всего святого, —
Виктор обернулся и прижал руки к груди, — не мешай!
Я примостилась в кресле с пачкой бумаги на коленях и от нетерпения и страха
забыть увиденное сразу сломала карандаш. Ничего! Я прихватила еще полдюжины
и все найденные среди завалов Виктора фломастеры и ручки. Конечно, на
компьютере все было бы значительно быстрее и удобнее...
Рука сама собой привычно скользила по бумаге, криво, косо, неважно! Главное,
не упустить ничего, а потом программа сама рассчитает все расстояния, углы и
разновеликие длины.
Как же раньше мне не приходило в голову уменьшить высоту зала, отдав часть
пространства третьему жилому этажу! Пусть окна спален тоже смотрят на клумбу
и на дорожки подъезда, а для поражения воображения гостей и собственно
выставки домашней коллекции вполне достаточно двух этажей, один из которых
будет образовывать эдакую внутреннюю террасу, а три прозрачные изящные
лесенки и соединят ее с этажом первым.
Но откуда же тогда литься дневному свету, если над залом теперь спальни? Как
это откуда?
Из окон! Но тогда нужно менять фасад, а Маршан не хотел его трогать... А у
меня есть глухие и, главное, пустые торцевые стены! Что мешает мне сделать
их частично стеклянными?..
— Ты всегда так? — неожиданно спросил Виктор, я даже вздрогнула от
его голоса.
— Ты о чем? — И едва удержалась от смеха: за столом у компьютера
сидел голый человек и закладывал бумагу в принтер!
— Ты о чем-то думаешь и думаешь, а потом вдруг во время секса — как
вспышка: хоп! И готовенькое решение в твоей голове!
— Не всегда, но достаточно часто, если проблема серьезная и
секс, — я подправила форму окна на торце здания, — скажем так,
удачный.
— Надо же, а я считал, что это только я такой ненормальный. —
Принтер ожил и принялся старательно втягивать лист бумаги.
— А я была уверена, что только я! — Я как будто посмотрела на себя
со стороны: я ведь наверняка выгляжу не менее курьезно, чем он сейчас, когда
голышом выскакиваю из постели и бросаюсь к компьютеру. — Я спрашивала у
своих однокурсниц, с ними не бывает такого.
— Ну и как к этому относится твой так называемый жених?
— А твои так называемые знакомые замужние дамы?
— Слушай, Софи, а мне нравится, что ты ревнуешь!
— Я не ревную, мне действительно интересно, как к этому относятся твои
женщины? У меня, например, из-за этого до Анри всегда были проблемы.
— Я уже догадался, что его зовут именно Анри, постарайся больше не
напоминать, в отличие от тебя я вправду ревную.
— В отличие от тебя Анри никогда не огрызается и по первой моей просьбе
делает сок из апельсинов.
— Софи, а что, если я начну сравнивать тебя с другими женщинами?
— Сколько угодно! Все равно все будет в мою пользу! Хочешь знать
почему? Потому что я такая же, как и ты! И мне, как и тебе, вот это, —
я потрясла набросками, — дороже всего остального, и мне плевать, что
там подумает мой партнер, когда я после интима займусь творчеством!
— Ты чего так завелась? Я разве не понимаю, что гениальные идеи нужно
срочно закреплять на бумаге?! Это же хорошо, что нас осенило одновременно!
Хочешь выпить за это?
— Хочу. Соку!
— Дался тебе этот сок! Пойдем, — Виктор встал и потянул меня за
руку, — там полно вина.
Я отвела глаза и невольно поправила на себе шелковую эстетскую простыню,
меня все-таки смущала его абсолютная нагота и особенно мгновенно возникшее
от прикосновения ко мне состояние полной боевой готовности.
— Ну что еще, Софи? Пошли скорее!
— А здесь... Здесь нельзя? — Я погладила его по мускулистому
бедру.
— Не придумывай, Софи! Это кабинет!
— В кабинете нельзя, в гостиной нельзя...
— Да идем же! — Виктор бесцеремонно выдернул меня из кресла, листы
с эскизами скользнули на пол, я едва успела удержать на плечах
простыню. — Нельзя, для этого есть спальня!
— Зануда!
Мы уже опрометью выскочили в коридор, хлопнув дверью кабинета, однако Виктор
нашел нужным задержаться, чтобы проверить, закрылась ли она надлежащим
образом, и опять поторопил меня с такой горячностью, как если бы мы
опаздывали на самолет, причем виновата была я.
Чуть ли не бегом мы ворвались в спальню, и по логике вещей должны были бы
тут же оказаться в постели. Ничего подобного! Виктор бесстрастно попросил
меня вернуть простыню на кровать, а сам извлек откуда-то причудливые фужеры,
бутылку вина, штопор и, словно забыв о своей повышенной готовности, не спеша
выдернул пробку, плеснул несколько капель в один из фужеров, с видом
дегустатора снял пробу и только затем принялся аккуратно наполнять их вином,
В голубоватом свете ночника оно казалось густым и лиловым.
— Урожай восемьдесят третьего года. — Он протянул мне
фужер. — Очень рекомендую.
— Я больше люблю белое, — с вызовом сказала я. Я давно уже привела
в порядок постель и забралась под одеяло. Бабочки обиженно роняли с крылышек
отяжелевшую пыльцу. — И сухое!
— Это достаточно сухое!
— А по виду — ликер или кагор!
— Ты хоть когда-нибудь можешь не спорить?
Держи!
Вино действительно оказалось сухим и немного терпким. Поверх бокала я
видела, как Виктор, пригубив свой фужер, вертит его в руках и внимательно
смотрит на меня, определенно ожидая восторгов по поводу напитка.
Я выпила все до капельки и попросила:
— Налей еще!
— Понравилось?
— Пить очень хочется.
На самом же деле я вполне утолила жажду, а налить попросила скорее из
любопытства: мне было очень интересно, как долго Виктор еще будет оставаться
в готовности, не предпринимая никаких естественных для мужской готовности
действий?
— Как скажете, миледи.
Он улыбнулся и выполнил мою просьбу. Готовность не изменилась ни на йоту! Я
выпила и потребовала еще.
— Если ты собралась меня изводить, учти, у меня большая коллекция.
— Ты же говорил, что не держишь спиртного дома! — После приличной
порции вина мои бабочки заметно активизировались.
— Это не спиртное, это коллекция!
— Значит, днем — коллекция, а спиртное — ночью? Ты сноб!
— А ты! Ты! Ты... — Он не договорил, а вихрем налетел на меня. Или
этот вихрь завертелся во мне от его губ, рук, дыхания, спутанных волос, от
горячей тяжести мужского тела?.. — Ты спорщица! — Виктор на
секунду оторвался от моих губ, зачем-то языком облизнул свои. — Ты
самая ужасная, неисправимая спорщица!
И опять все закружилось, запульсировало, заликовало и засверкало!
Он был во мне, я была в нем, как эти самые изогнутые рыбками
инь
и
янь
на картинке в энциклопедии... А что, если окна в доме Маршана тоже будут в
виде этого эротического древнего символа? Нет, нет, никаких кривых линий,
только симметрия и ощущение простора, именно такого простора и свободно
полета, как сейчас... А
инь
и
янь
переплетутся в рисунке наборного пола,
чтобы ничто не отвлекало от картин! Белое или размыто-серебряно-голубое...
Или ампирная интимность теплой матовой терракоты?..
— Софи, скажи... Скажи, как ты хочешь? — Виктор вдруг застыл, не
разжимая объятий. Самое сокровенное, что ты хочешь...
— Я хочу уснуть... Вот так, внутри друг друга...
Меня обволакивал дивный покой неспешного наслаждения, темно-синие бархатно-
чувственные тона.
Странные повизгивающие звуки и шепот Виктора:
— Софи! Проснись, пожалуйста! Мне нужно вставать!
Я нехотя открыла глаза. Ночник по-прежнему слабо освещал тонувшие в темноте
предметы, а мы с Виктором крепко обнимали друг друга, как эти самые
символические
инь
и
янь
, причем я вполне определенно чувствовала внутри
себя всю ту же готовность Виктора к любовным подвигам. А где-то за дверью
поскуливал и скребся щенок. Я зевнула и потянулась, высвобождая из-под
Виктора руки — странно, они почти не затекли от не особенно удобной для сна
позы.
— Зачем ты меня разбудил? Ночь еще, давай спать.
— Нужно сводить на прогулку Шено. И потом, давно утро.
— Так темно же.
— Здесь глухие занавеси, на самом деле уже десять.
Он вытащил из-под подушки часы, они показывали начало одиннадцатого. Я
совершенно не могла припомнить, когда он их положил туда, ведь я же
перестилала постель.
— Ты чудо! — с неожиданным восторгом сказал Виктор, воодушевляя
моих бабочек. — Я сам всегда мечтал уснуть вот так, как ты говоришь,
внутри друг друга
. Но всегда все женщины хотели апогея, — неуместно
добавил он.
— Все мужчины тоже, — не более уместно вырвалось у меня.
— Да дураки они! Нам с тобой они не указ!
Мы нашли друг друга!
Он жизнерадостно поцеловал мой лоб, скользнул губами к вискам, руками
притягивая к себе мою голову, и необходимость апогея обрушилась на нас
майской грозой. И все произошло захватывающе и феерически мгновенно,
незатейливо, но до того удачно, что я расплакалась от забившихся во всех
атомах моего существа счастливых мотыльков...
— Софи, но сейчас-то что не так? — переполошился Виктор.
— Все хорошо, — всхлипнула я. — Иди гуляй с собакой.
— Ты всегда ревешь, если не родится идея?
— Нет, в первый раз... Мне нужен платок. Где моя сумочка?
— Сейчас. — Виктор поднялся, подошел к окну и распахнул шторы.
Ночник сразу потускнел, на улице светило солнце. — А погодка-то! —
Он распахнул шкаф и извлек оттуда вельветовые брюки и какую-то
рубаху. — Только не реви, как динозавр, терпеть не могу.
— А я терпеть не могу, когда меня будят. — Я обвела взглядом
спальню. — Какой же ты пижон! Аквариум во всю стену! Ореховая мебель!
Дашь ты мне носовой платок?
— Держи. — Виктор швырнул в меня огромное махровое
полотенце. — Где ванная, знаешь.
И не особенно залеживайся там, я вернусь скоро. И кофе свари к моему
приходу.
Я хотела сделать ему замечание по поводу безобразного тона, неподобающего
после ночи любви, но Виктор, беспечно бросив:
— Пока, любимая! — послал воздушный поцелуй и скрылся в коридоре.
Я услышала, как он сказал Шено:
— Потерпи, потерпи, бедолага. Скорее бы объявился твой хозяин.
— Виктор! Купи сигареты! — крикнула я.
— Даже слово забудь! — отозвался он. — Иначе разлюблю!
Хлопнула входная дверь.
До чего же наглый, самоуверенный, самовлюбленный тип! — подумала я.
Впрочем, следовало бы признаться, что курить мне не хотелось вовсе, и это
было странно, как и то, что во всем моем организме, даже во рту, после
вчерашнего неумеренного питья и обжорства была удивительная легкость и
свежесть!
Может, и правда не обижаться на его ежеминутную смену настроения и сварить
ему кофе?
Он ведь в сущности славный парень. Ну, не без причуд, зато добрый, щедрый...
Я полюбовалась на кольцо, потрогала серьги и наклонилась за своей валяющейся
на полу одеждой.
Выходное платье было безнадежно испорчено жуткими зацепками и просто дырами
от когтей Шено. Колготки хранили те же щенячьи следы и годились разве на то,
чтобы отнести их к ближайшему мусорному ведру.
Ладно, я отправилась в ванную, платье прикроет плащ, и с голыми ногами я не
замерзну в машине, должен же Виктор по-джентльменски доставить меня домой,
грустно утешала я себя, чувствуя, как стремительно события прошедших суток
поворачиваются ко мне оборотной стороной и эта оборотная сторона оказывается
неприглядной и отвратительной.
Я встала под душ, из суеверного страха не сняв серьги и кольцо. Что с ними
будет? Они же золотые. А я? Я-то совсем не золотая... На что я рассчитывала,
когда позволила себе увлечься Виктором? Разведать про
замужнюю даму
,
которая продала ему вещи моей семьи? Наивно и глупо, особенно если учесть,
что я всю ночь отдавалась ему. Ну и с какими глазами я теперь сообщу
полиции, что сервиз находится у Виктора? Но ведь я обязана это сделать! Это
моя фамильная реликвия!
Вот уж позлорадствуют его коллеги, когда выяснится, что Виктор купил
краденый сервиз! Они видели меня и то, как он относится ко мне. А я вдруг
выведу его на чистую воду!
Может, и остальные
экспонаты
его
коллекции
краденые...
Да какое мне дело до мнения его коллег, в конце-то концов! Ну переспали, ну
с кем не бывает! Это же еще ничего не значит! У меня есть Анри! Нет у меня
никакого Анри, я его так обидела... А вдруг Анри простил меня, передумал и
вернется? Или позвонит хотя бы, чтобы выяснить мое настроение...
— Ты тут не утонула, утка? — в ванную лукаво заглянул
Виктор. — Вылезай, я сварил кофе!
У-у-у, какая ты красивая, когда мокрая! — В старой рубахе и в
бесформенных брюках он походил на возмужавшего, но не повзрослевшего
Гавроша.
— Ты уже вернулся?
— Сто лет назад! И Шено покормил, и подредактировал свой ночной опус.
Хочешь, я принесу кофе сюда и мы будем пить его, сидя в ванне?
— Не придумывай, я уже помылась. Ты отвезешь меня домой?
— Ни в коем случае! — Виктор скинул обувь и, ухватившись обеими
руками за мою талию, прямо в одежде полез ко мне под душ. — Что ты там
забыла? — И поцеловал мою грудь. — Восхитительно!
— Ты ненормальный! Отстань!
— А ты нормальная? Ты такая же, как и я4 Мы вместе! — Он плюхнулся
в ванну, увлекая меня за собой. — Нам никто больше не нужен!
— Надо было обязательно лезть сюда в одежде? — спросила я после продолжительного поцелуя.
— Если бы ты предусмотрительно набрала воды, а не стояла под душем, как
бедная родственница... — Очередной поцелуй получился еще более
продолжительным и страстным. — Могла бы помочь мне раздеться!
— Ты же делаешь это только в спальне!
— Иногда не мешает и творческий подход!
Но если ты настаиваешь... — Виктор подхватил меня на руки и потащил в
спальню, боком двигаясь по коридору и оставляя за собой лужи воды. — В
спальне так в спальне!
— Мы же все замочим! — Мы упали в постель. — Ты точно
ненормальный!
— Это не единственный мой недостаток! Мокрая одежда Виктора полетела на
пол. — Но он не мешает мне любить тебя!
И тут зазвонил телефон. Почему-то наличие телефона в спальне я заметила
только сейчас, а он преспокойно висел между светильниками над изголовьем,
похоже, со дня сотворения мира.
Виктор, недовольно кряхтя, приподнялся на локте и заученным движением снял
трубку.
— Да, слушаю! Доброе утро, патрон. Да, были.
Нет, не смотрел. Нет, не нарочно, ну зачем ты так думаешь... Хорошо, сейчас
приеду монтировать. Да брось ты, какие еще колдуны! Это пьяный бред, у меня
есть настоящее предложение.
Нисколько я не интригую. Патрон, не переживай, я уже набросал кое-что. Да,
ночью. Ты же знаешь, все ко мне приходит ночью. Патрон, это потрясающая
девушка! У нас нет никаких разногласий, творчество — превыше всего!
Мне совсем не нравилось то, что он обсуждает меня с каким-то посторонним
человеком, причем в достаточно интимный и деликатный момент! Я попыталась
освободиться от его объятий, но Виктор прижал меня к себе еще сильнее.
— Патрон! Она сама такая же! Честно! Она тоже что-то там записывала
после всего! — страстно, как если бы от моих качеств зависела его
зарплата, убеждал Виктор своего патрона, успевая во время ответных реплик
целовать меня. — Ну я не вру! Честное слово! Ты бы видел, какая она к
тому же красивая!
— Хватит, Виктор! — не выдержала я. — Достаточно! — И,
изловчившись, нажала на рычаги телефона.
— Ты в своем уме? — Он принялся набирать номер. — Я же
разговариваю с шефом!
— Вам больше не о чем потрепаться? А я не лошадь, чтобы обсуждать меня,
тем более в моем присутствии! — Я оттолкнула Виктора и встала с
постели. Как постыдно я опять позволила себе поддаться на его разбойничьи
чары!
— Ляг сейчас же! — Он потянулся ко мне, но телефон уже соединил
его с шефом, а я отошла подальше и начала одеваться. — Извини, патрон,
нажал ухом на кнопку. Хорошо, хорошо! Я сейчас приеду. Ты еще не успеешь
отсмотреть материал... Ты уже отсмотрел? Монтируешь? Значит, не успеешь
смонтировать, как я предстану перед вашей светлостью! Конечно, привезу все
свои записи! Пока. — Виктор повесил трубку и поманил меня обеими
руками, по-собачьи склонив голову набок. — Софи, иди ко мне!
— Хватит, Виктор. Одевайся и отвези меня домой. Тебя ждет патрон.
— Софи, он будет монтировать еще сто лет.
Иди ко мне.
— Нет.
— Софи, я тебя люблю.
— А я тебя — нет. Ты болтун и сплетник.
— Софи. — Виктор встал с постели и подбирался ко мне, как лиса к
...Закладка в соц.сетях
